home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


8. ЧЕЛОВЕК-НОЖНИЦЫ

Отныне можно было не опасаться появления цыганенка. Но на следующее утро я снова и снова мысленно возвращался к обстоятельствам его — точнее, ее — поимки. Откуда младший Гейтс и его шайка пронюхали, где искать цыганенка? Случайное ли это совпадение, что они оказались в нужный час на нужном месте?

Их действия несомненно направлял человек, который знал о ночных эскападах Веры. Этим указчиком мог быть сам Берти, возможно, он хотел сорвать их свидание в ту ночь, но если только Берти не надоела его любовница, вряд ли этот мерзкий человек поставил бы ее в положение, которое грозило бы разоблачением им обоим.

Может быть, Элвин? Ведь это он подбивал мальчишек выследить цыганенка. Вполне вероятно, что он знал и место свиданий. У него могли быть две причины, чтобы опорочить Веру: он стремился поквитаться со своим заклятым врагом Роналдом Пейстоном, а заодно и отплатить Вере за то, что она отвергла его домогательства. Но неужели пожилой человек может вести себя, словно ожесточившийся злой ребенок? Просто невероятно: одно дело — веселые розыгрыши, другое — кампания злобного насилия.

Некоторое время я прокручивал игривую мысль: уж не Пейстон ли доносчик? Я никогда не мог понять до конца его отношений с женой, но подозревал, что она стала для него лишь символом высокого положения в обществе. Убедись он в ее неверности, он не преминул бы выложить ей все, что по этому поводу думает, и, уж конечно, не стал бы прибегать к такому окольному способу унизить ее — к тому же публичный скандал грозил нанести урон его собственной репутации. И даже если бы это он напустил на нее мальчишек или же прибегнул к помощи кого-нибудь другого, вряд ли анонимные письма на его совести: ведь он тут мало кого знает. И все же нельзя не учитывать, что и эпизод с гранатой Миллза, и поджог стогов пришлись на те дни, когда Роналд был в своей резиденции.

События постепенно выстраивались в логическую цепь. Элвину я приписывал и историю с кукушкой — у него достаточно умелые руки, чтобы сладить механическую птицу,— и розыгрыш с председательством в охотничьем клубе, а возможно, и надпись на стене кабинета. Что до анонимных писем и последующих эпизодов, то они, по моей гипотезе, дело рук некоего Икса: подхватив розыгрыши Элвина, он начал подлую кампанию с еще непонятной для меня целью, рассчитывая, что все подозрения падут на Элвина.

Эти размышления так и не позволили мне заняться текстологической подготовкой первой книги «Энеиды»; в полдень я отправился на ферму возле Замка. По крайней мере в одном пункте Гейтс предвосхитил заготовленное мною объяснение. Я изложил ему свою версию эпизода с цыганенком, а в конце извинился за оплошность. Но Гейтс сказал, что не верит, что стога поджег цыганенок. Оказывается, он расспросил сына обо всем происшедшем накануне ночью и выяснил: ребятишки наткнулись на цыганенка совершенно случайно. Если все это правда, не может быть и речи о том, что кто-то их науськал. Еще я узнал, что к вечеру должен приехать инспектор страховой компании.

Во время нашего разговора прибыл сержант из уголовного розыска графства. Я повторил свой рассказ, который с каждым повторением приобретал все более отшлифованный вид. Сержант записал с моих слов приметы цыганенка; меня кольнуло нелепое опасение, что по этим приметам он может опознать Веру: с такой необыкновенной живостью стояла она перед моими глазами, но мое свидетельство, очевидно, совпало с показаниями младшего Гейтса, и сержант не придал ему особого значения — для него это была обычная рутинная процедура.

В надежде выведать что-нибудь интересное я пригласил его в таверну, и мы пошли мимо церкви и Замка в «Глоток винца». В баре сидел лишь один посетитель: крупный, немного обрюзгший, но еще крепкий мужчина в клетчатой спортивной куртке — Фред представил его как мистера Максвелла. Только-только взялись мы за свои кружки с пивом, как этот мужчина — по его словам, он приехал накануне ночью и на несколько дней остановился в таверне — заговорил о недавних событиях в Нетерплаше.

