home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


19

– Мы не можем отдать ему вторую бутылку, – высказалась мадам Вентор.

– Ну, код он, предположим, расшифрует, но он же не знает про склад, – сказала Оснат. – Для этого ему нужно будет понять, о чем идет речь.

– Уж как-нибудь он доберется до склада, – вздохнула Вентор. – Он не дурак. Он знает, что там нечто очень ценное, и хочет это заполучить.

Они сидели в гостиной у мадам Вентор.

Железная дверь была закрыта, шкаф придвинут на место, все трое поднялись и уселись на мягких диванах вокруг столика.

– Вы думаете, он знает, что, собственно, он ищет? – спросил Бен. – Знает, что в бутылках?

– Он знает, что Вольф что-то прятал, – сказала Вентор. – Он знал Вольфа. Может быть, Вольф ему когда-то рассказывал про это.

– Если бы он знал, что есть целый склад переживаний, он мог бы просто прийти к вам и предложить поискать его вместе. По-моему, он понятия не имеет, о чем речь.

– Вряд ли он вообще думал о том, чтобы действовать вместе с кем-нибудь, – сказал Бен. – Скорее, он хочет заполучить склад целиком.

– А может, он ищет что-нибудь другое, – стала размышлять вслух мадам Вентор.

– Может, он думает, что есть еще какой-то секрет, к которому можно добраться с помощью этих бутылок и которым он не собирается делиться?

– Вы уверены, что хотите тут остаться? – осторожно спросила Вентор. – Дело принимает опасный оборот.

– Я… думаю, что да, – сказал Бен. – Я чувствую, что…

дал нам, и, если мы сбежим, он просто будет нас преследовать.

– Да, – задумчиво произнес Бен. – Это тоже верно.

– Отлично, – сказала Оснат. – В общем, заметано. Так что будем делать с этим подонком?

– Полиция? – спросил Бен.

– И что мы скажем? – выпросила Оснат.

– Что он забрался к тебе в квартиру, – сказал Бен.

– А откуда мы знаем, что это именно он? – возразила Оснат. – Не думаю, что наши выводы сойдут за доказательства.

– Переговоры?

– Он чуть не убил Стушберга, – сказала мадам Вентор. – Ходят слухи о том, на что Стефан готов ради удачных переживаний. С ним не поспоришь.

– Может, нам стоит объединиться с кем-нибудь из его конкурентов? – спросил Бен.

– Его конкурентам просто так не позвонишь – даже если считать, что они вообще существуют, – сказала мадам Вентор. – Но сейчас давайте что-нибудь поедим. Когда я голодная, у меня мозги сохнут. А на кухне чудесная коврижка. Кто-нибудь будет?


Мадам Вентор стояла на кухне и разрезала коврижку на равные части.

Она никогда не видела этого Стефана. Но того, что она слышала о нем от продавцов переживаний, хватало, чтобы сейчас ей было очень неспокойно. Как переживатель, Стефан не останавливался ни перед чем. Не было такой вещи, которую Стефан отказался бы сделать, если бы ему предложили кругленькую сумму. Понятно, что без художественного преувеличения не обходилось, но даже если эти слухи были верны наполовину – ей с ребятами придется очень несладко.

Этот человек убьет их не задумываясь, если решит, что они стоят у него на пути к желаемому. А на этот раз – так ей подсказывала интуиция – он очень сильно чего-то желал.

Основная проблема заключалась в том, что переживатель, готовый на все, проходит испытания, которые в конце концов меняют его, делают слишком жестоким, поднимают порог его чувствительности и эмпатии настолько, что жизнь обычного человека кажется ему не ценнее, чем жизнь муравья на тропинке.

Стефан не останавливался ни перед чем.


Мадам Вентор слышала историю об одном задании, которое он выполнил в Швейцарии примерно год назад.

Никто не знал, в чем заключалась его миссия, но выяснилось, что к тому времени Стефан уже успел нажить себе врагов, и они послали за ним неких Баунчелли. Мадам Вентор не вращалась в тех кругах, где знали, кто такие эти Баунчелли, но очень легко выяснила, что они были мужем и женой и оба – киллеры.

Кому-то стало известно, за каким переживанием отправился Стефан, и этот кто-то отправил за ним в Швейцарию чету Баунчелли. По слухам, они пытались его прикончить в лесном домике, где он заночевал. Стефану удалось ускользнуть, но Баунчелли-муж погнался за ним и всю ночь мчался по его следам по лесным тропинкам – на бензоколонке и Стефан, и Баунчелли угнали две чужие машины.

В какой-то момент на крутом вираже Баунчелли потерял управление, врезался в ограждение, пробил его – и застрял в машине, балансирующей на краю обрыва. Стефан не уехал. Он остановил машину, потом сдал назад, припарковался на безопасном расстоянии и оттуда наблюдал, как Баунчелли пытается выйти из машины так, чтобы она не потеряла равновесия и не упала.

