home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Часть 30

12 октября 1605 года Р.Х., день сто двадцать девятый, Утро. Крым, Бахчисарай.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Мои гаврики – Ася с Митей – вернулись из путешествия на Меркурий ошарашенные и возбужденные. Размахивая руками, они наперебой рассказывали мне о своих впечатлениях.

– Анна Сергеевна, это было супер! – мечтательно жмурясь, говорила Ася.

– Да, Анна Сергеевна, там вообще классно! Вот бы и вам посмотреть! – поддакивал ее верный рыцарь.

Я, глядя на них, радовалась. Да уж, рекламировать у этих двоих получается. Пожалуй, как-нибудь тоже прокачусь по межпланетному маршруту… Но не сейчас. Сейчас мне требовался отдых другого рода – спокойный, не перенасыщенный сильными впечатлениями. А то у меня уже «мосхъ» начинает малость подвисать. Нет, конечно, моя ментальная мощь укрепилась в процессе нашего эпического «восхождения» к верхним мирам, но тем не менее я нуждалась в определенной релаксации. Кроме того, здесь, в этом мире, даже в Крыму, стояла сейчас не самая лучшая пора. И, хоть Пушкин и воспевал осень, мне это «очей очарованье» вовсе не нравилось – сыро, хмуро, грязно и тоскливо. А мне тосковать категорически противопоказано. У мага разума в голове всегда должно быть светло и ясно.

Между прочим, и Белочка моя последнее время все канючит: «Не пора ли отдохнуть? Хоть немного, хоть чуть-чуть? На песочке полежать, понырять, позагорать…» А ведь кукла – это мое второе «Я», не следует пренебрегать ее рекомендациями. Эта маленькая проказница так и не бросила сочинять свои стишки. А еще она частушками увлеклась, и просит сделать ей балалайку, чтобы преподносить сатиру более эстетично. Но я в музыкальных инструментах ничего не понимаю. Впрочем, может быть, попадется какой-нибудь умелец, который смог бы помочь с этим вопросом.

И вот я всерьез задумалась – куда же рвануть на отдых. Думаю, что одного дня мне хватило бы, чтобы дать своему мозгу разгрузку и насладиться полным ничегонеделанием. Эх, и заматерела же я! Раньше, бывало, мне и недели казалось мало для того, чтобы как следует отдохнуть. Собственно, размышлять тут долго не пришлось. В мир Подвалов я не вернусь ни за какие коврижки, ибо духота. Заброшенный город мира Содома, так называемое тридесятое царство, тоже не годится по причине постоянной испепеляющей жары. В мире погибшего Батыя сейчас стоит весна, но там небезопасно, и, кроме того, туда нет постоянных порталов, и проход требуется открывать отдельно. Остается только мир Славян, где сейчас самое начало лета и который я с удовольствием посещу!

Ну, конечно же, туда я отправлюсь не одна. Возьму своих гавриков вместе с Асалькой и ее «гвардией», ну и, пожалуй… прихвачу троих младших рязанских княжон. Девочкам тоже надо развеяться и повидать мир, а то что они в жизни видали, кроме затхлого терема, да мамок с няньками? А там их ждет полная культурная программа – знакомство с богиней Даной, купание в волшебной днепровской водичке и блаженное ничегонеделание под ласковым солнышком. Красиво, как говорится, жить не запретишь, пусть девочки с самого начала своей жизни привыкают к хорошему.

Когда я сообщила всем своим потенциальным спутникам о своих планах, те обрадовались и тут же стали собираться в путь-дорогу. Мои гаврики делали это деловито и сосредоточенно. Княжны суетились, громко и взволнованно переговаривались, и то и дело подбегали ко мне с разными дурацкими вопросами, пока Ася не взяла над ними шефство. А она у нас суровая, настоящий командир – девчонки мигом притихли, и дальше все пошло спокойно и без паники.

Я перебирала свой гардероб. Из контейнеровоза мне досталось целых два купальника! Ну не могла я тогда сделать выбор между матово-зеленым и лимонно-желтым – прямо как Буриданов осел – хваталась то за один, то за другой, пока не подошла Ника, и, хлопнув меня по плечу, не сказала: «Подруга, ты не в магазине, платить не надо. Поэтому бери оба и не скромничай!» Ну, я и не стала больше заморачиваться муками совести на тему вещизма. И вообще, с тех пор, как началось наше удивительное путешествие, я начала все острее ощущать свою женственность…

Собственно, с купальниками у нас вообще имела место неожиданность приятного толка. Каким-то образом у нас обнаружился большой тюк, в котором оказалась их целая куча, причем преимущественно детских и подростковых размеров. Все разных цветов и фасонов! Кроме купальников, в том тюке нашлись различные пляжные принадлежности, вроде разноцветных надувных матрасов и детских плавательных кругов. Чего там только не было, даже складные солнечные зонтики!

Пока я дивилась да гадала, откуда такое добро, да еще так кстати, подошла Яна и пролила свет на сию загадку. Запинаясь и смущаясь, она покаянно сообщила, что именно она набрала все эти купальники и прочие пляжные аксессуары в недрах контейнеров, сброшенных с контейнеровоза. Ведь тогда у нас под боком тоже было море, в котором купались мои гаврики. Потом, когда мы переезжали в мир Содома, Яна попросила амазонок собрать пляжное имущество, упаковать в тюк и погрузить в прикомандированную нам тевтонскую телегу на железном ходу; суровые воительницы не отказали бедной девочке и сделали все, что она просила. По сути ведь эти юные амазонки сами еще совсем юные девушки, которым хочется веселья, радости и первой чистой любви.

