home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

Что происходило в Турнельском дворце

Лесдигьер и Шомберг покинули Сите, проехали по мосту Богоматери и направились в сторону Бастилии, куда уже отовсюду стекался народ.

— Королева весь этот месяц проводит в балах и празднествах. Недавно двор прибыл из Фонтенбло, где тоже, кажется, кого-то женили.

— Королева устала от забот, — ответил Лесдигьер, — ей просто хочется сбросить с себя этот груз, давивший на нее больше двух лет.

— Но нельзя не заметить при этом пассивности и меланхолии, — возразил ему на это Шомберг.

— И ты знаешь настоящую причину этого?

— Нет ничего проще: королева влюблена, — Влюблена? В кого же?

— Ты совсем перестал бывать при дворе, Франсуа. Она влюблена в Линьяка.

— Да, да, помнится, ты что-то говорил об этом. И он уже зарекомендовал себя с наихудшей стороны, — сказал Лесдигьер, зевая.

— Двор давно уже не видел таких мерзавцев. Виртуозно владеет оружием и, пользуясь этим, дерется чуть ли не по три раза в день. Причем причины для ссоры настолько пустячные, что о них и говорить неудобно.

— Шомберг, мне это неинтересно.

— Нет, ты послушай! Однажды он вызвал на поединок Ламбурье только из-за того, что у виконта носки туфель блестели ярче, чем у него. И убил его.

— Вот скотина!

— У Ла Бовре ему не понравился покрой плаща, а от Субиза пахло луком.

— Жан де Субиз? Гугенот, любимец адмирала Колиньи, который вместе с Дюраном де Виллеганьоном плавал в страны Нового Света и способствовал освоению новых земель для Франции?

— Он самый.

— Черт возьми, да этот Линьяк настоящий мерзавец! Не мешало бы поучить его хорошим манерам.

— Верно, но такого человека еще не нашлось. А несколько дней назад он убил собаку. Даже двух.

Лесдигьер резко осадил коня:

— Какую собаку?

— Коричневая, с белым ухом.

— С белым ухом? Постой!.. Уж не была ли она с коротким хвостом? И с подпаленным левым боком?!

— Сам не видел, но говорили, что именно так. А в чем дело?

— Шомберг! Это был мой Брюн!!!

— Как! Твой Брюн? Но ведь он живет при дворце Монморанси!

— Жил, хочешь ты сказать… За несколько дней до моего приезда Брюн убежал и стал рыскать по городу. Помнишь, я ведь говорил тебе?.. Где я только ни искал его — все было тщетно, — продолжал Лесдигьер. — Мне говорили, что видели его то близ Лувра, то у дворца коннетабля, то на ступеньках отеля Савуази…

Шомберг положил ему руку на плечо:

— Он искал тебя, Франсуа.

— Бедный верный пес… — горько покачал головой Лесдигьер. — Нет на свете существа преданнее собаки, Шомберг… Человек предаст, собака — никогда… Но как это случилось? И откуда ты узнал?

— Он сам рассказывал об этом в кругу придворных.

— Что же он рассказал?

— Как-то он проходил близ Центрального рынка и увидел двух больших коричневых собак. Они мирно лежали и грелись на солнышке. Кобель и сука. Поравнявшись с ними, Линьяк громко выругался, плюнул и попал на морду суке. Она зарычала, а он пнул ее сапогом. Тут кобель вскочил и бросился на Линьяка. Пока тот вынимал шпагу из ножен, кобель прокусил ему сапог и поранил ногу. Но… тут же поплатился за это. Линьяк вонзил клинок ему в шею, проткнув бедное животное насквозь. Несчастный пес так и издох, не издав ни звука и не разжимая челюстей. Тогда его подруга бросилась на Линьяка и вцепилась ему в ляжку. Он убил и ее несколькими ударами кинжала.

Лесдигьер застыл, пораженный ужасным рассказом.

В считанные мгновения он вспомнил и живо представил себе все: как они впервые встретились на одной из улиц Парижа и он назвал собаку Брюном, как пес самоотверженно дрался с торговцами, спасая ему жизнь. Во время путешествия по Франции Брюн неотлучно находился при нем, ревниво охраняя покой или сон Лесдигьера. А потом, оставшись один и затосковав, он отправился разыскивать своего хозяина, но, не найдя, встретил свою подругу. Нагулявшись, они мирно устроились на травке. Это было их последнее свидание. И тут на беду мимо проходил человек, который со всего маху пнул его подругу острым сапогом… Этого Брюн стерпеть не мог. Это все равно как если бы кто-то посмел обидеть его хозяина. И он бросился на обидчика…

…Лесдигьер чувствовал, как непрошеный комок подкатывает к горлу. Он не мог сдержать слез.

— Бедный Брюн… Шомберг, я потерял лучшего друга… — Лесдигьер сжал челюсти так, что они захрустели, и, не разжимая зубов, процедил: — Ты покажешь мне этого Линьяка, Шомберг! И сегодня же!

Шомберг кивнул, но счел нужным предупредить:

— С недавнего времени они повсюду ходят вдвоем, Линьяк и Вильконен. Вызвав одного, ты нарвешься и на другого. Линьяк обучает своего дружка искусству боя, и теперь к ним боятся подходить даже те, кто раньше слыл великолепным бойцом.

— Бог нас рассудит, Шомберг. И да воздастся неправому по заслугам его.

Вскоре они подъехали к Турнельскому замку [77], этому детищу Средневековья, разрушенному впоследствии вымирающими Валуа. Ныне дворец доживал свои последние дни. Карл IX унесет его с собой в могилу, лишив город величественного памятника готической архитектуры и оставив вместо него лишь пустырь, который вскоре зарастет бурьяном и будет служить местом для дуэлей, лошадиных торгов и тайных свиданий.