Это Баунчелли не удалось. Когда он уже не мог защищаться, Стефан подошел и легко пнул машину. А потом стоял у пробитого ограждения и смотрел, как машина скатывается по склону горы – сотни метров – и как разбивается Баунчелли. Хладнокровно, не двигаясь – просто стоял и смотрел. По слухам, он даже достал бинокль, чтобы получше рассмотреть падение.

Но на этом история не заканчивается.

Через неделю после похорон Баунчелли-мужа, ночью, Стефан пробрался в дом к Баунчелли-жене. Он принес с собой бутылку вина и, угрожая женщине пистолетом, заставил ее выпить. Бокал за бокалом. В этой бутылке было переживание: как он сам наблюдал за смертью ее мужа.

Если Оснат он подлил в рюмку буквально несколько капель, то синьора Баунчелли выпила такое количество, что это переживание глубоко врезалось ей в память. Навсегда.

Мадам Вентор ужаснулась, когда услышала об этом. Она не могла даже представить себе, каково это – пережить такой кошмар. Баунчелли-жена должна была жить с четким воспоминанием о смерти того, кто пятнадцать с лишним лет был ее мужем, кого она любила больше всех на свете. По дьявольской задумке мстителя, она должна была не только помнить, как ее муж разбивается, но и чувствовать удовлетворение и удовольствие, которые испытывал Стефан, наблюдая за происходившим. Теперь и она чувствовала то же самое и никак не могла этому воспротивиться.

Такого внутреннего противоборства она не вынесла и сошла с ума. По слухам, она до сих пор находится в психбольнице, разрываясь между воспоминанием о своей любви к мужу и переживанием радости от созерцания его смерти.

И это только одна из историй. Нет сомнения, просто отмахнуться от Стефана – невозможно.

Мадам Вентор вернулась в гостиную, где молча сидели и ждали ее Бен и Оснат.

Такие уже у нее помощники: молодой человек, не уверенный в себе, и девушка, влюбленная во врага. И она стала думать, что с ними делать.


Бен показал на фотографию, стоявшую на комоде в углу комнаты.

– Мы с Оснат гадали, кто этот мужчина на фотографии, – сказал он. – Родственник?

Мадам Вентор посмотрела на фотографию в потускневшей серебряной рамке. С черно-белого снимка, улыбаясь, на нее смотрел молодой лысеющий мужчина. Она узнала эту улыбку – но не узнала мужчину.

Ой, нет. Снова начинается.

Она поставила на стол поднос с ломтями коврижки.

– Угощайтесь, – сухо сказала она. – Мне нужно на секундочку отлучиться.

Уходя, она услышала, как Бен тихо спрашивает Оснат:

– Я что-то не то сказал?


Мадам Вентор быстро прошла по коридору и скрылась в дальней комнате, затворив за собой дверь.

К горлу подступала тошнота. Какие годы выпали из памяти на этот раз?

Комната была пуста. У стены стоял белый пластмассовый стул, а рядом с ним – закрытые картонные коробки. Она подошла к одной из коробок, открыла ее и начала вытаскивать из нее маленькие пластиковые бутылки одну за другой, рассматривая этикетки на них, пока не отыскала и не поставила на пол четыре бутылки, заполненные наполовину: они явно подходили лучше всего.


Склероз у нее начался лет десять назад.

Поначалу она, естественно, забывала мелочи, а не важные вещи. Она могла забыть, куда положила ключи, возвращалась раз за разом, чтобы проверить, выключила ли газ, могла заблудиться в районе, где была год-два назад. Такое иногда происходит со всеми.

Но болезнь прогрессировала. Она стала забывать имена знакомых, которые окликали ее на улице, номера телефонов, которые вроде бы знала наизусть, номера автобусов, которыми ездила уже многие годы. Она думала, что это просто старость, пока как-то раз вечером к ней не пришел один из постоянных клиентов, чтобы купить бутылку бренди с воспоминанием о серфинге на Гавайях. Он стоял на пороге, а она смотрела на него – и не могла его вспомнить. Черты лица были ей знакомы, но, как его зовут и почему он пришел, она не знала.

Он чуть не обиделся, когда она спросила его, кто он такой, и когда он ответил – поняла, какую ошибку совершила. В торговле воспоминаниями хуже нет промаха, когда продавец демонстрирует собственную забывчивость.

Она засмеялась и постаралась обратить все в шутку, пусть и неудачную. Но не факт, что он поверил.


Она поняла, что дело плохо. Из памяти выпадали целые куски ее жизни.