«Простите меня, – бормотала Яна, краснея и снова становясь похожей на прежнюю робкую детдомовку, – просто у меня никогда не было нормального купальника, а они все были такие красивые, что я взяла побольше…»

Подавив желание рассмеяться сквозь слезы, я обняла девочку и сказала, что ее поступок решил большую проблему, и что с ее стороны это было весьма дальновидно – ведь теперь купальными костюмами снабжены практически все наши малолетние спутницы.

И вот в самый разгар сборов, когда я давала всем своим подопечным «инструктаж перед выездом в загранку», в нашу комнату неожиданно зашла Ника-Кобра, со своей неизменной «Дочерью Хаоса» на бедре.

Она с доброжелательным интересом оглядела наше сборище, отметила разбросанные то тут, то там специфические пляжные предметы и воскликнула:

– Ба, дорогая Анна Сергеевна, да вы никак собрались на курорт?

– Ну да, типа того, – ответила я, непонятно отчего покраснев, – решили искупаться в Днепре мира Славян, встретиться с Даной, и вообще по-всякому оттянуться и оттопыриться, чтобы было весело.

Ника немного помолчала, задумчиво потирая свою стриженую макушку. Потом она широко улыбнулась и сказала:

– Эх, с вами, что ли, мотануться, погреть старые кости? Если, конечно, Батя разрешит…

– Да! Да! – запрыгали мои гаврики. – Ника, давай с нами! С тобой классно, и вообще ты крутая и замечательная!

– Ладно, уговорили! – озорно сверкнула глазами Ника. – Буду вожатой у вашей Анны Сергеевны! Может, тогда еще кого-нибудь возьмем? Ну, типа инструкторами?

Она подмигнула детям и те радостно завопили:

– Да, возьмем! Возьмем, обязательно возьмем!

– А кого возьмем? – звонким и бодрым голосом спросила Ника. Она вошла в роль и ее переговоры с гавриками стали похожи на словесные лагерные забавы. В конце концов, она сама была когда-то такой юной девчонкой, которая тоже ездила отдыхать в лагерь; и сейчас, наверное с теплом и ностальгией вспоминала о тех бесхитростных и радостных годах.

– Лилию! – почти хором ответили ребята.

– Так! А кого еще?

– И тетю Зул! И Тел! И Сул! И тетю Анастасию! – раздались выкрики.

И тут перед нами материализовалась Лилия. На этот раз любительница метаморфоз была одета в серебристый обтягивающий костюм и напоминала астронавта – так, как их изображают в голливудских фильмах. Наверное, тоже подхватила космическую тему… Впрочем, маленькая богиня не имела привычки давать пояснения по поводу своих нарядов.

– Так, – сказала Лилия, окинув загадочным взглядом собравшихся, – к сожалению, я не могу отправиться с вами. У меня, знаете ли, дела… – она подняла очи к потолку и со вздохом добавила: – Может быть, в следующий раз… Но остальные ваши друзья, я думаю, не откажутся от этого заманчивого предложения…

И не успели мы моргнуть и глазом, как маленькая богиня растворилась в воздухе. Вот только она была – и вот ее нет. Ох уж эти ее появления-исчезновения – никак я не могу к ним привыкнуть! Понятно, у кого брал урок Чеширский Кот…

Однако вскоре после того, как Лилия откланялась, к нам подошли все те, кого мы желали видеть в числе своих спутников – то есть чертовка Зул бин Шаб со своими младшими дочерьми и магиня стихий Анастасия. Не иначе, как эту компанию оповестила Лилия о грядущем мероприятии и направила сюда. Сияя от удовольствия и предвкушения приятого отдыха, эти четверо стали внимательно слушать мой инструктаж. Причем Зул внимала с легким пренебрежением, помахивая хвостом (до чего независимая особа!), а Анастасия, напротив, вся превратившись во внимание, кивая в такт моим словам – казалось, она боится пропустить даже слово.

Наша поездка была запланирована на утро следующего дня.

Когда все собрались в назначенном месте, у фонтана, мы увидели, как к нам торопливо приближаются (ну, то есть, просто мчатся во весь опор, забыв о своем статусе знатных особ), двое – Федор и Ефросинья, те самые, которые «тили-тили-тесто» (так я их про себя называю). Запыхавшиеся, с блестящими от возбуждения глазами, они наконец достигли нашей группы и облегченно выдохнули:

– Уфф, уважаемая Анна Сергеевна… И мы тоже хотим пойти с вами… Пожалуйста, не откажите…

Их щеки украшал яркий румянец, и они были полны такого энтузиазма и юношеского задора, что я прям умилилась и, конечно же, не смогла им отказать. Да и почему я должна была им отказывать? Ведь чем больше соберется народу, тем веселее ему колбаситься и топыриться, а на сегодня, как говорит Сергей Сергеевич, это наша главная стратегическая задача.


9 июня 562 Р.Х. день триста седьмой, Полдень. Великого княжество Артания, стольный град Китеж на правом берегу Днепра.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Мы просто шагнули в разверстый портал, словно в распахнутую дверь, и вот перед нами Мир Славян – летний, радостный и безмятежный, наполненный щебетом птиц и запахами трав. Светит ласковое солнышко, по-праздничному голубеют небеса, редкие кудрявые облачка задумчиво плывут в вышине – с непривычки это мир кажется декорацией к какому-то спектаклю. И мне даже приходится убеждать себя, что это реальность. Мои глаза, уставшие от осени, жадно впитывают окружающее, насыщенное яркими красками, однако я вынуждена прервать свое созерцание. К нам подходит добрый молодец – косая сажень в плечах, русые кудри, васильковые глаза – и почтительно, но с достоинством кланяется. Да это же Добрынюшка, наш старый знакомый! Не без удовольствия слышу я его приветственную речь, весьма витиеватую, полную характерных для того времени цветистых оборотов. Он возносит хвалу не только мне, но и моим взрослым спутницам – при этом Анастасия улыбается приветливо, Зул – снисходительно, а хвостатые девчонки, уже набравшиеся от нас хороших манер, благочестиво опустив глазки, рдеют от удовольствия, вызванного таким теплым приемом. Ну, «рдеть» – это условно сказано, поскольку кожа деммок и без того красная; пожалуй, вернее было бы сказать что они «сиреневеют», но это звучит как-то громоздко, а я люблю изящный слог.