С виду замок напоминал как бы корону, над обручем которой возвышались, будто грозные стражи в полном вооружении, многочисленные мрачные островерхие башни с высокими шпилями; такие возводили века четыре тому назад при Филиппе Августе. В центре этой короны — сердце: сам замок с разноцветными стрельчатыми окнами, витыми, прямоугольными и круглыми башенками и зубчатой оградой, опоясывающей каждую часть здания в несколько этажей. Во дворе позади дворца располагалось ристалище для игр и конных турниров, излюбленных развлечений королей, за ним были небольшое поле, сад и огород, справа от которых, вплоть до самой городской стены, простирались королевские парки и сады, тянувшиеся от ворот Сент-Антуан до конца улицы Вьей-рю-де-Тампль, упирающейся в зубчатую стену. Слева от дворца стояла церковь с колоколенками, увенчанными острыми шпилями, и часовней, тут же находились дворовые постройки, колодец и конюшня. Фасадом Турнельский замок выходил на площадь перед Бастилией. Прямо напротив дворца располагались особняк графа Д'Этамп и дворец Сен-Поль, детище Раймона дю Тампля, бывшая резиденция французских королей, которую называли Отелем Веселых Потех. Впоследствии в отстроенных на месте разрушенного Турнельского замка домах будут проживать Ришелье и Корнель [78]. А еще два столетия спустя это место прославится такими знаменитыми жильцами, как Гюго [79]и Готье [80].

Итак, в этот день должен был состояться торжественный обед во дворце Сен-Поль, а затем бал в замке Ла Турнель в честь бракосочетания губернатора Лионне Жака Савойского герцога Немурского с принцессой Феррарской Анной Д'Эсте.

К полудню приглашенные на торжество собрались в зале для пиршеств и уселись за столы, столь обильно сервированные всевозможной снедью и винами, что вместо двухсот человек здесь, наверное, можно было накормить едва ли не половину Парижа. Обед прошел в здравицах, шумных возлияниях, шутках и песнях во славу новобрачных. Вскоре зал опустел, и придворные стали перебираться во дворец Ла Турнель, где должен был начаться бал. В ожидании его приглашенные толпились кучками по обе стороны танцевального зала. Яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь цветные витражи, еще больше расцвечивал одежды придворных, подчеркивая их пышность и богатство отделки.

Лесдигьер и Шомберг неторопливо шли по залу, как вдруг их внимание привлек громкий женский смех, исходящий от одной из групп, возле окна. Взглянув туда, Шомберг тут же потащил Лесдигьера к этой группе.

— Пойдем! Видишь — дворянин и с ним две дамы? Это Брантом. Вот где будет весело, черт возьми!

Действительно, это был Пьер Брантом. Он был в желтых панталонах и коротких шарообразных светло-коричневых штанах до середины бедра, которые едва прикрывала узенькая обшивка сильно приталенного фиолетового камзола. Безмятежное лицо его, на котором играла легкая и непринужденная улыбка, было обращено к дамам. Угадав по лицам собеседниц, что с тыла к ним кто-то подходит, он обернулся.

Беседа прервалась с появлением двух новых действующих лиц, но, после взаимных приветствий, вновь возобновилась.

— А о чем идет речь? — спросил Шомберг.

— О женах, изменяющих своим мужьям. Правы ли те из них, кои, обученные своим супругом искусству любви, пользуются первым же удобным случаем, чтобы наставить мужу рога? — ответил Брантом.

— Думаю, что да, — ответил Шомберг, секунду-другую подумав, и принялся рассуждать с таким невозмутимым видом, будто речь шла о недавно начавшейся постройке дворца Тюильри.

— Сколько поучительных и назидательных историй, — промолвила одна из дам. — Господин Брантом, обязательно вставьте их в свою книгу, которую вы, говорят, собираетесь написать.

— О мадам, — улыбнулся Брантом, — это будет нескоро. Пока что я собираю материал, но его еще слишком мало, чтобы говорить о книге. Но одно могу обещать: когда она будет готова, ее первой читательницей будете вы.

— Что ж, ловлю вас на слове, господин писатель. Но как же вы собираетесь писать, если у вас нет бумаги и пера и вы не делаете никаких записей и пометок?

— О, на этот счет вы можете быть спокойны, у меня превосходная память. Вернувшись домой, я тут же изложу на бумаге все то, что сегодня услышал.

— А вот и еще одна на ту же тему, — вступил в разговор Лесдигьер, не желавший отставать от друга.

Но, едва он начал рассказывать, как все общество, гудевшее до этого, будто пчелиный рой, сразу же поутихло и задвигалось, давая проход двум дворянам, довольно нагло и бесцеремонно прокладывавшим в толпе дорогу. Они бросали вокруг себя надменные взгляды и презрительно усмехались, оглядывая кучки придворных, украдкой шептавшихся и с опаской глядевших на них. Не имея никакой определенной цели, эти двое двигались в том направлении, где стояла компания, рассуждавшая о рогоносцах.

Увлеченные рассказами о своих и чужих любовных похождениях, никто из собеседников, надо сказать, не заметил произошедшей перемены, и все приготовились слушать Лесдигьера:

— Людовик Орлеанский, сын короля Карла V, переспал однажды с одной из придворных дам. Наутро он принял ее мужа и, накрыв ей голову полотенцем, сорвал одеяло, позволив полюбоваться обнаженным телом, а потом поинтересовался, нравится ли ему сия дама. Муж ответил, что он в восторге от такой красоты, и ушел. Проведя следующую ночь с женою, он наутро рассказывал ей, как герцог хвастал перед ним нагой женщиной, краше которой ему видеть не доводилось. И, судя по красоте тела, может смело утверждать, что и лицом она хороша. Представьте себе мысли жены в этот момент!

— Прекрасный случай нерадивости рогачей, — заметил Брантом сквозь взрывы смеха. — Обязательно вставлю его в свою книгу.

Дискуссия о мужьях-рогоносцах, о любви пожилых дам, о замужних женщинах, вдовах и девицах продолжалась, рискуя никогда не закончиться.

Некто проходил мимо веселой компании и будто ненароком толкнул Лесдигьера, да так, что тот едва устоял на ногах. Лесдигьер стремительно обернулся. Тот, что толкнул, не спешил уходить, наоборот, вызывающе громко заговорил, обращаясь к своему товарищу:

— И ведь есть же нахалы, Николя, воображающие, что они могут располагаться так, будто они здесь одни…

Он еще не договорил, как Лесдигьер ухватил наглеца за плечо и заставил повернуться к себе:

— Не кажется ли вам, милостивый государь, что вы кое-что забыли?

Прохожий обернулся, бесцеремонно оглядел Лесдигьера с ног до головы, сбросил с себя его руку, щелкнул пальцем по этому месту, словно стряхивая пыль, и надменно спросил, хищно улыбаясь тонкими губами:

— И что же, по-вашему, я забыл?

— Научиться вежливости, прежде чем явиться в этот дом. Вы довольно грубо толкнули меня и не извинились.

— В самом деле? Ай-ай-ай! А мне показалось, это был столб, который вырос вдруг посреди зала и мешает мне пройти.