Когда клиент ушел с бутылкой бренди в руках и подозрением в глазах, она всю ночь металась туда-сюда по коридору своей квартиры, думая, пугаясь и мучаясь. Постаралась понять, не побочный ли это эффект работы переживателя. Но она не знала других случаев, когда работа повлияла бы на переживателей именно таким образом.

Иногда, когда поздний час и усталость давали себя знать, она вдруг замечала, что ищет в квартире воспоминания, как будто стоит ей хорошенько посмотреть вокруг – и она поймет, что же от нее ускользнуло. А когда как-то раз под утро она поняла, что стоит согнувшись и ищет воспоминания под холодильником, – она осознала всю нелепость происходящего, потрясла головой и решила, что лучше ляжет спать, а утром подумает, что с этим делать.

Уснуть ей было нелегко. У всех нас есть свой шифр, и никто не может прочесть нас целиком, потому что все мы закодированы по-разному. Все, что происходит между друзьями и любимыми, – все это медленный процесс расшифровки другого, знак за знаком. Ей стало страшно: она не была готова утратить способность расшифровать саму себя.


Наутро она встала, оделась и вышла из дома – с определенным планом.

Купила целый ящик водки и несколько десятков маленьких бутылок воды. Сообщила всем постоянным клиентам и дилерам, что уходит в отпуск на неделю, и попросила не беспокоить. Освободила от вещей комнатку в конце коридора.

Целую неделю она создавала резервную копию своей жизни и записывала ее в бутылках водки. Сидя то на стуле, то на полу, восемь, девять, десять часов каждый день она сливала воспоминания в прозрачную жидкость и делила себя на бутылки по годам: на год жизни – по бутылке. Иногда, если год был особенно богат событиями, воспоминаний хватало на две или даже три бутылки.

Потом она сложила все бутылки в большие коробки, рассортировав по периодам: детство и юность, первые годы молодости, время, когда она работала переживательницей у Вольфа, и все остальные годы.

Закончив, она закрыла коробки, вышла из комнатки, долго-долго принимала ванну, а потом легла спать – и проспала до полудня. Измученному телу и усталой душе требовался отдых.

Иногда она заходила в эту комнатку и отпивала то из одной, то из другой бутылки. Напоминала себе о себе.

Иногда она шла туда, чтобы вспомнить о каком-то определенном событии, которое стерлось из ее памяти, а иногда выбирала бутылку случайно – чтобы усилить имеющиеся воспоминания. Но в последние два года было совсем туго: заходить в комнатку требовалось все чаще и чаще. Некоторые бутылки пустели быстрее, чем другие, и ей приходилось покупать еще водки, чтобы снова скопировать эти годы. Период как минимум в десять лет она помнила именно так: копия копии копии. Эти годы помнились ей неярко, как в тумане; как будто линии, которыми были очерчены события жизни той, кем она когда-то являлась, были растушеваны, как если бы размазали линии, начерченные угольным карандашом.

Под конец каждого года добавлялась еще одна бутылка. В коробках становилось все больше содержимого, а в ней самой все росла пустота, и в комнатку в конце коридора она заходила чуть ли не каждый день – только чтобы остаться собой.

Некоторые вещи она точно знала, где искать.

Если она забывала клиентов, то брала три особые пластиковые бутылки, вопросы о ее финансовом положении решались двумя бутылками с разницей в пятнадцать лет. Фотография на комоде требовала трех-четырех бутылок, к которым мадам Вентор прикладывалась регулярно: в них была ее жизнь после того, как она перестала работать переживателем.

Какая насмешка судьбы. Она не помнила саму жизнь, но прекрасно помнила, в каких бутылках какие события хранились.


Она сидела на пластиковом стуле и смотрела на четыре бутылки, которые поставила на пол. Наконец подняла одну из них, открыла и отпила глоточек. Привычным движением заткнула пробку, поставила бутылку в коробку и потянулась к следующей.

Ну вот, память возвращается.

Частички ее самой снова проявляются на своих местах. У тебя кто-то был. Он любил тебя, оказывается, а ты его, но ты слишком поздно это поняла.

Вы встретились на бульваре, в сумерках. Он сидел за мольбертом на табуреточке. А ты шла с двумя подружками и спросила, не может ли он нарисовать вас, а он ответил, что этим не занимается, что, вообще-то, он работает в полиции и рисует фотороботы, а рисовать на улице – это его хобби. Люди подходят и рассказывают, как должна выглядеть их будущая любовь: какие глаза, рот, уши. Он рисует по этим описаниям, говорит он. Это его специализация. И ты села и стала описывать: глаза такие, рост такой, лоб такой, улыбка такая.