Вокруг нас довольно быстро собирается целая толпа местного народу. И, глядя на эти приятные улыбающиеся лица, я чувствую, как начинает уходить моя хандра и усталость. Все эти люди кажутся мне красивыми, славными и добрыми – да, собственно, так оно и есть. Эти люди – наши друзья. Теперь, когда племенной союз антов превратился в Великое Княжество Артания, на земле этих людей больше нет войны и разора, старшина больше не задирает нос, обирая простых родовичей, а константинопольские купцы на летнем торге дают справедливую цену.

Теперь все эти люди могут спокойно заниматься земледелием или любимым ремеслом, ловить рыбу, любить друг друга, веселиться и мечтать, строить планы на будущее и воспитывать своих детей, не опасаясь того, что налетят из степи злые люди – и пойдет их кровиночка в далекие страны с рабской колодкой на шее. Сумел капитан Серегин внушить всем соседям, что он не одобряет таких деяний. Настолько не одобряет, что провинившийся и сам жить не захочет, удавившись сыромятным ремешком. Вот поэтому безопасно и радостно стало жить в Артании. И пусть все воры, разбойники и прочие окрестные кочевники изо всех сил клянут злого мангуса Серегина, в Артании его славят вместе с присными его, и буквально готовы носить на руках. Хорошо жить в том краю, где народ чувствует уверенность в завтрашнем дне и не испытывает страха…

В нашей компании нарастает какое-то нетерпение, и, до конца выслушав приветствия местных жителей, мы направляемся к реке. Да уж, видя величавое зрелище текущих вод, невозможно не вспомнить строки бессмертного классика о том, что «Чуден Днепр при ясной погоде»…

– Течет великая река… Она светла и глубока… – торжественно шепчет сидящая на моем плече Белочка голосом карлицы-декламаторши, – она поет, зовет и манит… Всех тех, кто в ней купаться станет…

– Ты уж лучше помолчи… – вздохнув, попросила я свою горе-поэтессу.

В ответ раздалось обиженное сопение.

– Мамочка Анна, ну я стараюсь… Что, опять хрень получилась?

– Ты где таких словечек набралась? – изумилась я.

– Ну… – заерзала кукла, – от тебя же…

– Неправда! – решительно возразила я. – Я так не выражаюсь.

– Это ты вслух не выражаешься! – мстительно заявила Бела. – А думаешь так очень часто. Да-да! Уж мне-то это хорошо известно! Что, забыла, что я твое, ё-мое, второе Я? – и она ехидно рассмеялась.

Мне стало стыдно за то, что критиковала ее. К тому же долго злиться на свою малышку я не могла.

– Ладно, извини, – сказала я.

– И ты меня, – охотно отозвалась кукла.

Нашу мелкую перепалку никто не слышал. В это время мы уже достигли берега и теперь стояли прямо у кромки воды. И, как в прошлом году, по поверхности реки пробегали маленькие радужные искры, а воздух над рекой был свеж и напоен озоном, как после грозы. Это были видимые проявления магии, продуцируемой Даной за счет энергии текущей воды, выделяющейся на порогах. А где же сама богиня великой реки Днепр?

Тем временем мои гаврики принялись раздеваться. Лилитки со своей «мамашей» Асаль последовали их примеру. Все происходило вполне благообразно – маленькая аварка отвела свою ораву за кустики, где раздала каждой подопечной по купальнику, проведя короткую лекцию о правилах приличия. Юные лилитки выпархивали из-за кустов, словно яркие разноцветные бабочки, в своих новеньких купальничках. И на все это с ошалелым видом, застыв, взирали две старшие рязанские княжны. Такого бесстыдства они еще не видели. Эти чопорные особы так засмотрелись в сторону кустов, что даже не заметили, как три краснокожие деммки, преспокойно скинув с себя одежду, с удовольствием голышом зашли в манящие, сияющие радужными всполохами, воды.

Когда сестры заметили купающихся деммок, они дружно ахнули и побледнели. И даже, по примеру взрослых кумушек, схватились за сердце. До чего же уморительно они выглядели в этот момент! Но тут к ним подошла Ника в красивом голубом бикини (пляжное облачение ничуть не убавляло ей авторитета).

– Так-так… – сказала она, в своей характерной манере уперев руки в крутые и могучие боки воинствующей девы. – А ну-ка, одеваемся по форме – и марш в воду!

– А… мы… н-не можем… – пролепетала Иришка, нервно переминаясь и заливаясь то румянцем, то бледностью, – то ж ведь срамотища…

– Ой, срамота… – кивнула вторая сестрица, Дуся, настороженно оглядываясь и норовя спрятаться за старшую сестру.

Самая младшая, по имени Пелагея, молчала и с интересом смотрела на купальщиц. Это дитя еще не научилось краснеть.

– Ну вот что, мои юные пуританочки… – сказала Кобра, – голышом-то вас никто купаться не заставляет! Ну что стыдного может быть в купальном костюме? Вон, видите? – она показала рукой на лилиток, которые дружной стайкой направлялись к воде. – Все, что надо – прикрыто. В нашем мире положено плавать в реке именно в таком виде.

Сестры все еще мялись, когда из-за кустов вышла Анастасия, и следом за ней – Ефросинья, обе в купальниках. И только когда к ним подошли я и Яна с Асей – тоже в пляжном облачении – княжны все втроем нерешительно двинулись в сторону кустов, где получили от Асаль прекрасные купальные костюмы.