— Это ж надо, приезжаю из дымного города, чтобы тихо-спокойно отдохнуть здесь у мистера Киндерсли,— его порекомендовал мне наш общий знакомый,— и оказываюсь в самом центре военных действий.

— Ну, это уж вы чересчур,— с каменной физиономией процедил Фред.

— Вчера вечером в баре только об этом и толковали. Райский уголок, прекрасное место для отдыха. Вдали от обезумевшей толпы. В самом сердце сельского Дорсета — и такие безобразия! Можете побить меня камнями, если я вру. Правда, зато и народу побольше, верно, хозяин??

— Мне незачем швырять гранаты в собственные окна для привлечения клиентов,— сказал Фред.— Выпивка и так идет неплохо.

Странный незнакомец покатился со смеху.

— Ну сказанул так сказанул! Никто не обвиняет вас, старина. Не обижайтесь… И скоро вы надеетесь сцапать этого безобразника, сержант?

— Мы ведем расследование,— флегматично отозвался сержант.

— Здорово! А что, еще не хватает вещественных доказательств?

Время от времени я почитываю детективные романы и давно уже усвоил, что полицейские предпочитают задавать вопросы, а не отвечать на них, но толлертонский сержант, видимо, исключение. Энергично пустив в ход свой ручной насос, мистер Максвелл сумел выкачать некоторые любопытные, хотя и малополезные, на мой взгляд, сведения. Пункт первый: кроме Картов, еще несколько человек показали, что у них в доме, как память о первой мировой, хранятся гранаты Миллза, однако ни одна из них не пропала, все на месте, если только на чердаке у Картов в груде хлама не валялась еще одна штука — этого хозяева дома не помнят. Пункт второй: полиция так и не смогла установить, кому принадлежали игральные карты с приклеенными к ним анонимными записками, на них обнаружены только отпечатки пальцев их получателей. Единственный способ выяснить это — найти старые колоды, откуда изъяты джокеры; вышестоящее начальство, однако, не готово ходатайствовать о выдаче ордеров на обыск, впрочем, можно предположить, что автор анонимок уничтожил все эти старые колоды.

— И сколько таких анонимок было разослано?— поинтересовался Максвелл.

— Семь, насколько нам известно.

— Вряд ли, старина, у обычного деревенского жителя может оказаться семь использованных колод.

— Я тут навел кое-какие справки: колоды у всех целы.

— Но ведь джокеры,— заметил я,— употребляются лишь в таких играх, как покер или рамми[29].

— Ага!— воскликнул неподражаемый мистер Максвелл.— Шарики у нашего друга крутятся недурно. А ну-ка, спрашивает мистер Шерлок X., у кого здесь играют в покер? У викария? Там, верно, в ходу бинго[30]. Нужны ли джокеры для игры в бинго? А как насчет вашего местного набоба… мистера… э?…

— Пейстона?

— Он и его друзья в плохую погоду играют скорее всего в покер.

— Да, иногда, как я понял, играют. Но его слуги уверяют, что все колоды на месте, все до единой.

— Он может позволить себе платить им хорошие деньги,— продолжал мистер Максвелл.— Говорят, его отец сколотил приличное состояние на металлоломе. Так-то вот, на металлоломе. А ведь эти гранаты Миллза, ей-же-ей, делали из металлолома. Ясно, приятель? Где был ваш мистер Пейстон в ту ночь, когда у нашего приятеля раскокали окно, есть у него алиби?

— В связи с этим происшествием мы выясняем, кто где был,— сурово произнес сержант.

— О'кей, о'кей, сержант. Молчу. Не хочу совать нос куда не просят. Я здесь чужак,— примирительно забормотал мистер Максвелл.