Когда он закончил и показал тебе портрет, ты накричала на него: мол, непохоже. Это совсем не то, чего я хотела, сказала ты, на рисунке другой человек. Кое в чем ты была не права, ответил он, улыбаясь, а я не хотел тебя поправлять. Уж поверь мне, он должен выглядеть именно так. Люди все время говорят мне, что вышло непохоже, но они просто не знают, как на самом деле будет выглядеть их любовь – пока не встретят ее. Пока мы не встретили любовь, она безлика. Но ты просто нарисовал сам себя, сказала ты сердито, – а он посмотрел на свой набросок и сказал: ой, да, это действительно я. А что ты делаешь сегодня вечером?


Оказалось, что он прав. Выяснилось и многое другое.

Ты все это время была уверена, что самое главное – быть любимым, что именно к этому надо стремиться, а выяснилось, что любить – еще важнее и труднее и умению приоткрывать сердце надо учиться. Выяснилось, что любовь – это сложнее, чем да и нет. Что иногда мы хотим только, чтобы кто-нибудь смягчил нашу боль, привел нашу душу в порядок, разобрался во всем… во всем этом хаосе. Разъяснил его. Но мы понимаем, что не всегда происходит именно так. Любовь не уничтожает хаоса. Она просто подменяет его другим хаосом. Немного более приятным и привлекательным. Но в жизни нет настоящего порядка. Всегда остаются трещины. И мы научаемся жить с этим – так или иначе.

Но ты любила его. А он любил тебя. Казалось бы, чего еще можно желать?


Тебе было мало.

Ты путешествовала, испытала безумное количество переживаний – и после этого обычный любящий человек, который начинал лысеть и любил обниматься, стал казаться тебе слишком рутинным: рядом с ним все становилось слишком мелким и обыденным. Ты хотела потрясения, жизни, полной приключений, от которой ты взлетишь на небо, как искра. А он обнимал тебя, был добрым, простым, без претензий – и хотел только радоваться тебе. Это прижимало тебя к земле, растапливало воск на твоих воображаемых крыльях. Ты привыкла плавать с акулами, прыгать со скал, рассекать по пустыне на мотоцикле – и после этого простая любовь с четкими контурами казалась тебе скучной, удушающей, стреноживающей. Твоя душа жаждала жизни, полной подвигов.

И ты покинула его. И вышла замуж за другого. Высокого, с умным обольстительным взглядом. Этот мужчина был способен за секунду увлечь тебя за собой, свести тебя с ума своими безбашенными фанабериями. Вместо любви ты нашла человека, с которым тебе было интересно, от общения с которым в тебе закипала кровь, который играл с тобой – и тобой – и давал тебе играть с ним. Потому что любовь – это для слабаков, главное – не терять полета.

С ним было прекрасно приходить на вечеринки: все с завистью смотрели на вас. Красивый, высокий, остроумный, сильный. Мужчина, который казался удачным приобретением – его акции взлетели высоко – и которого никак нельзя было упустить. Мужчина, который ставил планку очень высоко. Не терпел компромиссов и ограничений. Хотел большего, чем жизнь может предложить. Большего, чем и ты могла ему дать, как выяснилось.

Как-то утром ты проснулась – а ни его, ни всего, что с ним связано, рядом нет. И ты осталась в доме, где было полно дорогих сердцу фотографий, с маленькой дочкой и лаконичным письмом на кухонном столе, написанным в таком тоне – ты только потом увидела, насколько он презрителен: тебе объясняли необходимость перейти к следующему жизненному этапу, и ты поняла, что не ты одна оставила того, с кем тебе было скучно.

Человек, который рисовал фотороботы, уже нашел себе другую любовь, а тебе пришлось одной справляться с трудностями судьбы, у тебя росла маленькая дочка – приключение нового рода.

Ты действительно ошиблась, когда описывала своего любимого. Нашей фантазии трудно предсказать такие вещи, иногда трудно различить: любим мы или приобретаем символы высокого статуса.


Ночами тебе снился невысокий человек с лысиной, который тебя так крепко обнимал, – и тут же все становилось на свои места. Когда вы начали встречаться, он называл это «диффузным объятием». Диффузия, говорил он, происходит, когда две жидкости соприкасаются, медленно проникают друг в друга, смешиваются себе спокойно, молекула за молекулой. Вы стояли, прильнув друг к другу, часами, не двигаясь, – и ты ждала, что вы смешаетесь, проникнете друг в друга, молекула за молекулой. Тогда у тебя еще было терпение, и ты умела ждать.

От мужа ты не переняла ничего, а вот от художника – многое. Даже за те несколько месяцев, что вы были вместе, вы успели «смешаться». Один проник в другого, молекулы мыслей, чувств, мнений постепенно передавались от одного к другому – просто потому, что молекулы движутся, – и иногда тепло ускоряло этот процесс.

Да и сейчас, когда вы уже не вместе, ты знаешь, что маленькие молекулы его души все еще плавают в тебе, а маленькие молекулы твоей души – в нем, где бы вы ни были.

