home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...




Охота

Вечером после моего обеда с Фионой я получила электронное письмо. В теме было пусто, и ты не указала ни моего имени, ни своего. И все равно я знала, что это письмо от тебя. Ты как будто протянула обе руки сквозь экран и схватила меня за горло.


Я на реке. Я нашла его.


Ты была с Маркусом. Должно быть, так. Я думала сказать Роджеру и Лоре, взять из всех с собой. Но что, если ты ошибалась? Что, если ты сошла с ума? Что, если ты вовсе не находила его?


Я позаимствовала палатку и спальный мешок. Я хотела оставить Ивету дома, но она принялась скулить и рычать и в итоге увязалась за мной.

Останься, останься, словно просила она, пытаясь укусить меня.


Перед тем как выйти из дома, я стояла с Роджером и Лорой на кухне и спрашивала, что они теперь будут делать. Погода была жаркая. Дверь в сарай Фионы была открыта, и оттуда доносилась ритмичная музыка, электронная и быстрая. Роджер положил младенца на стол, и тот стал пытаться подкатиться к краю, изворачиваясь всем телом. Мне казалось невозможным, чтобы они оставались здесь дальше. После такой перемены. Их лица и движения переменились. Я вернула для них – сама того не желая – Марго к жизни, реанимировала ее. Долгое время они не видели ничего, кроме двери, закрывшейся за ней, но теперь они знали, куда она ушла, и могли представить ее там. Лора пожала плечами и вышла в сад.

Она на меня сердится, сказал Роджер.

За что?

Она думает, я сдался.

Я застегнула молнию на сумке, которую они мне дали. Машину я оставляла у них. У меня было то, чего не было у Марго, покидавшей дом в темноте и страхе: карта и достаточно еды, чтобы хватило на дорогу туда и обратно.

А это правда?

Он раскинул руки, как бы обнимая этот домик, детей, устроивших кучу-малу во дворе, Лору, кричавшую им быть осторожней, и младенца, изо всех сил пытавшегося перевернуть свое неподъемное тело, а также раковину, полную немытых тарелок с прошлого вечера. А что плохого в такой сдаче?

Я стояла, глядя на него, и думала, что, может быть, он прав. Может быть, будет совсем не плохо, если после всех этих лет я не найду тебя. Он слегка улыбнулся и открыл кран над грудой посуды.

Можно задать вам вопрос? – спросила я.

Это зависит от вопроса.

Мы боялись чего-то в ту зиму. Моя мать и я. И Марго тоже. Мы думали, что это нечто ворует детей и что оно добралось и до нас. Мы называли его Бонак.

Бонак?

Мы придумали это слово, когда я была маленькой. Мы придумывали много разных слов, но это запомнилось мне лучше всего. Оно обозначало много всякого в разное время, но всегда что-то такое, чего мы боялись.

Уверен, список был приличный, если вы жили на лодке, на реке.

Да.

Я был запуганным ребенком, сказал он. Не то что они. Они ничего не боятся.

А чего вы боялись?

Он снова раскинул руки. Чего я только не боялся. Темноты под кроватью и в шкафу, машин, рыбных костей, того, что качели перевернутся на детской площадке. В какой-то момент, как я теперь вспоминаю, они сделались средоточием всего, о чем меня предупреждали родители.

Вы сами вызывали свои страхи? Вы создали монстра.

В каком-то смысле.

Об этом, сказала я, я и хотела спросить вас. Чем больше я вспоминаю, тем больше это одни обрывки, фрагменты чего-то такого, что, как я знаю, имело для нас большую важность в то время. Мы верили во всякое такое.

Он повернулся ко мне. Вы хотите, чтобы я сказал вам, могли ли вы сами создать этого Бонака, которого видели той зимой? Вы, и ваша мать, и Марго.

Да. Думаете, мы могли это сделать? Вызвать его к жизни своими мыслями?

Я не знаю, имеет ли это значение, сказал он. И я увидела, как изменилось его лицо при мыслях о Марго. Я тоже подумала о ней: о ее коротко стриженных волосах, о тревожном лице, повернутом к нам, в преддверии конца того года.