Возвращаясь домой к обеду, я старался припомнить, где я уже слышал подобную жаргонную речь — бойкую, грубовато шутливую, искусно скрывающую истинные мысли,— и наконец припомнил. Я ехал в йоркширском поезде. Много лет назад. На какой-то остановке в мое купе вошли — по одному — трое пассажиров и, когда поезд тронулся, начали разговаривать, как только что познакомившиеся люди. У них была такая же жаргонная речь — настолько характерная, что даже если бы проводник не предупредил меня, что на этой линии орудуют шулера, я все равно заподозрил бы, что они в сговоре. Через несколько минут один из них с ловкостью профессионального фокусника извлек колоду карт и предложил мне сыграть. Вагоны в поезде были с отдельными купе, без общих проходов, а эти трое были дюжие молодчики, и я позволил им обобрать себя на один фунт. Перед следующей остановкой, едва поезд затормозил, они выскочили из купе.

Этих-то людей и напомнил мне странный мистер Максвелл. Считать его мошенником у меня не было никаких оснований, но в его речи, в его добродушии и интересе к нашим деревенским делам сквозило что-то фальшивое. Уж не в сговоре ли он с кем-нибудь из присутствующих? Во всяком случае, не со мной и не с Фредом Киндерсли. Может, с сержантом из уголовного розыска? Впрочем, было бы нелепо даже предположить, что для расследования наших, пустяковых, в сущности, дел прислали не только сержанта, но и тайного агента в штатском. Тут я вспомнил, какого невысокого мнения Роналд Пейстон о местной полиции и как он жаловался, что старший констебль не проявил ни малейшего интереса к его версиям. Вполне возможно, что Максвелл — частный сыщик на службе у Роналда. Его шутливые нападки на Пейстона — скорее всего неуклюжая попытка отвести от себя подозрения. Сержант, по-видимому, это знает, потому и разговаривает так откровенно в присутствии человека постороннего.

За обедом Коринна была непривычно молчалива. Сквозь загар под глазами проступали синие полукружья: должно быть, она плохо спала. Ее полная апатия встревожила меня. Я обещал Дженни потолковать с Коринной, прежде чем принять окончательное решение о прекращении уроков; и после обеда, когда она лежала в гамаке с раскрытой, обложкой вверх книгой на коленях, я пододвинул шезлонг и сел рядом. Одно дело — поддерживать добрые отношения со своими детьми, совсем другое — вмешиваться в их личную жизнь. Как всякий мужчина, я инстинктивно избегаю эмоциональных сцен, и это делало мою миссию особенно неприятной. С большим трудом я наконец выдавил:

— Мы с Дженни беспокоимся за тебя, дорогая.

— Знаю,— ответила она, глядя на осенявшую ее листву.

— Тебе, пожалуй, не стоит больше видеться с ним.

— Пожалуй.— Голос Коринны звучал глухо и безжизненно.

— Мы могли бы подыскать тебе другого учителя верховой езды.

— Ну это-то меня меньше всего волнует,— воскликнула она.

— Ты сильно влюблена в Берти?— пустил я пробный шар.

— Это очень смешно — шестнадцатилетняя девица и мужчина уже за тридцать?— и вдруг она как будто хлестнула плетью:— Я не ищу у вас понимания. Хочу только, чтобы меня оставили в покое.

— Это совсем не смешно. Но дело это безнадежное, и тебе придется это признать.

— Я не согласна, что безнадежное. А если и так, мне наплевать.

Трудно иметь дело с девушкой в возрасте Коринны — уже не ребенок, но еще и не взрослая, она беспомощно колеблется между двумя состояниями.

— Но, моя ласточка, неужели ты надеешься, что он женится на тебе?

— Почему нет? Через год-другой?

— Потому что он не из тех, кто женится… Он… он просто меняет женщин. У него и сейчас есть по меньшей мере одна любовница. Я знаю это совершенно достоверно.

— А я не прочь стать его любовницей,— упрямствовала Коринна.— И кто же она? Миссис Пейстон, я полагаю?

— Я понимаю тебя. Это было бы потрясающе увлекательное приключение. Правда, недолгое.

Она резко приподнялась и впилась в меня глазами, которые так и сверкали сквозь упавшие на лицо волосы.

— Потрясающе увлекательное приключение? Уж не поощряешь ли ты меня, папа?

— Я сказал: недолгое. Твое сердце было бы разбито.