В конце концов ты поставила в рамку именно его фотографию, а не фотографию твоего мужа. Когда ты начала забывать, кто есть кто, это стало само по себе иронией.

Ты долго этому училась. Нас привлекает то, что красиво и совершенно, но мы влюбляемся в то, что реально – и хрупко.


Итак, у тебя был любимый, а потом – муж. И была – нет, есть – у тебя есть – дочь. Дочь, которая рано начала ползать, а потом она занималась балетом и меняла оправу очков почти каждый год. Дочь, которую ты учила ездить на велосипеде и убеждала в том, что любовь – это больше чем два человека, ищущие друг в друге утешение; что вьетнамки – это для вульгарных девиц, что важно окружать себя людьми, которые радуются, – а не теми, кто слишком много думает. Дочь сейчас живет в Голландии, учится в аспирантуре по биологии, у нее асимметричные ямочки на щеках, она, может быть, приедет на праздники, если получится.

А вот бутылка, в которой ваши совместные поездки, а в этой бутылке – воспоминания о том, что ты делала вместе с дочерью. Теперь можно вспомнить, как звали твоего любимого и как зовут твою дочь, что он любил есть, и как она смеется, и как ты ее ласково называла, и как она выглядела, когда вы виделись в последний раз – перед тем, как объявили посадку на ее рейс.


Мадам Вентор стала убирать бутылки. Я состарилась, стала слишком приличной, подумала она. Вся жизнь – долгий маршрут, и никто не может охватить взглядом твой маршрут целиком. Девочка с непослушными волосами падает и расшибает коленку о камень; девушка в конце похода, смеясь, прыгает в бассейн; женщина с проницательным взглядом молчит и западает мужчинам прямо в душу – никто не знает их всех. Тот, кто увидит тебя сегодня в первый раз, скажет себе: она вот такая. В старых кроссовках, в линялой блузке, с отвисшими мышцами на руках, с растрепанными кудрявыми волосами, поредевшими от забот, – тебя видят именно такой, потому что видят только то, что есть сейчас. А на самом деле в твоем нынешнем обличье – молодая девушка в новых туфлях на каблуке, с блестящими волосами, в воздушном платье, которое легко шелестит на ней. Эта девушка не может понять, на что, черт возьми, смотрят окружающие и почему вместо красивой фигуры они видят старческое тело.

Когда тело и душа растут вместе, это называется взрослением, но если тело продолжает развиваться, а душа стоит на месте – наступает старость, и увеличивающаяся разница между ощущением тела и ощущением души все больше давит сердце.

Она поставила в коробку последнюю бутылку и вздохнула.

Все спрашивали, почему она не ведет курс для переживателей. Но как вести этот курс, если сама не помнишь его содержания? Может быть, она будет пить – и преподавать, пить – и преподавать? Но нельзя же бесконечно исторгать из себя воспоминания и пить их заново. Детали стираются, основы воспоминаний начинают таять.

Она встала со стула, подошла к двери, открыла ее и направилась назад, в гостиную.


– Человек на этой фотографии был моим мужем, – сказала мадам Вентор, вернувшись. – Должен был стать моим мужем. Должен был. Эта фотография – попытка исправить все, когда уже слишком поздно. – Она села кресло. – Его звали Михаэль.

Бен и Оснат уставились на нее и даже перестали жевать коврижку.

– Да, – сказал наконец Бен с набитым ртом, – я так и подумал.

Жизнь – больше чем фабрика воспоминаний и ностальгии, напомнила она себе, больше, чем долгая подготовка к старости и тоска по прошлому. Есть и настоящее.

И им нужно заняться.


– По-моему, у нас две возможности, – сказала мадам Вентор и откинулась на спинку кресла. – Первая – это дать Стефану бутылку, в которой другое переживание или нет переживания вообще. Это даст нам какое-то время. Но с другой стороны, он может разозлиться и выкинуть что-нибудь неожиданное. Вторая – не дать ему ничего и посмотреть, что он будет делать. Но это тоже может быть очень неприятно.

– А может, поговорим с ним и?.. – начал Бен.

– Это не вариант, – ответила мадам Вентор. – Не с такими, как Стефан.

– Так что мы решим?

– У нас двадцать четыре часа на раздумья, – сказала мадам Вентор. – Необязательно решать сейчас. Но подготовиться точно нужно.

– Подготовиться? – подозрительно спросил Бен.

– Да. Если Стефан попробует нас уничтожить, мы должны быть готовы.

– В каком смысле?

Мадам Вентор поднялась с кресла и подошла к комоду в углу. Она вытащила маленький ключик и вставила его в замочную скважину. Открыла дверцу и вынула пистолет – черный, большой и на вид тяжелый. Положила его на стол.

– В этом смысле, для начала, – ответила она.