И началось веселье… Мы играли в разные водные игры, какие только существуют, и это было просто восхитительно. От водных процедур в заряженной магией воде каждая моя клеточка будто бы обновлялась, я вновь чувствовала бодрость и энергию. Еще бы – ведь теперь Днепр является магическим источником… Кстати, а где же все-таки сама Дана, дочь Духа Фонтана из Мира Содома? Что-то не хочет она нам показываться…

И не успела я так подумать, как услышала совсем рядом серебристый смех – и внезапно почувствовала, как меня возносит ввысь упругая волна. При этом у меня было чувство, будто чьи-то руки держат меня подобно младенцу. Ах, до чего же это было здорово! Я взлетела на высоту нескольких этажей, а потом волна, которая меня держала, стремительно опала – при этом казалось, будто я скатываюсь с горки в аквапарке. И тут же в воде я услышала радостные возгласы гавриков:

– Дана! Дана!

Теперь я могла отчетливо разглядеть сотканную из воды женскую фигуру, что играла вместе с нами. Дана… Она повзрослела и теперь уже не выглядела маленькой девочкой. Тем не менее она охотно играла с нами, устраивая в воде настоящие аттракционы. Гаврики визжали от восторга, княжны, поначалу робко кучкующиеся поодаль, наконец тоже рискнули принять участие в играх. Деммкам же и маленьким лилиткам особое приглашение не требовалось, и они охотно присоединились к забаве.

Местные (в основном маленькие дети, ибо старшие были с родителями в поле) с любопытством наблюдали с берега, как мы развлекаемся. А у нас был настоящий аквапарк. Поднимая волны, Дана устраивала водяные горки, на которых мы катались, а также создавала циркулирующие потоки – мы с хохотом носились в них будто на карусели. Вокруг нас тои дело вздымались искрящиеся фонтаны.

Вскоре дети этого мира стали присоединяться к нам, и через какие-то полчаса в воде уже резвилась не одна сотня ребятишек, и наши перемешались с местными. Дана старалась всех их развлечь – покатать на волнах и покружить в потоках, ведь она сама еще была игривым ребенком, которому хочется побаловаться и поплескаться в воде. И самое главное – ее участие в водных играх означает, что никто из ребятишек не захлебнется и не утонет. Ведь днепровская вода, которую контролирует Дана, просто не допустит, чтобы это произошло. Ребячий гомон, хохот, взвизги – звуки этой радостной суеты разлетались далеко окрест…


18 октября 1605 года Р.Х., день сто тридцать пятый, Утро. Крым, Бахчисарай, ханский дворец.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Совместное изделие главного инженера «Неумолимого» и нашего Димы Колдуна напоминало шарманку Папы Карло, которая бегает за хозяином на четырех тонких суставчатых ножках. Агрегат сделали самоходным, потому что последняя его модель, которая пошла в работу, весила больше тридцати килограмм. Таскать такую тяжесть через плечо или в заспинном рюкзаке – не самое великое удовольствие, та что пусть эта штука сама бегает за нами как собачка. Что касается тактико-технических характеристик этого девайса, то в радиусе двадцати метров от него уровень магии можно счесть сильным, в пятидесяти метрах среднем, а в ста метрах слабым. Через портал, открытый при его помощи, диверсионную группу пропустить можно, а вот колонну танкового полка уже нет.

Кстати, за пределами этой стометровой зоны уровень магии почти не ощущается и можно считать, что мы никоим образом не нарушаем магическую девственность этого мира. Дух Бахчисарайского фонтана не в счет, в основном он работает на бытовую магию во дворце и, находясь в контакте с речной богиней Даной, на поддержание постоянного портала с миром Славян. Все, на большее его не хватает, и уже в трех километрах от бьющего в небо столба воды уровень магии падает до нуля. Но нам больше и не требуется – ни в мобильном, ни в стационарном варианте.

Основной упор теперь делается на технику. «Неумолимый» уже забросил на Меркурий металлодобывающего робота, который мои на английский манер называют «харвестер», то есть сборщик. Этот сборщик собирает металлы, которые, как говорит моя дражайшая супруга, на Меркурии, по причине отсутствия атмосферы, находятся в значительно более чистом виде, чем у нас на земле. Оксидов там, например, и вовсе быть не должно. Могут иметь место сульфиды (немного) и соединения с кремнием (в основном). Но нас эти тонкости интересуют мало, потому что харвестр отгружает на борт шаттлов слитки уже очищенного металла. Закажешь титан – будет титан. Закажешь алюминий – будет алюминий. Закажешь кобальт или иридий – будут тебе кобальт или иридий.

Так что бегать, стонать, заламывать руки и по-прочему страдать из-за отсутствия магии я не собираюсь. Все у нас будет – стоит немного потерпеть. Вместо страданий мы занимаемся дополнительным улучшением ситуации, и, как говорит Мэри – «защитой наших инвестиций», то есть будущего царя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. А защищать его есть от чего. Польский король Сигизмунд III уже знает, что мы два раза подряд поимели его самым циничным образом, и находится в бешенстве. А что бы ему не беситься, если два войска разгромлены, Прибалтика фактически потеряна, на Украине побитые нами казаки подняли бучу, отдали бунчуки тамошним Тарасам Бульбам, которые повели их разбойничьи шайки на запад – щипать панов и богатых евреев. Нам уже известно, что для того чтобы скомпенсировать себе потери от последних неудач, король Сигизмунд затеял великий крестовый поход на схизматиков-москалей, то есть на нашу Русь. Ради этого он уже написал письма папе римскому Павлу V (в миру Камилло Боргезе), а также многим другим светским государям, по совместительству являвшимся фанатичными католиками.