— Вы, сударь, невежа, и я проучил бы вас за дерзость, но мне не хочется ни поганить свою руку о вашу лощеную физиономию, ни омрачать сегодняшнего праздника, а посему ступайте себе своей дорогой, куда шли, и впредь смотрите внимательнее, чтобы не наткнуться на другой столб и не размозжить о него свою голову.

И Лесдигьер демонстративно отвернулся. Это было равносильно пощечине. Вся кровь бросилась в лицо незнакомцу, и он резко схватил Лесдигьера за плечо:

— А вот мне плевать на сегодняшний праздник, если предоставляется возможность наказать обидчика, посмевшего говорить со мной таким тоном. Как ваше имя?

— Меня зовут шевалье де Лесдигьер, — ответил лейтенант, стряхивая дерзкую руку.

— И только-то? — незнакомец отрывисто рассмеялся и повернулся к своему товарищу: — Николя, так этот тот самый дворянчик, который служит у герцога Монморанси и мадам Бастард? А знаете ли вы, кто я, милостивый государь? Нет? Так вот когда вы это узнаете, у вас поубавится спеси. Меня зовут Кристоф де Линьяк, а это мой друг Николя де Вильконен.

Лесдигьер вздрогнул. Так вот он, ненавистный Линьяк. И он сам его нашел.

— Посмотри-ка, Кристоф, как побледнел вдруг наш отважный гвардеец, — засмеялся Вильконен. — А еще говорят, что особу мадам Бастард охраняют сильные и храбрые воины.

Линьяк усмехнулся:

— И ты веришь, что именно такая гвардия служит какой-то шлюхе, неизвестно от кого родившейся и не гнушающейся, говорят, даже простым конюхом?

Линьяк спровоцировал поединок, и это поняли все. Диана Французская отличалась благочестием и высокой нравственностью. И реакция последовала незамедлительно — Лесдигьер с размаху влепил Линьяку звонкую пощечину.

Линьяк мгновенно схватился за шпагу, но его руку остановил Шомберг:

— Не здесь, господа. Не на глазах у короля.

Линьяк покосился на Шомберга, презрительно скривив губы:

— Хорошо, я убью этого господина после бала. Не вздумайте сбежать, шевалье! Упаси меня Бог потом разыскивать вас. Подумайте, как пострадает от этого ваша репутация дамского волокиты и одного из лучших фехтовальщиков двора.

И он, изобразив на лице улыбку, направился прочь, но Лесдигьер силой удержал его:

— Нет, теперь же, милостивый государь! — крикнул он.

— Ах, вам не терпится умереть до бала? Право, какой упрямый молодой человек. Мне просто жаль вас, такие годы…

— Вы, кажется, желаете получить другую пощечину, господин Линьяк?

В зале захихикали. Улыбка сразу сползла с лица Линьяка. Такого с ним никто себе не позволял.

— Что ж, будь, по-вашему. Я убью вас во дворе, на глазах у всех. Шпага и кинжал. Будем драться вдвоем, без секундантов. Идемте вниз, во двор, пока об этом не узнал король.

— Еще два слова, милостивый государь, — остановил его Лесдигьер.

— Вы передумали? — повернулся Линьяк, и насмешливый огонек загорелся в его глазах.

— Напротив. Я буду драться против вас двоих. Ваш приятель не меньший негодяй, и я не намерен дважды марать свой клинок. Тем более что и у него есть ко мне старые счеты. Не правда ли, господин Вильконен?

В зале наступила мертвая тишина. Потом послышался восхищенный шепот и тревожные восклицания по поводу судьбы Лесдигьера. И лишь Шомберг оставался невозмутим. Поймав на себе взгляд Лесдигьера, он сделал жест, означающий: «Ничего не имею против. Это твое дело. Но я заменю тебя, если ты не справишься».

— Вы с ума сошли, сударь? — воскликнул Линьяк, переглянувшись с приятелем. — Да вы что, никогда про меня не слышали? Или вам так надоело жить, что вы хотите устроить комедию на потеху всему двору?

Но Лесдигьер был непреклонен:

— Сударь, я сказал то, что сказал, и не собираюсь повторять дважды.

Тут неожиданно вмешался Шомберг:

— Если не возражаешь, Франсуа, я составлю компанию господину Вильконену. Тогда никто не станет вас упрекать, господа, в преднамеренном убийстве моего друга, ибо шансы будут равны.

— Не возражаю, — небрежно бросил Линьяк.

— Нет! — решительно заявил Лесдигьер. — К каждому из этих господ у меня свой счет, и драться я буду сразу с двумя!

— Что ж, — Линьяк пожал плечами, — идемте, раз вам так этого хочется.

И дуэлянты, сопровождаемые придворными, устремились по лестнице вниз, как вдруг кто-то крикнул:

— Его Величество король!

Карл IX только что окончил прием иностранных послов Испании, Англии и Германии. Послы высказали одобрение по поводу ассамблеи нотаблей, состоявшейся в Мулене, и выразили уверенность в соблюдении подданными французского короля нового эдикта о перемирии. Немалая заслуга в этом принадлежала канцлеру Л'Опиталю. Благодаря проведенной им большой юридической работе появился настоящий свод законов, регулирующий решение проблем религиозных войн в каждой провинции и в городах. Король предложил большой ордонанс о реформе правосудия, состоящий из 86 статей, в том числе упорядочение права замечаний для парламентов; проведение «Великих дней»; правоспособность судей; обязанности наместников; права сеньоров и городов, которые теперь лишались гражданской юрисдикции; регламентация больниц и братств; места проживания священников и т. д.

В том и состоял главный итог большого путешествия по Франции, оставившего в анналах истории не лишенный интереса и глубокого познавательного значения юридический памятник.

Король, вдовствующая королева, послы, кардиналы, епископы и маршалы начали спускаться по ступеням, ведущим в большой зал, как вдруг — какой-то шум внизу. Король остановился и пожелал узнать причину; ему сейчас же сообщили о том, что затевается смертельный поединок, и весь двор помчался поглазеть на это зрелище.

— Поединок? — изумленно вскинул брови Карл IX. — Сейчас? Во время бала? Кто посмел? Немедленно остановить! Я запрещаю! — и направился прямо туда, где молча ожидали его, склонив головы, Лесдигьер, Линьяк и Вильконен. За ним последовали королева и кардинал.