– Ой, – оробел Бен.

– Я умею им пользоваться, – сказала Оснат. – Я обучалась стрельбе. Два года назад.

– Ну, ты училась несколько недель, стреляла с близкого расстояния – просто чтобы сдать экзамен, – справиться со Стефаном такое вряд ли поможет, – ответила мадам Вентор. – Но это лучше, чем ничего. В любом случае в ближайшее время ты еще явно не сможешь выстрелить в него. А вот тебе, – обратилась она к Бену, – потребуется подготовка.

– Как это – подготовка?

Мадам Вентор наклонила голову набок и задумалась.

– Ну так что? – не отставал Бен.

– Этот склад, – задумчиво сказала мадам Вентор. – Отличная идея.

– В смысле – отличная идея?

– Хм, – пробормотала мадам Вентор. И вдруг резко встала и сказала: – Поехали!

– Куда поехали? – Бен почти кричал.

– Помнишь, мы говорили, как переживания меняют людей? – спросила мадам Вентор.

– Да.

– Так вот, кое-что в тебе изменится.

– О чем вы вообще?

– Оснат, пойдем со мной вниз, нужно найти несколько качественных переживаний, – сказала мадам Вентор, намеренно не глядя в широко раскрытые глаза Бена.

– Отлично. – Оснат вскочила.

– А ты подождешь нас в баре, – сказала мадам Вентор и пошла к двери. Оснат – за ней.

– Ну скажите же, что все-таки мы будем делать? – взмолился Бен.

– Ты что, действительно не понял? – спросила его Оснат.

– Нет.

– Ну, тогда подумай. А пока мы будем внизу, расставь на стойке рюмки. Десять-пятнадцать рюмок в рядок.

– Зачем это? – И вдруг он понял. – Ой, нет.

– Ой, да-а-а! – с наслаждением протянула Оснат.

Она потрепала его по плечу и вышла.


– Бутылок слишком много, – сказал Бен.

Оснат и мадам Вентор в третий раз сходили в подвал и поднялись в бар, и на узкой барной стойке перед ним длинной вереницей стояли стопки, а рядом – целая батарея бутылок.

– Сейчас мы тебя многому научим, – подбодрила его мадам Вентор.

– Но это смешно, – сказал Бен. – Я не выпью столько.

– Послушайте, молодой человек, – сказала мадам Вентор. – Месье Стефан – это вам не разоритель птичьих гнезд. У него большой опыт. У меня тоже есть свой опыт в конфликтах, но мой апогей уже позади. Мадемуазель Оснат, так сказать, бесполезна – пока переживание любви к этому человеку в ней не иссякнет, если это вообще когда-нибудь случится. Остаешься ты и твой опыт.

– Так у меня же нет опыта!

Мадам Вентор указала на бутылки, выстроенные на барной стойке.

– Вот твой опыт, – сказала она, – и сейчас ты его приобретешь.

Бен сглотнул слюну. Он не хочет быть смелым. Только пусть не говорят ему, что выпивка сделает его сильнее.

– Я, собственно, не пью, – пробормотал он. – А это все с алкоголем…

– К сожалению, да, – подтвердила худшее мадам Вентор. – Мы не нашли подходящих переживаний, которые были бы в других веществах. Но не волнуйся, мы проследим, чтобы ты выпил как можно меньше. Например, смешаем несколько сортов виски в одном бокале. Только тот минимум, который нужен, чтобы сделать тебя, скажем так, бесстрашным.

– Бесстрашным? – Ерунда какая-то. И слово дурацкое.

– Давай, – сказала мадам Вентор. – Исправим положение.

Мадам Вентор приступила к операции.

Она кивнула Оснат, чтобы та передавала ей бутылки, быстро прочитывала этикетки – и наливала немного жидкости в ту или иную рюмку.

Рюмки наполнялись, в каждой был напиток из одной бутылки, иногда – из двух.

– Но это глупо, – пробормотал Бен.

– Наоборот, это самое умное, что можно сейчас сделать, – сказала мадам Вентор. Она подала ему первую рюмку. – Давай, мальчик, лехаим[23].

Бен взял рюмку и с подозрением стал рассматривать содержимое.

Мадам Вентор перехватила его взгляд и наклонилась к нему.

– Никто не будет тебя обвинять, если ты передумаешь. Я ведь говорила, что могу дальше действовать и одна?

– Что? Вы одна против Стефана? Как это! – крикнула Оснат. – Нельзя, чтобы Бен сейчас ушел! Ты ведь не собираешься смыться, правда? – Она повернулась к Бену.

Бен все еще смотрел в рюмку.

– Помни! Это самое умопомрачительное приключение, которое когда-либо ожидало тебя, – сказала Оснат. – Не отступай!

Бен закрыл глаза и вздохнул.