— Это уже произошло,— сказала Коринна, протягивая мне руку. Я с трудом удержался от слез.

— В твоем возрасте любовь — сплошная мука и отчаяние. Беспросветное отчаяние, потому что ничто не сможет умерить твою боль, отвлечь твои мысли.

— Не заняться ли мне благотворительностью?— Она чуть-чуть улыбнулась.

— Упаси Боже! Послушай, моя ласточка, я не хочу подвергать тебя вивисекции, а не пытался ли он?…

— Подкатиться ко мне? Извини, папа, я не хотела тебя шокировать.

— А ты и не шокировала. Женщины — существа здравомыслящие, обеими ногами стоящие на земле, к тому же достаточно толстокожие. Ты уже без пяти минут женщина, это совершенно ясно, ужасный ты ребенок!

Коринна пожала мою руку и засмеялась — ее голос слегка дрожал.

— Не беспокойся. Он только поцеловал меня однажды. В конюшне. Если уж быть откровенной, я сама навязалась. Наверное, меня подкупило то, что он разговаривал со мной, как со взрослой, делал комплименты. Я думаю, вы с Дженни ошибаетесь в нем.

— Ты умеешь хранить тайны?— спросил я чуть погодя.

— Да!

— Дженни терпеть его не может, потому… потому что он, как ты выражаешься, подкатывался к ней.

Все это время я как будто шел по минному полю и вот наткнулся на мину: сейчас грянет взрыв.

Коринна смотрела на меня широко раскрытыми глазами, затем отвернула свое хорошенькое личико.

— Бедный папочка!— выдохнула она.

— Погоди меня жалеть, молодая леди! Что бы ты там ни думала, не такой уж он неотразимый.

Коринна словно бы не слышала меня.

— Кое-какие подозрения у меня были,— медленно произнесла она.— Берти много расспрашивал меня — о тебе и о Дженни.

— В самом деле? Что же его интересовало?

— Трудно сказать… Ну, как у тебя обстоят дела. Богат ли ты. Можешь ли заплатить за мое обучение в Оксфорде. Деньги не сходят у него с языка. Брат, видимо, держит его на коротком поводке. Насколько я понимаю, Элвин унаследовал все деньги матери, сколько их там оставалось, и половину отцовских денег. Вторая половина досталась Берти, но он быстрехонько ее промотал, «весело пожил», как он говорит. Теперь он вынужден жить на то, что выделяет ему Элвин. Транжира он страшный, я не преминула ему это сказать,— не без некоторого самодовольства добавила Коринна.

— Ты полагаешь, что можешь его исправить?— ласково сказал я.— Это обычное женское заблуждение, очень губительное… И где вы обо всем этом разговаривали? Не перед всеми же этими кентаврихами в школе верховой езды?

— Нет. Ты знаешь, меня всегда провожала Дженни. Я иногда встречала его на прогулке. Честное слово, случайно.— Она покраснела.

— Верю тебе, моя ласточка,— сказал я, но в моей памяти прочно сидели слова Дженни о том, что в любви все женщины хитры.

— Он, конечно, безумно красив и такой великолепный наездник,— мечтательно продолжала Коринна.— Наверно, именно его безразличие — плевать мне, мол, на вас всех — так покоряет женщин.

— Да. И ему действительно плевать на всех. Рано или поздно бедные женщины убеждаются в этом.

В глазах Коринны засверкали озорные искорки.

— Стало быть, это я теперь должна провожать Дженни. Правда, имея такого мужа, она вряд ли даже посмотрит на другого мужчину.

— Вы слишком добры, мэм.

— Не тревожься за меня, дорогой папочка. Это была, если не ошибаюсь, про… профи…

— Профилактическая беседа.

В доме затрезвонил телефон. Я вошел в дверь с чувством сильного облегчения, но Дженни опередила меня. Она сняла трубку в гостиной, и из своего кабинета я услышал ее голос. Я уже хотел было вернуться в сад, но меня остановили непривычные, я бы даже сказал, фальшивые нотки в ее голосе. Разговор прерывался долгими паузами, говорил в основном тот, кто был на другом конце провода.