— В чем дело, господа? — спросил Карл, нахмурившись. — Что это еще за дуэль во время свадебного бала? Это вы, Лесдигьер? — его взор сразу потеплел, и лоб разгладился. — Ну, уж от вас-то я не ожидал! Лейтенант гвардии, какой пример показываете вы молодым придворным и своим подчиненным? С кем вы собираетесь драться?

Вместо ответа Лесдигьер посмотрел на Линьяка.

— Как! — воскликнул король. — С вами, господин де Линьяк? — Легкая тень пренебрежительности пробежала по его губам. — Чего ради, сударь, вы вздумали затевать дуэль, да еще в присутствии вашего короля?

— Сир, — ответил Линьяк, с вызовом глядя на юного монарха, — я был оскорблен этим дворянином, — и он указал кивком головы на Лесдигьера, — в присутствии всего двора и требую у него немедленного удовлетворения. Только кровью сможет он смыть свою вину.

Король, не раз уже слышавший о недюжинных способностях Линьяка и любивший Лесдигьера, тут же воскликнул:

— Я запрещаю вам это делать!.. Во всяком случае, — не сейчас.

— Сир, — произнес Линьяк, — ведь вы король и дворянин и знаете, что такое законы чести. Неужто вы, всегда такой справедливый, допустите, чтобы благородный дворянин, честь которого глубоко оскорблена, думал о каком-то промедлении, в то время как щеки его горят от стыда?

— Ужели оскорбление в действительности столь серьезно? — спросил Карл у Лесдигьера.

— Сир, я назвал Линьяка и Вильконена мерзавцами.

Король едва сдержался, чтобы не пожать лейтенанту руку. Он, как и все, тоже не любил Линьяка, но не знал, как от него отделаться, ибо ему покровительствовали королева и кардинал.

— Вот как, — произнес Карл и, как ни крепился, все же легкая улыбка появилась на его губах. — Значит, это он вы звал вас?

— Напротив, сир, это я вызвал его.

— Выходит, вы зачинщик ссоры?

— Судить вам, сир. Господин Линьяк публично оскорбил вашу сводную сестру герцогиню Ангулемскую, и я не мог этого стерпеть.

— Диану? — воскликнул Карл. — И он посмел? Как же он оскорбил ее?

— Сир, я не могу повторить того, что сказал этот господин.

— Говорите, сударь, я требую, — высокомерно произнес Линьяк. — Я не беру своих слов обратно.

Король повернулся к Лесдигьеру:

— Ну?

— Он назвал ее шлюхой.

— Сестру короля?!

Карл так взглянул на Линьяка, что, кажется, готов был задушить мерзавца. И дело было не только в родственных чувствах, а в несправедливости и чудовищной лжи, которые посмел тот возвести на Диану Французскую, нигде, никогда и никем не замеченную в распутстве.

— Оскорбление и в самом деле серьезное и вопиет о мщении, — произнес король. — Однако вовсе не обязательно заниматься этим сегодня.

И он вопросительно посмотрел на мать, надеясь, что она поможет выпутаться из этого щекотливого положения. При нем королева всегда лестно отзывалась о Лесдигьере, и Карл подумал, что ей тоже не захочется терять такого славного солдата, и она что-нибудь придумает, например, прикажет взять Линьяка под стражу за оскорбление принцессы королевской крови. Но то, что он увидел на ее лице, повергло его в отчаяние.

Екатерина во все глаза глядела на Линьяка с такой любовью, что Карл лишь теперь стал догадываться, какую роль играл этот проходимец при особе его матери. И понял, что она ему не поможет. Тем более кардинал, люто ненавидевший всех гугенотов в королевстве. Остается уповать только на волю Всевышнего.

— Я полагаю, — проговорила королева с улыбкой, не сводя похотливого взгляда с Линьяка, — что оскорбления с обеих сторон достаточно серьезны, чтобы оттягивать выяснение отношений. Пусть они скрестят шпаги в защиту доброго имени нашей дочери. Кто прав из них, кто виноват — решит Бог.

Линьяк подумал, что королева колеблется, и поэтому, подбоченившись и высоко подняв голову, он заявил, что Лесдигьер посмел его ударить.

Екатерина перестала улыбаться и высоко подняла брови:

— И вы посмели это сделать, мсье Лесдигьер?

— Да, Ваше Величество. Скажу вам больше: случись повториться подобному, я поступил бы так же, будь на месте Линьяка даже сам папа римский.

— Это неслыханная дерзость! — воскликнул кардинал. — Ваше Величество, вы знаете, я противник дуэлей, но тут я выступаю за немедленный поединок, ибо в моем присутствии оскорблен наместник Бога на земле, его святейшество Пий V! Мы позволим этим господам драться внизу, во дворе, у ристалища, и сами будем наблюдать за соблюдением правил боя. Когда дуэль закончится, один из этих господ останется на месте, другому в награду достанется первый танец с новобрачной и второй — с самой красивой дамой сегодняшнего бала — вашей дочерью Маргаритой.

— Да, но, если я не ошибаюсь, у мсье Лесдигьера двое противников, — неожиданно вспомнила королева. — Ведь, кажется, вы оскорбили и господина Вильконена, не правда ли, мсье Лесдигьер?

— Это так, Ваше Величество.

— В таком случае нам предстоит зрелище вдвое интереснее. С кем же первым вы будете драться?

— С двумя одновременно.

В зале воцарилось молчание. Губы кардинала растянулись в улыбке. Кто-то в толпе придворных прошептал: «Это будет настоящее убийство!»

Один Шомберг оставался спокоен и, стоя рядом с другом, ждал реакции короля и его матери.

— Мсье Лесдигьер, это немыслимо! — воскликнул Карл. — Один на один — это еще куда ни шло, но с двумя! Один из которых — де Линьяк!

— Я думаю, это их дело, — вмешалась королева-мать. — Коли они так решили, Вашему Величеству не стоит мешать этому.

— Но, Лесдигьер, это самоубийство! — пытался возразить Карл. — Ведь вы даже не знаете, кто ваш противник!

— Мне это все равно, сир. Решения своего я не изменю и прошу Ваше Величество разрешить поединок. К тому же у меня есть к господину Линьяку еще один счет.

— Король дает свое согласие! — громко вынесла окончательное решение Екатерина Медичи, не глядя на сына; зато она победоносно взглянула на кардинала. — Он обязан защитить честь своей сестры, за которую будет биться от его имени не на жизнь, а на смерть господин Лесдигьер, лейтенант гвардии герцога Монморанси.

Карл натянуто улыбнулся.