– Я никуда не уйду, – прошептал он почти про себя. – Успокойтесь уже.

– Тогда давай, – произнесла мадам Вентор. – Сегодня станешь мужчиной.

Он поднес рюмку к губам и осушил ее залпом. Оснат радостно вскрикнула и захлопала в ладоши.

Горло жжет. В глазах слезы.

– Ну как? – спросила мадам Вентор.

Бен не был уверен, что сможет что-нибудь сказать. Ему казалось, что ноздри у него полны дыма. Задняя стенка горла отчаянно пульсировала.

– Давай, теперь еще одну. – Ему подали новую рюмку.

– Ох, секундочку. – Он чуть не задохнулся. Взял рюмку.

– Не держи напиток долго во рту, – посоветовала мадам Вентор, забирая вторую рюмку, уже пустую. – Так ты быстрее опьянеешь: алкоголь всосется в кровь уже в полости рта. А нам не надо, чтобы ты опьянел, мы только хотим, чтобы у тебя появились нужные переживания.

О каких, к чертовой матери, переживаниях вы говорите, хотел бы он спросить. Пока я ничего нового не пережил.

Но она улыбается и предлагает:

– Попробуй еще.

А может, это вовсе не она.

Нет-нет, это его учитель. Маленький непалец, весь в морщинах, который учил его тогда, в те три года, что он провел в небольшом храме в горах. Как он сидел перед наставником, когда тело было измучено работой и тренировками, – и вдруг тот сказал ему тихим музыкальным голосом: «Попробуй еще». Эти занятия медитацией и боевыми искусствами – а тренировался он долгие месяцы – проникли ему в плоть и кровь, но тихий голос наставника будет сниться ему еще годы.

Он предпочитает думать о тех годах, когда служил в секретной службе, охранял президента, путешествовал по всему миру. Еда была лучше, чем в монастыре, он не имел права ни на секунду потерять бдительность – нужно было постоянно оглядывать все окрестности, произносить кодовые слова. Но зато – приятный официальный статус. И тот раз, когда в зал сумел попасть анархист с пистолетом, а они с Дрейком обезвредили его. Это был довольно удачный период в жизни.

Он кашляет – и кажется, что это кашляет кто-то другой, кто не привык пить. Так же кашлял его тогдашний оруженосец, когда они ездили в пустыню. Песок лез повсюду, секунда невнимания – и ткань, которая закрывает твое лицо, может упасть, и тогда с каждым вдохом ты втянешь целое облако песка. Какое счастье, что они вовремя добрались до той пещеры. Они переждали там три дня, пока песчаная буря не миновала.


– Он уже совершенно пьян, – услышал Бен. Кто это? А, мадам Вентор, как дела? Что нового?

А какая красоточка эта Оснат, а? Закачаешься!

– Теперь лучше поить его из ложки.

Конечно-конечно! Как скажете.

А под кожей у него теперь есть еще кто-то другой, кто им движет, и этого кого-то начинает укачивать. Теперь внимательно, главное – не потерять равновесия.


Никто не знает, насколько равновесие может быть важно. Например, в фехтовании. Он помнит, как фехтовал как-то раз, стоя на крепостной стене. И все, что отделяло победу от смертельного падения навстречу разбивающимся о стену волнам, – это равновесие. Он не скоро освоил это дерьмо – фехтование. Но это клево, на самом деле. Во время поединка можно болтать – и этим бесить противника.

– Рот пошире! – говорит кто-то.

Он открывает рот, и ему маленькой ложкой вливают жидкость – жгучую, но приятную.

– Глотай, ну же! Глотай!

Ну ладно, проглотим.


Кстати, это место кое-что мне напоминает.

Кажется, когда-то я здесь уже бывал. Народу было побольше, кто-то играл в углу в карты, а я всегда получал напитки бесплатно. Это в порядке вещей, если ты – шериф. Когда за карточным столом начинались беспорядки, меня звали – и я всех мирил. Кроме того раза, когда сказали, что идиот Тимоти мухлюет, – а он не смог это стерпеть. Этот придурок стал вытаскивать пистолет, и я прострелил ему правую руку, чтобы он успокоился.

Но и там не было девиц симпатичнее, чем ты. Как, говоришь, тебя зовут?

Может, схватиться за перила? Мне кажется, что мы на корабле. Шатает. Дома у Чон Мая иногда казалось, что ты на корабле. Занавески развевались от ветра, и это порой вызывало странное ощущение. О, Май был хорошим учителем. Все, что я умею в кунг-фу, – от него. Я любил пить с ним чай. Он умел заваривать чай как следует.


– Лехаим! – вдруг сказал Бен, взмахнул рукой – и грохнулся на спину.