Всей этой католической шобле требовалось срочно запустить в штаны хорошего ежа. И что самое главное – человек, способный сыграть роль такого ежа и отвлечь внимание католиков всей Европы на свою персону, в настоящий момент в наличии имелся. И звали его, то есть зовут, король Франции Генрих IV Бурбон, он же Генрих Наваррский. Нет, мы не станем кричать «Берегись, Наварра», мы просто пойдем и поговорим, и именно для этого нам был нужен мобильный магический генератор, ибо не стоит пугать Париж штурмоносцем моей супруги, или, тем более «Святогором» с «Неумолимого».


28 (18) октября 1605 года Р.Х., день сто тридцать пятый, Полдень. Париж, Лувр.

король Франции Генрих IV Бурбон, по прозвищу Наварра.

В тот момент, когда в мои двери постучала судьба, я приятно проводил время с семнадцатилетней красоткой и моей любовницей по имени Жаклин де Бёй, графиней де Море. Нет, тогда мы с ней не занимались постельными развлечениями (ведь для этого есть ночь), а, прижавшись в гостиной друг к другу в одном кресле, смотрели на пылающий в камине огонь и слушали хвалебную оду Франсуа Малерба, который служил у меня постельничим и по совместительству придворным поэтом. Ода была посвящена – правильно – моим любовным похождениям с этой самой Жаклин де Бёй и ее сладким объятиям, в которых так приятно засыпать королю. Другой бы оскорбился, а я ничего, добрый. И вообще, мне нравится, когда обо мне сплетничают вот так куртуазно, в стихах. Ведь все равно нельзя отрезать разом все злые языки, так пусть люди, сплетничая, развивают свой художественный вкус.

Итак, мэтр Малерб только-только собрался переходить к кульминации, как вдруг дверь в приемную приоткрылась и в гостиную просочился растрепанный и какой-то всклоченный малыш Ракан, бывший у меня сегодня дежурным пажом. Говорят, что под влиянием мэтра Малерба он тоже балуется стишками, но об этом пока т-с-с-с, парень очень стесняется. А пока он щупает юных фрейлин моей женушки и находит в этом особую непередаваемую прелесть. А может, и не только щупает, но в любом случае это естественно.

– В-ваше в-величество, – почему-то заикаясь, сказал паж, – к в-вам, Божьей Милостью князь Великой Артании Сергий из рода Сергиев, воин и полководец, а также его спутники и спутницы…

Последнее, я имею в виду спутниц, меня заинтересовало. О Сергии из рода Сергиев, князе Великой Артании, я уже что-то слышал. Кажется, он небезуспешно для себя, участвовал в бурных событиях в далекой Московии, свергая одних претендентов на тамошний престол и возводя вместо них других. В слабых, охваченных смутой странах, это вполне обычное дело, когда любой кондотьер*, имеющий за спиной более-менее сплоченный и хорошо вооруженный наемный отряд, имеет возможность возвести на престол своего кандидата, который затем расплатится с ним звонко монетой или какими-либо преференциями. А отряд у Сергия из рода Сергиев большой. По крайней мере, численности и вооружения этого отряда было достаточно, чтобы взять на шпагу полуостров Крым, наголову разгромив тамошних тартар.

Примечание авторов: * кондотьер – командир отряда вольных наемников, средневековый владелец ЧВК. В средневековом понимании Серегин является именно кондотьером, ибо его войско, если не считать территориальных артанских формирований, служит лично ему.

Кстати, эти самые тартары являются союзниками моих союзников турок, так что Истамбульский султан может быть недоволен тем, что я приму этого князя Великой Артании. Ну и пусть! Война с Испанией уже закончилась, так что неудовольствие султана мы как-нибудь переживем. Да и кто он такой, чтобы указывать, кого французскому королю принимать в своих личных апартаментах, а кого не принимать. Кстати, интересно, что понадобилось этому человеку во Франции, удаленной от Московии на многие тысячи лье? Неужели, он будет свергать меня здесь, в Лувре, прямо среди бела дня? Да нет, вряд ли. Тогда бы он пришел ночью и не стал бы предупреждать о своем визите моего пажа. К тому же в таком случае он не стал бы являться ко мне со своими дамами. И вообще, я давно хотел хоть одним глазком глянуть на уроженок Московии или Тартарии. Говорят, что у этих диких штучек совершенно особенная непередаваемая красота.

Приняв окончательное решение, я кивнул своему пажу и произнес, – Зови!

Малыш Ракан ужом выскочил за дверь, а я с запозданием подумал о том, на каком языке мы с князем Великой Артании будем общаться. Ведь я не знаю московитского языка, а мой гость наверняка не знает французского. Тем временем дверь распахнулась и мой паж торжественно, как положено в таких случаях, возгласил:

– Божьей Милостью князь Великой Артании Сергий из рода Сергиев, воин и полководец, а также его спутники и спутницы к королю Франции и Наварры Генриху Бурбону.

После этого объявления все четверо гостей прошли в широко распахнутую дверь, которая тут же была за ними притворена. С первого же взгляда на артанского Великого князя мне стало ясно, что малыш Ракан неспроста заимел такой удивленный вид, и на этих людей действительно стоило поглядеть. Во-первых – на самого великого князя, который сразу выделялся даже в этой донельзя странной кампании. Одетый в очень простые одежды буро-болотного цвета, можно сказать, бедно (ведь ни единого кружева во всем костюме), он производил впечатление человека, обладающего ужасающей силой, непреклонной властностью и непробиваемым чувством собственного достоинства. Меч архаического вида на его бедре говорил о том, что Сергий из рода Сергиев весьма консервативен в своих вкусах, а пластика его движений, широкая грудь и длинные руки сообщали мне о том, что и с этим мечом он, не вспотев, разделает любого из записных дуэлянтов, как мясник в лавке.