— Мне жаль вас, Лесдигьер, — обреченно произнес он, и на лицо его легла тень отчаяния. — Идите, а мы последуем за вами и будем наблюдать, чтобы борьба велась по всем правилам, хотя… какие уж тут к черту правила при таких условиях… И да поможет вам Бог!

И все общество вместе с королем и высшей придворной знатью устремилось к выходу.

Идя рядом с Линьяком, Вильконен негромко проговорил:

— Непонятно, на что он надеется, этот молодой человек, и хотя он хорошо дерется, но, думаю, ему не выстоять и полминуты.

— Я уложу его при первом же выпаде, через четверть минуты, — уверенно заявил Линьяк.

— Но для чего тебе понадобилось оскорблять мадам Бастард, ведь ты знал, что он этого не потерпит?

— Я сознательно шел на это, — вполголоса проговорил Линьяк. — Я желаю, чтобы все увидели мое мастерство и отныне говорили, что мне нет равных! Где же мне показать себя, как не здесь, при всем дворе, при послах иностранных держав, да еще и выступая против лучшего фехтовальщика двора, как о нем говорят? Нет, такого случая я упускать не намерен, ради чего и прибегнул к заведомой клевете.

Все вышли на задний двор, где было ристалище, служившее несколько веков подряд местом для конных рыцарских турниров, а ныне всеми забытое и заброшенное. Соперники устремились к барьеру, а общество расположилось на трибунах.

Никто не стал измерять длину шпаг и кинжалов, напоминать о соблюдении правил или пытаться помирить противников. Все были настолько захвачены предстоящим зрелищем битвы, что желали единственно, чтобы она поскорее началась.

И она началась!

Дуэлянты сошлись, будто лед и пламень. Искры посыпались с клинков, и показалось, будто несколько молний разом низринулось с высоты небес.

И Вильконен, и Линьяк набросились на противника, словно изголодавшиеся волки. Обменявшись с ними несколькими ударами, Лесдигьер понял, что молва не преувеличивала: оба действительно искусно владели оружием. Разумеется, Вильконен несколько слабее, нежели Линьяк, ибо он был только его учеником. Он мешал Лесдигьеру по-настоящему сразиться с врагом, подобно мухе, которая надоедливо зудела и кружилась перед лицом, не зная, в какое место воткнуть свое жало.

С ним и решил в первую очередь покончить Лесдигьер. Прошло несколько минут, прежде чем он убедился, что Вильконен имеет смутное представление об испанской школе фехтования.

Однако Лесдигьер решил не применять своих секретных приемов к такому сопернику, каким был Вильконен, не желая, чтобы их видел Линьяк. Покончить с более слабым противником Лесдигьер рассчитывал на итальянский манер. Достаточно было для этого отвлечь внимание Линьяка, не дававшего напасть на своего приятеля.

Лесдигьер сделал вид, что уходит в сторону для дальнего боя. Линьяк, наоборот, по-прежнему искал сближения и тут же поплатился за излишнюю поспешность. Его противник неожиданно переменил тактику и, оставив Вильконена в трех шагах от себя, сделал стремительный шаг к Линьяку. В ту же секунду Лесдигьер простым мулине порезал щеку Линьяку, рассчитывая, что это отвлечет его и даст время без помехи расправиться с Вильконеном. Так и случилось. Кровь обильно заструилась по щеке и подбородку Линьяка, окрасив белый воротник его рубахи. В толпе зрителей послышались аплодисменты. Линьяк побледнел, скрипнул зубами и позвал пажа, который быстро залепил рану крест-накрест липкой лентой желтого цвета, В центре креста был ватный тампон, пропитанный кровоостанавливающим составом, который и скрыл рану от любопытных взглядов.

Но когда Линьяк собрался вновь вступить в схватку, то с Вильконеном было покончено. Полминуты хватило Лесдигьеру, чтобы точным ударом шпаги перерезать горло противнику, Теперь незадачливый дуэлянт лежал на песке у барьера, белея на глазах. Его никто не убирал, это было не принято, поскольку зрелище поединка доставляло зрителям еще большее наслаждение.

Теперь они остались один на один, два великолепных фехтовальщика, и только провидение могло принести победу одному из них.

Король облегченно вздохнул и, преисполненный гордости за Лесдигьера, огляделся по сторонам, ища единомышленников. И тут же увидел досаду на лице кардинала и тревогу во взгляде матери. Зато остальные, особенно те, кто хорошо знал Лесдигьера, улыбались и возбужденно переговаривались, предрекая скорую победу храброму лейтенанту. Однако неожиданно случилось то, что заставило всех поутихнуть и нахмуриться.

Линьяк, едва остался один, сразу же понял, что дело принимает нешуточный оборот.

В толпе стали улюлюкать, послышались даже обидные прозвища, и Линьяк покраснел, поняв, что это относится к нему. Необходимо было перетянуть симпатии на свою сторону, а для этого надо было немедленно переходить от обороны к нападению. И он стал наступать, пытаясь оттеснить противника к барьеру.

Лесдигьер разгадал его замысел и, проведя два ответных парада, дал понять, что не двинется с места. Держа кинжал у груди как щит, он занял твердую оборонительную позицию, и когда Линьяк сделал паузу, чтобы передохнуть после нескольких безуспешных атак, то едва не поплатился за это, так, как Лесдигьер стремительно перешел в наступление приемом, называемым у итальянцев панто-реверсо (выпад левой стороной тела). Удар был отбит, Лесдигьер отошел на прежнюю позицию и тут же увидел ошибку противника. Слишком широко размахнувшись для отражения удара, будто бы у него в руках был тяжелый меч, Линьяк допустил большой перекос клинка в сторону. Он понял это слишком поздно, когда острие шпаги Лесдигьера уже устремилось к его груди. У него упало сердце. Какая-то доля секунды! Как его могли поймать на этом?! Конец лезвия был уже дюймах в пяти от его груди, как вдруг случилось непредвиденное. Лесдигьер неожиданно побледнел, покачнулся, сделал шаг влево; рука со шпагой бессильно повисла, и клинок острием вонзился в песок.

Зрители разом повскакивали со своих мест, не понимая, почему Лесдигьер стоит на месте и тупо глядит на Линьяка, не предпринимая ничего и опершись всем телом на шпагу. Не будь ее, он, вероятно, упал бы. А ведь победа была так близка! И только одна Екатерина Медичи загадочно улыбнулась, переглянувшись с кардиналом. Тот едва заметно кивнул. Только эти двое знали, в чем дело.