Вайолет принялась реветь в дверях, не плакать, а именно выть. Я подумала, останутся ли у нее странные, искаженные воспоминания обо мне, когда она вырастет. О женщине, которая пришла к ним однажды летом и осталась на неделю, а потом ушла. Я удалялась от их дома, и передо мной бежала Ивета, повизгивая и вынюхивая что-то своим несуразным носом. Я чувствовала себя так же. Мне было хорошо оттого, что я осталась одна на один с ней. Даже если мы направлялись обратно к реке. Дойдя до канала, я поняла, что не попрощалась с Фионой. Может, это и к лучшему. Я подумала о вилке, нагруженной едой, движущейся к ее рту, о скатерти, расползавшейся под ее руками, о том, как шевелились ее губы. Я подумала о том, что она мне рассказала.


В то лето, когда мальчик, который станет Фионой, увидел, как кастрируют быков, он начал примерять платья сестер. Проскальзывая в дом, пока все были в школе или на работе. Он надевал их платья и рассматривал себя в зеркале гардероба, и всовывал свои ноги в их слишком маленькие туфли. Долгие часы он проводил, облачаясь в красные кружева, синюю замшу, шелк и кожу. Много ли они замечали? Его тревожные родители, скидывавшие свои ботинки у порога, жевавшие на ходу бутерброды, спеша на работу. Например, что он украл бритву у матери и сбрил на теле ненавистные волосы. Что ему снилась кастрация, прохладные стены сарая, дверь, со скрипом закрывающаяся за беглецами, бычьи яйца, лопающиеся, точно персики.

Были годы, когда он жил в мужском обличье. Они тянулись слишком долго, чтобы можно было сосчитать их. Но они не стоили того, чтобы заострять на них внимание. Он не говорил своим родителям, что он задумал. Он ушел от них и знал, что назад дороги нет. Но иногда он еще видел себя лежащим на своей старой, узкой кровати или бегущим через поле на вершине холма, чтобы спасти отбившегося теленка. Перебравшись в город, он взял себе новое имя и другое лицо.


Примерно через пять лет после того, как Фиона стала женщиной, она написала письмо родителям, однако без подписи. Она написала: «Люди, проходящие мимо меня на улице, не думают, что я мужчина. Вчера в булочной кто-то назвал меня мадам. Может, вы поняли это еще раньше меня, просто не находили слов, чтобы выразить»? Ее родители так и не ответили на это письмо, и она их не винила. Они были не из тех людей, которые стали бы тратить время, отвечая на письмо незнакомки. А она уже не была тем мальчиком, который беспокойно сидел за их столом, чьи ноги едва касались пола, а руки возвышались над столом на пару дюймов. Больше она ничего им не отправляла, хотя иногда что-то писала, словно собираясь когда-нибудь отправить. Она писала: «Я работаю в супермаркете. Мне это не нравится, но нужно чем-то зарабатывать на жизнь. Я еще не знаю, как разговаривать с людьми, так что в основном держусь одна. Я не думаю о вас, или о ферме, или еще о ком-нибудь. Прошло почти десятилетие с того момента, как мы виделись последний раз, и ничто уже из того, что вы помните обо мне, не существует».

И еще кое-что. Перемены, происходившие с ней, помимо того, что она сделалась женщиной. Сущие мелочи поначалу: она ловила чашки, падавшие со стола, удачно выходила с зонтиком даже при ясной погоде. Затем перемены стали существенней. Она избегала определенных улиц или магазинов, меняла маршруты во время прогулок, не надевала юбку, молния на которой – она это знала, хотя не знала, почему – должна была разойтись в тот день. Это не было, как она поняла, осмотрительностью, но скорее неким знанием. Как будто у нее в мозгу имелись полости, словно морские пещеры, периодически наполнявшиеся знанием, которого раньше там не было.

Она заметила фотографию домика в витрине агентства по недвижимости, и он ей понравился, так что она зашла спросить о стоимости и прониклась уверенностью, что приобретет его. Она устала переезжать каждый месяц из города в город, ездить в поездах, оглядываясь. Дом принесет ей устойчивость. Она выкрасит лестницу желтым, а ванную зеленым. У нее не было мебели, но она видела себя там, открывающей неподатливые окна, пьющей вино из бокала на крыльце, выходящем в сад.

Примерно через неделю после того, как она вселилась в этот дом, к ней заглянул мужчина с банановым хлебом, он сказал, что живет по соседству и чтобы она обращалась, если ей что-то понадобится. В его облике – округлом лице в очках и дырявом джемпере – было что-то совиное. Она сделала им сэндвичи. Он пригласил ее на обед, и она ощутила какое-то неясное томление. Это было знакомое предчувствие некоего знания, сгущавшегося у нее в голове. Она внимательно рассматривала его, пока он ел сэндвич, а потом – без спроса – ополаскивал тарелку в ее раковине. Что это было? Что она увидела за его лицом? Он рассказал ей о Лоре, женщине, которую любил, и об их дочери по имени Марго, которая, как он сказал, обожает ее.