Оснат подскочила к нему из-за барной стойки. Он лежал на полу, вытянув одну руку в сторону. Оснат подняла его голову, и он открыл глаза.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

Он покосился на нее и сказал:

– Я владею кунг-фу.


Надо же, я снова сижу.

Как хорошо сидеть.

Пожилая женщина наливает в ложку еще какую-то жидкость и при этом нараспев приговаривает: «С ложкой виски можно проглотить любое лекарство». Звучит логично – и в то же время дико.

Я втягиваю виски-суп, которым она поит меня из ложки.

– Надо бы остановиться, – говорит она. – Он пьян в стельку. А то не дай бог доведем его до алкогольного отравления.

Кому старуха это говорит?

А, этой вот.

С этой я тоже хочу поговорить.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает красотка, и я показываю ей большой палец.


Летчик из соседнего самолета показывает мне большой палец в ответ. Он мне нравится. Хотя мы с ним и соревнуемся – кто собьет больше вражеских самолетов, – но у нас все по-дружески. Только позавчера мы вместе сидели на солнце и пили холодное пиво. Воздух был горячий, прямо раскаленный. Как тогда, когда я вбежал в горящий дом, чтобы спасти того ребенка. Каким жаром все пылало! В подобных ситуациях обостряются все чувства и жар кажется еще нестерпимее. Обоняние тоже обостряется. Я до сих пор помню запах дымного пороха – после того, как вытащил друзей из пожара в Ленинграде. Да, там я чуть не сгорел.

Интересно: я что, думаю вслух? Или мой голос звучит только у меня в голове?

Они смотрят на меня – так что, наверное, я говорю вслух.

Но мне кажется, что я думаю, а не говорю. Ну ладно. Наверное, я подустал.

Вот бы стаканчик холодной воды.

Я скачу верхом на Сальвадоре – это мой верный конь, – а передо мной за горами – замок. На фоне яркого ночного неба он выглядит как огромная обломанная деревянная щепка. Замок торчит из земли, как Эйфелева башня. Отбрасывает тень на землю. Может, у меня осталось немного воды. Я попью холодной воды и на стрельбище. Сегодня мы тренируемся стрелять из двустволки. Ну, то есть это они тренируются, а я их экзаменую. Но я тоже стреляю, потому что люблю состязаться с ними. Кто лучше поражает мишени, кто быстрее разбирает и собирает ружье.


Как дела?

А что, если я пьян? И хочу прилечь?

Нет-нет. У меня все хорошо. Чувствую себя отлично, честное слово.

А у тебя как дела?

Ты слышишь меня, или мой голос звучит только у меня в голове? Кивни или подай еще какой-нибудь знак, чтобы я знал.

Знаешь, сколько нервных окончаний на губах? Тьма! Они расположены там куда теснее, чем в любом другом органе тела. На нижней губе их чуть больше, кстати. И они там просто ждут, пока кто-нибудь к ним прикоснется – и что-нибудь произойдет. Спустя столько лет без дела, когда они все ждали и ждали. Если ты теперь подойдешь и поцелуешь их – какая там начнется вечеринка!

Эти рецепторы на моих губах – как усталые солдаты-резервисты, которые все шутят, что поцелуй – это вроде прикосновения пластикового стаканчика, не более того. Но если ты меня поцелуешь – они испытают потрясение всей своей жизни.

Тысячи нервных окончаний, которые привычно окопались в слизистой губ, вдруг подпрыгнут в панике. «Не может быть! – скажут они, – этого не может быть». Но когда они поймут, что это происходит на самом деле, они возликуют: «Это было! Это было!» – и будут снова и снова подпрыгивать в своих окопах, как будто не веря, пока им не скажут: «Нужно рассказать мозгу!» – и тогда они снарядят делегацию импульсов, и те понесутся, как вихрь. Гонцы примчатся ко входу в мозг, к воротам разума, и будут колотить кулаками в двери. Изнутри спросят: «Кто там?» – и когда они ответят: «Это мы! Мы от рецепторов губ!» – то услышат, как там, внутри, смеются.

– Да что вы! – скажет привратник. – Все же знают, что у Бена рецепторы губ бездействуют.

И они закричат, примутся убеждать и объяснять – пока он не уяснит, что произошло. А может быть, ты в это время продолжишь целовать меня, не понимая, почему от меня так долго приходится ждать реакции. Но не волнуйся: реакция наступит. Ворота отворятся, привратник извинится, и эти сумасшедшие импульсы ворвутся внутрь и поскачут в зал, где сидит королева Сознание, и там спешатся, поклонятся, и королева спросит: «В чем дело?» – и они – голосом, сдавленным от возбуждения, от ощущения исторического момента, оттого, что это в первый раз, – ответят: «Нас поцеловали».


предыдущая глава | Руководство к действию на ближайшие дни | cледующая глава







Loading...