Воспользовавшись минутной слабостью своего противника и не давая себе труда разобраться в причинах этого, Линьяк сделал стремительный выпад и попал Лесдигьеру в левое плечо. Лесдигьер застонал и мрачно покосился на лезвие, упершееся ему в грудь и тут же убравшееся назад. Его спасло то, что укол был произведен осторожно; Линьяк боялся, что это всего лишь уловка противника для того, чтобы нанести врагу смертельный удар. Этот обманный трюк у дуэлянтов назывался контробманом. Линьяк понял свою оплошность, когда увидел, что Лесдигьер даже и не пытался отбить его шпагу, и решил тут же исправить просчет. Но боль, пронзившая все тело, вернула Лесдигьера к действительности, и он мощным парадом отразил удар.

Момент был упущен, теперь о скорой победе нечего было и думать. Мало того, в следующую минуту шпага его напоролась на кинжал соперника, как на щит, а его собственный был выбит из руки и улетел так далеко, что исчез из поля зрения.

Линьяк опешил. Теперь он лишился своего щита и дал противнику огромное преимущество в нападении.

Сжав зубы так, что хрустнули челюсти, Линьяк встал в позицию, готовясь защищаться и не упуская при этом из поля зрения кинжала, которым в любой момент, особенно в ближнем бою, противник мог нанести удар в бок.

Но Лесдигьер неожиданно выпрямился и улыбнулся, а потом зашвырнул свой кинжал туда же, где уже покоился кинжал его врага.

Он хотел биться на равных и не желал никаких преимуществ.

Линьяк вытаращил глаза; это было выше его понимания.

С трибун раздались рукоплескания.

Обменявшись несколькими ударами с противником, Лесдигьер только теперь решил пустить в ход приемы, которым обучил его Латемер. Он чувствовал себя превосходно, сознание того, что сейчас испанская школа фехтования встретится с французской и итальянской, придало ему сил и даже некоторый задор, и он смело перешел в наступление.

Видя, как Линьяк обороняется, Лесдигьер понял, что тот не впервой встречается с этой школой и знает некоторые приемы защиты, но до того мастерства, которым в совершенстве владел Латемер и которому он обучил его, Линьяку было далеко.

Это и решило исход поединка. Применив один из этих приемов, Лесдигьер сделал неожиданный выпад методом контратаки с уклоном влево-вниз.

Трибуны дружно ахнули и замерли, пораженные. Король вскочил с места, да так и застыл с раскрытым ртом. Шомберг, блаженно улыбаясь, спокойно смотрел, скрестив руки на груди.

Шпага Лесдигьера вонзилась прямо в сердце Линьяка. Удар был настолько силен, что лезвие, пропоров рубаху на спине, вышло наружу на добрых десять дюймов.

Линьяк выпучил глаза, будто все еще не веря в случившееся, выронил шпагу; потом неловко улыбнулся; кровь вдруг потоком хлынула у него изо рта, и он стал падать вперед, вцепившись при этом руками в торчащий в его груди клинок, словно хотел его вытащить. Лесдигьер резко выдернул шпагу, и мертвое тело Линьяка рухнуло ничком у его ног.

Нетрудно представить себе, какою была реакция зрителей. Трибуны вмиг опустели, все бросились к Лесдигьеру, и впереди всех — король. Только Екатерина Медичи и кардинал остались на месте, оба мрачные и неподвижные.

— Что же ваш яд, мадам? — спросил кардинал. — Почему он внезапно перестал действовать?

— Я и сама ничего не понимаю, — ответила Екатерина. — Все признаки отравления были налицо. Вы видели, как он пошатнулся? Еще немного, и он бы упал. И вдруг — такая перемена!.. Рене не мог меня обмануть, он предан мне как пес. Остается одно: эта шлюха не смогла вылить ему в бокал все содержимое флакона.

— Это исключено, — возразил кардинал. — Трактирщик сказал, что Лесдигьер выпил все до капли, а ведь доза была явно увеличена!

Екатерина уставилась на ристалище отрешенным взглядом, проследила взглядом, как выносят с поля битвы мертвые тела Вильконена и Линьяка и, словно в сомнамбулическом сне, произнесла одно только слово: — Непостижимо. — Потом прибавила, отвечая на немой взгляд кардинала: — Такое может произойти, если человек принимает противоядие.

Спустя некоторое время Екатерина, хищно улыбнувшись и сощурив глаза, как всегда делала, когда речь шла о ее врагах, сказала:

— Остается последнее средство.

А ристалище шумело, будто после победы израильтян над филистимлянами. Не успел Лесдигьер опомниться, как тут же был окружен придворными со всех сторон.

— Мсье Лесдигьер, — произнес король, не в силах сдержать радостных чувств, — я восхищен вами! Такого я еще не видел! Такими приемами не владеет никто. Вот вам моя рука!

И он протянул руку, которую Лесдигьер с трепетом пожал.

— Вы сделали благое дело, отправив на тот свет негодяя, который своим высокомерием и бахвальством заслужил всеобщую ненависть. Вы один отомстили за многих, и здесь, в этом окружении, — он обвел рукой толпу дам и кавалеров, — не найдется человека, который не был бы восхищен вашим поступком и вашим боем.

— Сир, я отомстил Линьяку за смерть своего друга, которому обязан жизнью.

— Как, он убил вашего друга?

— Это была собака, сир, которая однажды, много лет тому назад, спасла мне жизнь.

— Мне очень жаль. Я говорю это как большой любитель собак, вы ведь знаете мою страсть к охоте с борзыми. Но теперь вы квиты и, надеюсь, удовлетворены?

— Вполне, государь.

— Хорошо. А теперь я позволю себе объявить, — он обвел взглядом придворных, — о том, то отныне считаю шевалье де Лесдигьера, лейтенанта королевской лейб-гвардии, первой шпагой Парижа, равной которой нет! А если кто ставит под сомнение мои слова, пусть выйдет сюда с оружием в руках, чтобы доказать обратное!

Желающих, конечно же, не нашлось.

— Франсуа! — воскликнул Клод де Клермон-Тайар, подходя и пожимая приятелю руку. — Если ты хочешь взять мою любовницу, я не стану возражать. Бери. Я найду себе другую. Ибо слишком дорожу твоей дружбой и… собственной шкурой, — закончил он со смехом.

Придворное общество по достоинству оценило его шутливую тираду, встретив ее взрывом хохота.