Обожает меня? Но мы с ней не встречались.

Он вывел ее в сад и показал на окно своего дома, за которым промелькнуло чье-то лицо.

Боюсь, она наблюдает за вами. Она собиралась сама отнести вам хлеб, но испугалась.

Фиона увидела у него на пути провалы, в которые ему предстояло упасть. Она еще не знала, чем именно это будет, но знала, что они поджидают его. Она сказала ему, что с удовольствием придет к ним на обед.

Их радушие вселило в нее покой. Она стала часто приходить к ним обедать и читала за столом книги Марго. Она все больше забывала то ощущение, испытанное в первый день знакомства с Роджером, ставшее, по сути, причиной их дальнейшего сближения. Она готовила кошмарные сумасбродные блюда на их маленькой кухне, позволяла Марго высаживать кабачки в своем саду. Они вместе отмечали дни рождения с легкостью, удивлявшей ее. Ведь они не были ее семьей; они не были одной крови. Марго рисовала отдельные черточки, а Фиона прорисовывала по ним разные образы, увлеченно водя своими большими руками, изогнув в улыбке губы.

Потом настал плохой год. Они случались и раньше, а она еще не развила в себе способность к их предвидению, возникая на пространстве десятилетий, точно язвы. Она размечала в своем ежедневнике дни обедов у Лоры и Роджера и обнаруживала, что пропускала их незаметно для себя, просыпаясь и понимая, что пролетела неделя, а она не знала, что делала все эти дни. Она вдруг обнаруживала себя в ванных комнатах неизвестных кафе, в автобусах, шедших непонятно куда, в комнатах, в которых никогда не была раньше. Время искажалось, разрыхлялось, размягчалось, точно глина.

Она подрабатывала тем, что гадала по картам Таро в подсобных помещениях магазинов и давала предсказания побед на скачках, хотя она ошибалась – как и всякий человек – так же часто, как и угадывала. Она лазила по чужим карманам, ограбила пару домов, провела несколько ночей в тюрьме. Просрочила арендную плату за дом и не вернулась туда. Она спала под мостами, в подъездах и автобусах. Спала на вокзалах, предсказывала задержки и отмены рейсов за несколько недель, смотрела день за днем, как приходили поезда в одно и то же время и узнавала в толпах пассажиров одних и тех же людей.

Дальше стало хуже. Ее дни не шли друг за другом, но забегали вперед или отклонялись назад. К ней пришло осознание того, что все, что она предсказывала, не могло избежать своей участи. Чашки, которые она подхватывала на лету, так или иначе разбивались через несколько часов у нее в руках; зонтики, которые она брала перед тем, как хлынет ливень, все равно ломались, и она вымокала до нитки. Она навела справки обо всех, кого о чем-либо предупреждала в течение нескольких лет – о тех, кого она предостерегала от перехода улицы на светофор, или кому говорила не садиться на самолет, и о женщине, которой она предсказала раковую опухоль живота. Поначалу совпадения казались незначительными, но вскоре картина стала очевидной. Та женщина, пережившая ремиссию рака, позже испытала обострение в полную силу. Множество человек, которых она предупреждала о грядущей автомобильной аварии, так или иначе попадали в аварии – не сейчас, так потом. Понимание этого чуть не свело Фиону с ума, и она провела шесть месяцев в психиатрическом диспансере, пройдя через несколько отделений и социальных общежитий. Она никогда не была той, кем считала себя. Она ни разу не сумела изменить что-либо, а только знала о том, что должно случиться. И это было самое страшное из всего, что она могла вообразить.

К тому времени, как она снова возникла на пороге дома Роджера и Лоры, она приняла решение оставаться слепой ко всему, кроме настоящего. Они не спрашивали ее, где она была весь этот год или почему ничего не написала им, и она была признательна им за это.


Восемь лет спустя после знакомства с Марго Фиона проснулась с сильнейшей головной болью, какой не испытывала уже лет десять. Она даже недоумевала, почему это называется головной болью, если помимо головы болят десны, спина и колени. Она наполнила раковину водой и погрузила в нее лицо, но ей не полегчало. Она уже много лет не переживала никаких предчувствий, но с этой головной болью к ней неожиданно пришло новое, нежеланное знание. Весь дом принялся гундосить ей о том, что должно было случиться. Она видела, как потолочные балки проседают, и чердак падает сквозь потолок, поглощая остальные комнаты, река выходит из берегов и заливает ее сад. Она не знала, когда это случится, но знала, что случится. Настанет день, и этот дом будет стерт с лица земли.