Сбоку и чуть позади Сергия стоял священник-ортодокс, о чем свидетельствовали массивный серебряный крест на груди и намотанные на запястье левой руки четки. Во всем остальном его одежда больше напоминала военную форму, чем сутану священнослужителя. Но взгляд его говорил о понимании и прощении, а над головой теплилось некое голубоватое сияние, которое при невнимательном взгляде можно было принять за ангельский нимб. Взгляд этого человека остановился на моей любовнице, и я подумал, что ему самое время возгласить: «Изыди, блудница», но уста священника остались сомкнутыми, вместо того он перевел свой взгляд на меня, будто испытывая, на что я еще способен.

Третьим гостем, точнее гостьей, была коротко стриженная молодая женщина, одетая в мужской наряд, такой же, как и Сергия из рода Сергиев. При этом на ее бедре тоже висел меч – нечто вроде турецкого ятагана, и какое-то шесте чувство говорило мне, что пользоваться этим мечом она умеет ничуть не хуже своего господина и повелителя. В придачу ко всему прочему над ее головой тоже теплилось сияние, только не бело-голубого цвета, как у священника, а красновато-багрового. Одним словом, весьма опасная дамочка и проще самому себе отрезать причиндалы кинжалом, чем ложиться с ней в одну постель.

Четвертым гостем был мальчик, скорее всего, паж артанского великого князя. По крайней мере, при моем дворе мальчиков определяют в пажи именно в таком возрасте. Правда, взгляд у этого молодого человека совсем не детский, и, хоть при нем не видно никакого оружия, я понимаю, что, несмотря на свою крайнюю молодость, этот мальчик может быть очень опасным противником. Его рука сжимает подвеску с камнем, а глаза смотрят испытующе и внимательно. Но самым удивительным в этой компании были не люди, а некое странное существо – нечто вроде кубического ящика семенящего за своими хозяевами на четырех длинных, как у паука-сенокосца, ногах.

Я кивнул и на правах хозяина произнес:

– Приветствую тебя и твоих спутников, Великий князь далекой Артании и прошу вас чувствовать себя в моем дворце как дома. Скажите, благополучно ли было ваше путешествие и насколько быстро вы добрались из далекой Московии до нашей милой Франции?

В этот момент дверь снова раскрылась, и в комнату вбежали пажи, которые волокли четыре больших кресла по числу прибывших ко мне гостей. Молодец Ракан, догадался, что раз великий князь ведет себя так, как будто считает всех своих спутников ровней, то и кресла должны быть одинаковыми и даже желательно с обивкой тканью одного цвета.

– Приветствую тебя, Генрих Бурбон по прозвищу Наварра, – ответил мне на немного архаической латыни Сергий из рода Сергиев, отвешивая галантный поклон, – путешествие наше было благополучно, а добирались мы очень быстро – одна нога здесь, другая тоже здесь. Это долго объяснять, но у нас есть возможность переходить из одного места в другое так же, как из комнаты в комнату. Просто открыл дверь, шагнул – и ты уже там.

– Так, – сказал я, делая мэтру Малербу знак, что он немедленно должен нас оставить, – правду говорили, что артанский великий князь – сильнейший колдун нашего времени и по щелчку его пальцев крепостные стены распадаются в прах, а свинец превращается в желтое золото…

– Брехня все это, Наварра, – небрежно ответил мне Сергий, садясь в предложенное кресло, – истории об этом сочиняют те люди, которые никогда не имели со мной дела. И не называй меня колдуном, ведь это все равно что лекаря назвать мясником. Я не колдую, а лишь использую данный мне Богом дар и применяю разные еще неизвестные вам технические приспособления, которые действительно могут создать впечатление чего-то немыслимо волшебного.

– А как же тогда стены Риги, которые пали по твоему повелению? – спросил я. – Неужели ты скажешь, что это тоже не колдовство?

– Конечно, не колдовство, – усмехнулся мой гость, – а всего лишь стальные снаряды, летящие со скоростью до одного лье за удар человеческого сердца. Запомни, Наварра, есть колдовство, а есть магия. Колдовство отнимает жизненные силы у других людей, а иногда у животных и даже растений, приводя их к смерти, а магия использует исходящую непосредственно от Бога и разлитую прямо в воздухе силу природы. Но мы пришли сюда совсем не для того, чтобы обсуждать этот вопрос. У нас есть предложение, от которого ты просто не сможешь отказаться.

Да, это звучит немного зловеще: «предложение, от которого нельзя отказаться», но прежде чем отказываться, надо его выслушать.

– Итак, – ответил я, – господин Серегин, я готов выслушать ваше предложение, но не обещаю, что не откажусь от него.

– А разве можно отказаться от второй молодости, – на столь же архаической латыни спросил меня мальчик, – от силы, здоровья, красоты и ясности ума?

В этот момент Жаклин, которая до сих пор сидела со мной в одном кресле, жарко прошептала мне на ухо:

– Соглашайтесь, сир, соглашайтесь. Мы с вами вместе, молодые и красивые, будем предаваться любовным забавам и утехам.

Ну, я подумал и согласился. В обмен на вторую молодость для меня будет парой пустяков сделать так, чтобы у папы и католических фанатиков во всех городах Европы наступила бы веселая жизнь, и им было не до далекой Московии.

Едва только я подтвердил свое согласие, как вдруг в воздухе что-то хлопнуло, и в гостиной появилась молоденькая девчонка в белом платьице. Она была примерно того же возраста, что и сидящий тут же мальчишка, но почему-то мне казалось, что она на много-много лет старше.

– Ну что, Серегин, – тоненьким голосом нараспев произнесла она на хорошей латыни, – ты хочешь дать этому человеку вторую молодость или же вечную жизнь?