И тут же дамы, оттеснив кавалеров, плотным кольцом окружили Лесдигьера и затрещали как сороки. Одни целовали его прямо у всех на глазах и вешались на шею, другие укоряли в том, что он к ним холоден, третьи клялись в вечной дружбе или любви, четвертые недвусмысленно предлагали свою любовь в любых ее проявлениях…

Лесдигьер с отчаянием утопающего взглянул поверх голов и увидел Шомберга. Поймав взгляд друга, верный Шомберг кивнул и поспешил на помощь. Бесцеремонно растолкав толпу и пробившись наконец сквозь плотное кольцо дам, Шомберг буквально выволок его из этого круга.

— Сударыни, как же вам не стыдно? Мсье Лесдигьер только что с честью выдержал такой страшный натиск врага и так при этом устал, что, боюсь, вашего натиска ему уже не сдержать.

Король, а за ним и все придворные от души рассмеялись.

После чего Карл IX сказал:

— Нет, ей-богу, Лесдигьер, если бы вы стали католиком, вы приобрели бы еще больший вес при дворе, ибо тогда вас полюбила бы моя мать. А теперь, господа, — провозгласил Карл, — последуем в замок! Бал начинается!

И все тут же валом повалили во дворец, шумно обсуждая только что увиденное зрелище.

Шомберг сразу же осмотрел рану Лесдигьера, убедившись, что она пустяковая, спросил, что случилось с ним, когда он позволил уколоть себя в плечо. Франсуа ответил, что какая-то пелена вдруг застлала ему глаза, его затошнило, все вокруг закружилось, свет померк перед глазами, и он упал бы в обморок, если бы не успел вовремя опереться на шпагу.

Укол Линьяка вывел его из этого состояния. Почувствовав боль, он сразу пришел в себя, и все симптомы тут же исчезли.

— Уж не подсыпала ли тебе вчера вечером твоя сирена чего-нибудь в вино? — высказал предположение Шомберг.

— Я стал невосприимчив к ядам, ты же знаешь, — пожал плечами Лесдигьер. — И потом, зачем ей отравлять меня, разве мы с ней расстались врагами?

И никто из них не подозревал, что той смертельной дозы яда, которую вылила Бланка в бокал Лесдигьера, сама не подозревая об истинном предназначении мнимого «эликсира любви», с избытком хватило бы на двух человек.

Недоумевая по этому поводу, друзья вместе со всеми вернулись в замок, и тут к ним подошел некий итальянец, придворный из свиты Екатерина Медичи, и с заметным акцентом проговорил:

— Dominatio vestra [81]мсье Лесдигьер, Ее Величество вдовствующая королева хочет поговорить с вами. Она велела вам передать, что будет ожидать вас в королевских апартаментах.

Друзья переглянулись. Шомберг только пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд друга.

Лесдигьер прошел на королевскую половину и доложил о себе.

Екатерина была одна. Увидев вошедшего, она изобразила приветливую улыбку на лице:

— Идите, идите сюда, господин гвардеец, и позвольте мне полюбоваться вами.

Лесдигьер подошел и склонился в поклоне.

— Вы у нас нынче герой дня, мой доблестный кавалер, если забыть о новобрачных; во дворце только и говорят, что о вашей дуэли, послы — и те превозносят вас до небес.

— Не столь велика птица, чтобы служить пищей для разговоров, — скромно ответил Лесдигьер.

— Ошибаетесь, шевалье. Вы сразили Линьяка, а ему не было равных в поединках. И если о нем говорили со страхом, то как же теперь будут говорить о вас?

— Ваше Величество, поступок мой, право, не заслуживает столь пристального внимания, которое все ему уделяют. Я только наказал этих господ, одного за спесивость и нахальство, а другого за высокомерие и дерзость.

— Ну-ну, не надо скромничать, господин лейтенант. Ваш благородный и смелый поступок заслуживает не только похвалы, но и награды. Вы защитили честь моей дочери, герцогини Монморанси, и я, как ее приемная мать, обязана отплатить вам за вашу услугу.

С этими словами она достала из ящичка стола великолепный перстень, заигравший в ее руках тысячью различных цветовых оттенков, и протянула его Лесдигьер.

— Возьмите это от меня на память. Пусть этот скромный подарок всегда напоминает вам о вашей королеве и о том поединке, который произошел у вас сегодня. Detur digniori [82].

Лесдигьер, нисколько не смущаясь, взял перстень, поблагодарил и положил его в карман камзола.

— Нет, нет, — снова заулыбалась Екатерина, — так вы забудете о нем или, чего доброго, потеряете. Наденьте его на палец, я хочу, чтобы все видели, что король по достоинству оценил ваш доблестный поступок.

Лесдигьер надел перстень на один палец, на другой и тут же снял его.

— Ну? В чем же дело?

— Ваше Величество, он мне велик. Если я надену его на любой из пальцев, я рискую тут же его потерять.

Королева с досады закусила губу:

— Ах, я в отчаянии, что не сумела угодить вам. Кто же знал, что у вас такие тонкие пальцы. Ну а на средний палец, самый толстый, он тоже не налезет?

— Нет, Ваше Величество, я уже пробовал. Екатерина выжала из себя улыбку:

— Мне, право, очень жаль.

— Мне тоже, Ваше Величество, но если у вас есть другой перстень, вы можете поменять его на это.

Королева вздохнула и развела руками:

— Нет, шевалье, к несчастью, другого у меня нет.

— Что ж, в таком случае я обменяю его у лучшего ювелира Парижа на точно такой же, но меньшего размера.

И он снова положил перстень в карман.

— Вам не стоит беспокоиться по этому поводу, — встрепенулась королева-мать, — когда мы вернемся в Лувр, придите ко мне, и я выберу из своей коллекции именно то, что вам нужно.

— Что ж, я так и сделаю.

Екатерина кивнула.

Несколько секунд продлилось молчание. Казалось, Екатерина о чем-то мучительно размышляла.

— У вас есть ко мне еще что-нибудь, Ваше Величество? — спросил Лесдигьер.

— Нет, нет, — быстро ответила она, словно боясь, что сейчас выскажет то, о чем только что думала, — идите к своим друзьям, они, наверное, уже заждались вас. Если понадобится, я вас позову.

— Всегда к услугам Вашего Величества, — ответил Лесдигьер, откланялся и вышел.

И только тут она достала платок и приложила к губе, из которой сочилась кровь и которую она, прикусив до боли, прижимала языком.

Найдя Шомберга, Лесдигьер тут же показал ему перстень. Оба долго молчали, рассматривая его со всех сторон и удивляясь такому неожиданному подарку Екатерины Медичи.