— …Нет, он в саду… Нет, нет, я категорически отказываюсь. Неужели вы не понимаете, что я не чувствую ничего, кроме глубокой антипатии?… Не будьте так глупо самонадеянны… Неправда… Да, я знаю, что… Не могла поверить, что вы это всерьез… Неужели вы сами не видите, как это мерзко… Ну что ж, раз вы не оставляете мне никакого выбора… Ладно, пусть будет по-вашему… Сегодня вечером?… Да, но… Да, я знаю, где это… Да, верно, но предупреждаю вас…

Я, пошатываясь, вышел на веранду. Лучезарный солнечный день померк у меня в глазах. Все это время я изо всех сил душил в себе ревность, но случайно подслушанный разговор свел на нет мои старания. У меня не было ни малейших сомнений, что Дженни разговаривала с Берти Картом. И согласилась на свидание с ним. Правда, согласие она дала как будто бы с неохотой, но ее возражения звучали в моих ушах фальшиво — обычные женские увертки, лишь сильнее распаляющие мужчину. Выходит, она только прикидывалась, когда грубила ему, или же, в лучшем случае, просто не отдавала себе отчета в собственных чувствах — тщетно стараясь их побороть. А чего я мог ждать? Мужчина, которому уже шестьдесят один,— и молодая жена?

Барахтаясь в водовороте ревности, я вдруг услышал в душе голос Веры — она искушала меня, как Ева — Адама. На лужайке передо мной Коринна играла со щенком. Рассудок мой окончательно помутился.

За чаем, а потом и за ужином Дженни оживленно тараторила, но старательно уклоняла от меня свой взгляд. Ну что ж, пусть поступает как хочет, подумал я, не валяться же мне у нее в ногах, против этого восставала вся моя гордость. Ее лицо горело лихорадочным возбуждением — во взгляде у нее я читал и страх и экзальтацию; истолкование мое было однозначно — так выглядит человек, добровольно идущий на тяжкое испытание.

Но, услышав, как скрипнула, закрываясь, наружная дверь, я усомнился в правильности своего предположения. Экзальтация и страх могут отражаться и на лице мученика. Рассудок мой просветлел, я вспомнил, какая импульсивная, жертвенная натура моя Дженни. Я крикнул Коринне, что передумал и постараюсь догнать Дженни. Она уже скрылась из виду, но мне даже не надо было слышать ее тихие шаги, чтобы понять, в какую сторону она направилась. Я бросился вверх по тому же самому проулку, по которому накануне ночью мы спускались с Верой, и перелез через воротца, на которых мы сидели. Впереди, ярдах в пятидесяти, я различил в сумерках Дженни: она шла по тропинке, ведущей к лесу. Я окликнул ее, не очень громко, но она сразу остановилась и повернулась, затем подбежала и кинулась в мои объятия. Она плакала и дрожала всем телом и, только когда немного успокоилась, спросила:

— Откуда ты узнал?

— Я слышал, как ты говорила по телефону… Присядь, посиди со мной, моя Дженни.

— Не думаю, чтобы я решилась войти в лес… И все же это так хорошо, что ты догнал меня, Джон, мой любимый Джон. Почему же ты меня не остановил?

— Я не был уверен, что это совпадает с твоим желанием. Я был сам не свой от ревности. И во мне заговорила гордость.

— Но ты же знаешь, как я его презираю. Неужели ты не понимаешь, почему я согласилась?…

— Да, моя родная, теперь понимаю. Ты хотела отвлечь его от Коринны. Догадываюсь, он обещал оставить ее в покое, если…

— Я пыталась сказать тебе вчера вечером. Но ты был так занят своими мыслями, что я не решилась.

— Бедняжка! Извини, но в этом не было никакой необходимости. Сегодня я поговорил с Коринной и уверен, что худшее уже позади.

— Почему же ты не сказал мне, Джон?

— Никогда не прощу себе этого.