– Ты же знаешь, Лилия, – ответил Сергий из рода Сергиев, – что жизнь вечную способен даровать только отец. А что касается якобы бессмертных из твоего семейства, то только на моей памяти были убиты три так называемых божества.

В ответ Лилия только возмущенно фыркнула и подошла к креслу, на котором сидели мы в Жаклин.

– Итак, ваше величество, – сказала она, облачаясь в белые одежды, – раздевайтесь, мне требуется вас осмотреть. Королевских путей нет не только в математике, но и в медицине тоже.

– Ты не стесняйся, Наварра, – сказал мне Сергий из рода Сергиев, – Лилия – это лучший лекарь во всех подлунных мирах, и именно она будет работать над восстановлением твоей молодости.

Ну что же, назвал первую букву – будь добр проговорить весь алфавит до конца. Жаклин, краснея будто роза, помогла мне раздеться, и я полностью отдался в руки девушки, почти девочки, которая, как мне кажется, вполне могла бы оказаться античной богиней. Она крутила меня перед собой, как повар крутит кусок мяса, а гончар – глину. Тыкала в меня в разных местах тонкими холодными пальцами, заставляла нагнуться или присесть, при этом время от времени прикладывая к моему телу странный металлический кругляшок, от которого к ее ушам отходили две гибкие трубочки. Наконец-то ей это надоело и, повелев мне одеваться, девочка Лилия повернулась к Сергию из рода Сергиев.

– Значит так, Серегин, – произнесла она, – у этого человека достаточно запущенная форма болезни, именуемой старостью. Необходим месяц стационарного лечения в Тридевятом царстве тридесятом государстве под наблюдением специалистов и с применением свежей воды Фонтана, два раза в день ванны и три раза в день внутрь. В противном случае результат не гарантируется и даже, наоборот, в домашних условиях пациент, скорее всего, загнется в ускоренном порядке от неправильного лечения.

Вот так – чудны дела твои, Господи – оказывается, старость – болезнь, и для излечения от нее необходимо ехать в какое-то тридевятое царство. Но, Господи, как мне хочется снова быть молодым, скакать на коне после бессонной ночи и с прежним юношеским пылом любить прекрасных девушек… То, что есть у меня сейчас, это все же совсем не то. Девушки любят меня не за то, что я такой красивый, галантный и обаятельный, а за то, что могу наделить их рентой, поместьями и титулами. А это неправильно. Совсем неправильно. Хочу снова быть молодым и красивым и очень хорошо, что для этого не потребуется собственной кровью подписывать договор с Сатаной.


25 октября 1605 года Р.Х., день сто сорок второй, Утро. Москва.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

В этот сырой и хмурый октябрьский день основная часть армии Михаила Скопина-Шуйского вернулась в Москву. Их мундиры, с надетыми поверх короткополые стеганными куртками, невзрачны, но видно, что три месяца назад навстречу врагу уходила набранная с бору по сосенке сборная солянка, а вернулась под частый барабанный бой закаленная в боях и походах русская армия. Пусть их пока немного, пусть их ярость изведали только польские жолнежи, и трубы славы еще не дудят им в уши, но все у них еще впереди. По крайней мере, московские мальчишки уже бегут плотными группками на флангах идущего в ногу строя, мечтая о том, что придет тот час, когда и они вот так же пройдут по главной улице с оркестром.

У стрельцов слева висят на плече стволами вниз тяжелые фитильные штуцера, а справа вздеты на плечо устрашающего вида бердыши. Бердыш для стрельца – и подставка под огнестрел для ведения огня из положения стоя, и оружие ближнего боя, которым стрельцы владеют мастерски. На поясе у них – традиционная сабля и короткий кинжал-бебут, а на головах – штампованные стальные шлемы советского образца и тевтонского производства с вязаными подшлемниками. А яркие цветастые кафтаны, положенные их полкам ранее, они будут носить только по команде «форма одежды парадная». Посмотришь на этот камуфлировано-обмундированный строй прищуренным глазом – и видишь, что не стрельцы это будто вовсе, а самые настоящие стрелки. И идут они бодро, ибо за этот поход, вдобавок к обычному жалованию, им обещаны «боевые» и «походные», а в стрелецком хозяйстве никакая денежка не бывает лишней. Но все же стрельцы – это по большей части гарнизонные войска, для которых командировки в горячие точки скорее исключение, а не правило. Хочешь воевать по-настоящему – обзаводись регулярной армией.

А вот и они, первые регулярные солдаты русской державы – идут следом за стрельцами. Спитцеры, которых среди регуляров больше всего, экипированы почти так же как и стрельцы, только вместо штуцеров и бердышей на правом плече они несут длинные, окованные железом граненые копья-списы. Именно об такой железный частокол, из-за которого гремят частые залпы мушкетов, и споткнется яростное польское вторжение. Уходили в поход необученные и неумелые ратники-посохи, кое-как одетые и вооруженные, а возвращаются уверенные в себе профессионалы военного дела. Пусть они не столько участвовали в битве при Березне, сколько были ее свидетелями, но и это свидетельство тоже стоит очень дорогого. Коробки спитцеров перемежаются подразделениями сверхметких стрелков-егерей. На их вооружении такие же штуцера как и у стрельцов, только вместо тяжелого бердыша им положена легкая двурогая подставка. Стреляют они не залпом, а на выбор, что при наличии нарезного ствола и пули Минье в нем означает верную смерть тому, кто попался им на прицел, причем боевая дистанция прицельной стрельбы у такого штуцера достаточно приличная – до пятисот метров.

Первый пехотный батальон был с нами в бою при Кирхгольме, прикрывая пушкарей, и все солдаты в нем поголовно были пожалованы Карлом серебряным талером (по-русски ефимком) за храбрость и мною – артанской бронзовой медалью «За отвагу», к которой в качестве наградных прилагалось ДВА талера. Два, Карл, два, а не один, как у тебя.