Кто-то неслышно подошел к ним сбоку и остановился. Лесдигьер инстинктивно почувствовал это и, повернув голову, узнал парфюмера королевы-матери.

— Ба, господин Рене, как давно я вас не видел! — воскликнул он, пожимая руку миланцу.

— И я рад вас видеть, господин лейтенант, особенно сегодня, — ответил Рене. — Повсюду говорят о вашей дуэли с Линьяком и восхваляют ваше мастерство, — и он загадочно улыбнулся.

— Ах, мэтр, — горячо воскликнул Лесдигьер, — о чем вы говорите? Ведь вы знаете не хуже меня, чему или, вернее, кому я обязан сегодняшней победой над Линьяком.

Рене несколько раз кивнул головой, и вдруг улыбка разом слетела с его губ:

— Что вы делаете здесь, в королевской приемной? Бал уже давно начался, и вас везде ищут.

— Меня вызвала к себе королева. Рене нахмурился:

— Зачем?

— Она поблагодарила меня за то, что я отправил на тот свет человека, посмевшего так дурно отозваться о ее дочери, и подарила мне перстень.

Рене смертельно побледнел:

— Она подарила вам перстень? И вы надели его на палец?

— Нет, — спокойно ответил Лесдигьер. — К несчастью, он оказался велик.

Рене облегченно вздохнул:

— Слава Богу. Она заставляла вас надеть его?

— Таково было ее желание.

— Где этот перстень, покажите мне его!

— Вот он, — и Лесдигьер достал из кармана королевский подарок.

— Дайте его сюда.

Франсуа протянул перстень парфюмеру. Тот покосился на Шомберга и спросил:

— Ведь вы Шомберг? Друг мсье Лесдигьера?

— Вы не ошиблись, мэтр.

— В таком случае, я могу говорить свободно.

И он углубился в созерцание перстня. Вооружившись маленькой лупой, он с полминуты вертел его в руках, разглядывая со всех сторон, потом тихо проговорил, вернее, прошептал:

— Так и есть.

Друзья по-прежнему молчали, ожидая объяснений миланца. Вместо этого Рене произнес:

— Человеку, убившему любовника, не дарят перстней, молодой человек. Ваше счастье, что у вас оказались тонкие пальцы, вам не помогло бы уже ничто: против аква тофана бессильно все. А теперь подождите меня здесь, я пойду к королеве. Уверен, что через несколько минут она вас вызовет и даст другой перстень взамен этого. И тот, другой, вы уже смело можете надеть на палец, ничего не боясь. Кстати, ведь королева-мать до сих пор не знает, что это именно вы спасли мне жизнь тогда, зимой, на улице Д'Эсперон. — И тут же исчез за дверью, ведущей в покои королевы-матери.

Друзья так и не произнесли ни слова, ошарашенные последним сообщением Рене, как вдруг через минуту-другую он вышел из дверей и сказал, поманив рукой:

— Господин Лесдигьер, королева просит вас немедленно пройти к ней. — И он вложил в руку Франсуа злополучный королевский подарок.

Лесдигьер вошел и остановился на пороге.

— А-а, идите-ка сюда, господин лейтенант, — сказала королева, улыбаясь теперь уже вполне естественно. — Хорошо, что вы не успели уйти далеко. Дайте-ка мне сюда тот перстень, что я вам дала.

Лесдигьер молча, исполнил ее просьбу.

— А теперь возьмите вот этот, — и она протянула ему другой перстень, не менее драгоценный, чем первый. — Вы сказали, тот вам велик? Думаю, этот окажется в самый раз. Я случайно наткнулась на него, перебирая безделушки.

Лесдигьер взял перстень и, вспомнив наставления Рене, смело надел его на безымянный палец. Он пришелся как раз впору.

— Ну вот, — произнесла старая королева, глядя на молодого человека теперь уже совершенно другими глазами, заметно потеплевшими, — теперь мне не придется беспокоиться, пытаясь подобрать вам достойное вас кольцо.

— Я рад, что мне не надо будет лишний раз напоминать вам о себе своим появлением, мадам, — ответил Лесдигьер. — Но, если быть честным до конца, то должен вам признаться, что я и не собирался этого делать.

— Вот как? — изумилась Екатерина Медичи, довольная таким обращением к ней.

— Что же, в таком случае, вы собирались сделать с тем кольцом, шевалье? Продать?

— Нет. Я обменял бы его в ювелирной лавке.

Она улыбнулась:

— Вот видите, как я вам помогла? Теперь вам незачем идти к ювелиру, чтобы обменять королевский подарок.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — ответил Лесдигьер и низко поклонился.

Она была довольна тем, что так случилось. Только что — при первом их разговоре — ее одолевали сомнения: она стала склоняться к тому, что не права, идя на поводу у кардинала. И вот теперь столь неожиданный поворот! Значит, это перст судьбы.

Она долго молчала, не сводя с Лесдигьера глаз, будто пытаясь проникнуть в его душу, и, когда он почувствовал некоторую неловкость, королева мягко и доверительно проговорила:

— Ступайте, господин лейтенант лейб-гвардии короля.

И помните: никто не должен знать о том, что здесь произошло. От вас самого отныне будет зависеть ваше настоящее и будущее. Что касается меня, то знайте, что я не принадлежу к числу ваших врагов, и если вам понадобится моя помощь, вы смело можете рассчитывать на меня. — В эту минуту она была искренна, и сама себе прекрасно отдавала в этом отчет.

Лесдигьер припал на одно колено и поцеловал руку королеве. Она посмотрела на него взглядом любящей матери, у ног которой стоит на коленях ее сын, осенила его крестом и ласково произнесла:

— Идите с Богом!

Оставшись одна, Екатерина задумчиво уставилась в окно на темнеющие вдали при внезапно скрывшемся солнце башни Лувра. Потом сказала:

— Астрологи не врут, предрекая ему долгую жизнь. Бороться с этим бессмысленно. Судьба благоволит к этому человеку, незримый рок оберегает его от опасностей и упорно толкает вперед, в горнило жизни. Бог покровительствует ему, и я не стану отныне делать то, что не угодно Господу нашему.

Она свободно вздохнула всей грудью и направилась в бальный зал, чтобы поглядеть, как танцуют ее дети и придворные пары.


Глава 6 Еще раз о благодарности миланца Или о том, как иногда не стоит Злоупотреблять ужином | Гугеноты | * * *