Собираясь ложиться в постель, она вспомнила, что был этот за день. День рождения Роджера. Тогда она снова оделась, накачалась сильнейшими болеутоляющими, какие были у нее в аптечке, выпила водки на кухне, чтобы успокоиться. Она надела туфли на самых высоких шпильках и пошла помогать Роджеру и Лоре украшать их жилище. Поставила печься пирог, хотя знала, что тесто не поднимется. Танцевала, несмотря на головокружение, накатывавшее волнами, и покалывание в руках. Она ожидала прихода нового знания, стремившегося к ней, каким бы оно ни было, отсекавшего различные возможности, пока не осталась единственная несомненная уверенность.

Когда она узнала это, она поняла, что просто знает это. Марго отрезала кусок торта. Роджер и Лора, пьяные, медленно танцевали в обнимку одним им известный танец. Глаза Фионы вытянулись в глубь головы, точно резиновые. Она так хотела бы ничего не знать, ничего, что выходило бы за пределы того, что она могла увидеть, услышать и ощутить на ощупь. Она обхватила голову руками и изо всех сил пожелала, чтобы это знание ушло, но оно никуда не делось, несомненное, как железо, неизменное, как сезоны, несгибаемое, как камень. И не важно, что она знала о невозможности что-либо изменить. Возможно, думала она, наклоняясь вперед на стуле, она была неправа. Возможно, на этот раз все окажется по-другому. Она должна попытаться.

Когда Роджер с Лорой ушли спать, Фиона вошла на кухню и увидела Марго, домывающей посуду. Ее лицо отражалось в окне, удвоенное и размытое.

Прошу прощения, сказала она, и Марго подняла взгляд на нее. Она уже выглядела испуганной, подумала Фиона. Я не хочу говорить тебе этого, но я так ясно это знаю; так же, как человек знает название места, где он родился, или девичью фамилию своей матери.

Марго ничего не сказала на это. Фиона стояла и смотрела на нее. Она хотела взять свои слова назад. Она хотела, чтобы этого не было, чтобы ее вдруг поразил апоплексический удар, который изъял бы всю влагу из ее мозга, сделав его сухим, как пустыня. Она бы предпочла не знать вообще ничего, нежели знать такое. Она взяла Марго за плечи и сказала ей то, что узнала о ее будущем. В раковине позади Марго была кастрюля, полная бурой мыльной воды. На миг Фиону охватило побуждение схватить Марго за голову и опустить ее в эту кастрюлю. Утопив вместе с ней грядущий ужас.

Я тебе не верю, сказала Марго, но это были не ее слова. Она всегда верила в то, что Фиона могла предсказывать будущее. Я не сделаю этого, сказала Марго, раз я теперь знаю об этом. Теперь, когда ты мне это сказала, я смогу это предотвратить.

Тебе нужно сейчас же уйти. Я буду ждать, пока ты не уйдешь, сказала Фиона.

Она помогла Марго собрать сумку с одеждой, едой, которую она нашла в буфетах и холодильнике, бутылку воды из-под крана. Марго сидела внизу лестницы, и Фиона присела перед ней и завязала ей шнурки. Марго хотела было оставить какую-нибудь записку, хоть как-то попрощаться. Но Фиона встала в дверях как стена, и Марго пошла из дома в ночь.


После этого в жизни Фионы снова потянулись такие однообразные годы, что она могла с трудом выхватить из них отдельные метки: красную бирку на ключах от комнаты в доме, где она жила; сломанный каблук от туфли, которую она сняла и оставила где-то; билеты на поезд, купленные когда-то непонятно зачем. Какое-то время она прочесывала прибрежные трущобы, где ютились бродяги, надеясь найти среди них Марго. Не чтобы забрать ее назад – ни в коем случае, – просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке, что Фиона поступила правильно, убедив ее уйти. Только она так и не нашла ее, даже ни разу не напала на след, не почуяла ни намека на узнавание. Как будто, сделав то, что она сделала, Фиона захлопнула дверь, которую уже не могла открыть. Она бродила дни напролет, словно в бреду, даже не помня, где именно. И в конце концов вернулась в свой «Тупик»[22], где жили Роджер и Лора, поскольку это было единственное место, где ей нравилось быть, спрятавшись за занавесками на этих окнах.


предыдущая глава | В самой глубине | cледующая глава







Loading...