Мы просидели на лугу около получаса. Я помню, как, уткнувшись лицом мне в плечо, Дженни сказала: «Знаешь, самое ужасное, что я все-таки находила его привлекательным, хоть и знала, что это за субъект». И еще я помню, как она сказала: «Погляди на эту старую шляпу. Любопытно, кто ее потерял». Если бы я не дал слово свято хранить тайну «цыганенка», я бы тоже, вероятно, покаялся, но тут со стороны леса послышались дикие вопли.

Мы оба вскочили. Человек я не суеверный, никогда не склонен был верить в сверхъестественное, но должен признаться, что я просто остолбенел, как любой средневековый крестьянин на моем месте. В двухстах ярдах от нас на фоне еще светлого, но быстро тускнеющего неба выделялась непомерно большая фигура в монашеском облачении с капюшоном, она огромными шагами двигалась по направлению к нам. Справа от дальнего конца леса мелькнули несколько маленьких фигурок — до сих пор их скрывал небольшой бугорок; крича, как скворчата, они покатились вниз с холма, улепетывая от привидения.

При виде гротескно высокой, размашисто шагающей фигуры в моей памяти воскрес самый кошмарный образ моего детства — Человек-Ножницы. Но у меня было очень мало времени для наблюдения за исполинским монахом: один из мальчуганов, которых тот преследовал, далеко отстал от других, он все еще был где-то возле опушки леса — и вдруг с ужасающим криком исчез. Его приятели — среди них я уже узнал младшего Гейтса, сына бейлифа,— опрометью мчались в нашу сторону. Дженни побежала наперерез их преследователю в монашеском одеянии, и я, не раздумывая, побежал за ней. Когда младший Гейтс упал на землю у ног Дженни, всхлипывая и закрывая лицо руками, монах-исполин резко остановился, повернулся и странной страусиной походкой быстро зашагал к лесу; вскоре он скрылся среди деревьев.

Понадобилось несколько минут, чтобы успокоить ребят. Младший Гейтс пришел в себя первый и даже набрался смелости проводить меня к тому месту, где исчез один из его приятелей. Подойдя ближе, я разглядел старый карьер с поросшими буйной растительностью краями; там, где в панике пробежал мальчик, болтались два конца порванной ржавой проволоки. Его скорчившееся тельце лежало у подножья большой глыбы известняка, смутно различимой во тьме.

Я подозвал Дженни. Остальных ребятишек мы послали в деревню за подмогой. Затем все втроем осторожно спустились по более отлогому краю карьера. Мальчик лежал в беспамятстве, он сильно расшибся при падении, но был жив; по его вискам струилась кровь, а одна рука, похоже, была сломана в запястье. Дженни перевязала ему голову моим платком, мы уложили его поудобнее, затем, оставив для присмотра за ним жену и младшего Гейтса, я выбрался из карьера.

Шагах в тридцати выше по склону я отыскал место, где, по моим предположениям, монах в капюшоне вошел в лес: здесь начиналась протоптанная тропка, которая уводила в густую чащобу. В кармане макинтоша у меня лежал электрический фонарик. На поле, покрытом прочной ссохшейся коркой, я не нашел никаких следов, но в самом лесу, где земля была помягче, при свете фонарика, нагнувшись, разглядел слабый круглый отпечаток, по всей вероятности, оставленный ходулей. Конечно же, ходулей. Если этот монах не одно из привидений, якобы водящихся в лесу, нельзя найти иное объяснение его росту и походке.

Даже в этот благодатный вечер в лесу было прохладно. Запах гниющих деревьев смешивался со сладостным тленным запахом кустов бузины. Стояла мертвая, почти угрожающая тишина, какая бывает в древних заброшенных руинах. У того, кто устроил этот непристойный маскарад, вполне хватало времени спрятать рясу и ходули где-нибудь в глубине леса и выйти с другой стороны, прежде чем мы доберемся до карьера. Впрочем, он мог все еще прятаться в темной путанице деревьев, и у меня не было ни малейшего желания сталкиваться с человеком явно безумным.

Я прошел вдоль опушки, по самой вершине холма. Фигура, должно быть, появилась из южной части леса и направилась на запад; там-то на гребне мы ее и увидели. Я наткнулся еще на одну тропу: эта уходила на север; обе тропинки, по-видимому, пересекали весь лес, скрещиваясь где-то в центре; проложили их, очевидно, еще монахи, которые служили в часовне. И здесь тоже, на мшистой кочке, я различил след от ходули.

На обратном пути к карьеру я сосредоточенно размышлял, пытаясь найти ключ к главной тайне: кто этот «монах» и почему он преследовал шайку младшего Гейтса. Скорее всего, это тот самый человек, который повинен во всех предыдущих безобразных проделках. Но и тут может быть ошибка: ни у кого, кроме Веры Пейстон, нет повода для обиды на мальчиков. Нельзя же предположить, что это она швырнула гранату в окно таверны и подожгла стога; еще менее вероятно, что сразу после того, как мальчишки забросали ее камнями, она вооружилась парой ходулей, сшила монашескую рясу, достаточно длинную, чтобы прикрыть деревянные ноги, и тайком снесла все это в лес.

Но вот вопрос: откуда «монах» прознал, что сегодня вечером ребята снова будут здесь? И зачем они пришли — ведь всем известно, что охота за цыганенком прекращена. На этот вопрос, несомненно, мог ответить младший Гейтс.

Тут я вспомнил о свидании, которое вынуждена была назначить моя милая Дженни. Они с Берти Картом условились, что он будет ждать ее у начала той самой тропинки, по которой «монах» углубился в лес, постоянное место встреч Берти с Верой Пейстон. А где сейчас Берти? По моим прикидкам, прождав Дженни полчаса, он заметил то ли меня с Дженни, то ли ребятишек в засаде и, пройдя через лес, вернулся домой. Но трудно было даже вообразить, чтобы он появился в роли привидения именно в час, назначенный для свидания с Дженни, да еще и на том же самом месте; если только в его планы не входило напугать Дженни до беспамятства — нелепейшее, с какой стороны ни возьми, предположение, но ведь и все события этого вечера походили на мрачную фантасмагорию.

Когда я вернулся к карьеру, упавший мальчик лежал без сознания, прикрытый плащом Дженни и курткой младшего Гейтса. Наконец мы услышали приближающиеся голоса в проулке, но прежде чем прибыли спасители, я успел задать Гейтсу несколько вопросов. Он сказал, что они пролежали в засаде около четверти часа до появления «монаха» и не видели, чтобы кто-нибудь входил в лес, не было там слышно и никаких подозрительных звуков. Отсюда следовало, что «монах» затаился где-то на южной опушке леса еще до их прихода.

— Но зачем вы сюда пришли?— спросил я.— Вы же знали, что после вчерашнего цыганенок больше не появится.

— Кто-то сказал Джиму, сэр, чтобы мы еще разок попытали счастья сегодня вечером.

— Кто же это?

— Не знаю. Джим не говорит.

Итак, мои сомнения мог разрешить только мальчик, который лежал без сознания на дне карьера.

— Он сказал Джиму, что даст нам полкроны, если мы поймаем цыганенка,— охотно поделился со мной младший Гейтс.— Ну уж больше я сюда не приду ни за какие денежки. Ох, и страшенное оно, это привидение.

— Никакое это не привидение. Человек на ходулях.

— Да ну?

— Обыщите завтра лес, и вы наверняка найдете пару ходулей — это такие длинные костыли — и монашескую рясу.

Несколько человек спустились в карьер. Они уложили раненого Джима на сделанные ими наспех носилки и направились домой. Мы с Дженни, рука в руке, шли за ними. Со вчерашнего вечера, казалось, прошла целая вечность. Я полностью пришел в себя. Когда я шел по проулку, к моему лицу лепились обрывки паутинок — легких, как остатки горько-сладкого сожаления, все еще не выветрившегося из моей души.

С невольным вздохом я отбросил еще такие свежие воспоминания. Мне предстояло вызвать доктора или «скорую помощь», рассказать вдовой матери Джима о случившемся; эта история была столь же загадочной для меня самого, как и для людей, пришедших отнести Джима в деревню.



7. ЦЫГАНЕНОК | Смертельный розыгрыш. Конец главы | 9. СЫЩИК







Loading...