Следом за пехотой крепкие трофейный кони тянут бронзовые казнозарядные пушки малого наряда. Вразрез с местными обычаями, бронза этих пушек не начищена до солнечного блеска – так, чтобы солнечные зайчики резали глаз – а крашена светло-зеленой краской с темными камуфлирующими разводами, чтобы бронзовый блеск не выдал артиллерийскую засаду. Рядом с пушками едут зарядные повозки и идут их расчеты – настоящие герои битв при Березне и Кирхгольме. Это именно они частыми картечными залпами вбили в смертное поле атакующую польскую кавалерию, нагромоздив перед своими позициями огромные горы людских и конских трупов и вселив, ну уж по крайней мере в польское панство, смертный ужас перед русской артиллерией.

Следом за артиллерией, замыкая процессию, сомкнутыми рядами по четыре, побрякивая амуницией, едет первая русская регулярная кавалерия. Бывшие боевые холопы, разорившиеся мелкопоместные дворяне северской земли и боярские дети – теперь они стали первыми драгунами русской регулярной армии. Без сильной регулярной кавалерии невозможна мобильная война с окрестными разбойными народами, которых даже после ликвидации Крымского ханства на границах российской державы осталось еще хоть отбавляй. Буджакские татары, недовыбитые ногаи, различные немирные кавказцы, ну и конечно же, еще неумиротворенные до конца башкиры, мордва, черемисы и прочие тамошние народы, которых собирательно называют киргизами. Начавшаяся смута дала было степным разбойникам волю, и теперь задача будущего царя – привести их в чувство, а еще лучше полностью примучить или уничтожить.

Мы с Михаилом едем впереди всех на крупных тевтонских дестрие, и путь наш лежит на Красную площадь, где победоносное войско ждет уже целая толпа народу, желающего почествовать своих героев или хотя бы взглянуть на них одним глазком. Военный поход этой кампании завершен успешно. Теперь самое время заняться политическими вопросами – то есть женить Мишу на Ксюше и выдать их обоих замуж за русскую державу. На Красной площади действительно яблоку упасть было негде, а на ступенях казанского собора нас ждали те, на кого мы, уходя на войну, возложили заботу о русском государстве – то есть митрополит Гермоген и патриарх Иов с братией, а также чернобровая царевна Ксения со свитой.

Бояре, пусть и разгромленные, но до конца непобежденные, выказывали тихое недовольство правительством Гермогена. Этим ворам и мздоимцам самим хотелось порулить казной, а священники в отношении финансовой чистоплотности на порядок порядочнее самых порядочных бояр. Но даже будучи обиженными, бояре гундели тихо, то есть в тряпочку. В голос никто никаких претензий не высказывал, ибо все знали, что такие порядки завел Великий князь Артанский, то есть я, и бунтовать против моих установлений будет себе дороже. Проще пойти и сразу повеситься или с камнем на шее броситься в омут, потому что (по слухам) я могу выдумать такую казнь, что будет страшнее смерти. Да, я такой. Как закину голышом вместе с такими же голыми женой и детьми в первобытные джунгли, так и все пишите письма – оттуда еще никто не возвращался.

Впрочем, церемониал встречи солдат-победителей был обговорен заранее и не отличался большим разнообразием. Едва голова колонны по наплавным мостам ступила на противоположный берег реки, как по всей Москве радостным праздничным перезвоном зашлись колокола на всех московских церквях, сколько их было, и вскоре этот звон подхватили церкви, поставленные в ближних к Москве селах. Под этот колокольный звон мы с Михаилом и марширующими за нами солдатами въехали на Красную Площадь и спешились у подножия Успенского собора. Что самое интересное – подниматься нам не потребовалось. В нарушение всех традиций патриарх Иов сам спустился вниз и благословил наш подвиг во имя отчизны. Да какой там подвиг… обычная работа – не больше и не меньше.

Пока патриарх, оставив нас в покое, благословлял войско, а потом проводил общий молебен на открытом воздухе под мелким моросящим дождем, мы терпеливо ждали. А чего бы нам и не подождать, ведь люди молились о мире и счастье для своей земли, которых ей в последнее время так остро не хватало. После молебна Михаил едва успел перекинуться с Ксенией парой слов, но бдительные мамки и няньки просекли такое злостное нарушение режима, после чего подхватили Ксению под белы руки и уволокли обратно в монастырь – беречь от соблазнов, как будто от этого можно уберечь. Чем больше беречь, тем больше будет и соблазнов. Теперь, когда главные действующие лица снова вернулись на свои места, Михаилу надо готовиться к свадьбе с Ксенией и к избранию на царство, а мне предстоит работа с ушлым старичком Генрихом Наваррским. Днями он соберется погостить к нам, в Заброшенный город мира Содома – уж не знаю, под какой отмазкой, то ли «на воды», то ли «на богомолье», но мы устроим ему и то, и другое в одном флаконе.


08 ноября (29 октября) 1605 года Р.Х., день сто сорок шестой, Франция. лес Фонтенбло.

король Франции Генрих IV Бурбон, по прозвищу Наварра.

Неважно куда король едет: на охоту, молиться, на воды или просто в гости к соседу его всегда должна окружать свита из храбрых дворян и очаровательных дам. Свою поднадоевшую женушку я оставил дома и компанию мне составляет очаровательная графиня де Море. Погода стоит просто отвратительная. Холодно, недавно прошел дождь, с ветвей деревьев срываются мерзкие холодные капли, а стоит выехать на открытое место, как тебя насквозь продувает промозглый сырой ветер.

Мы с Жаклин едем в карете вдвоем, укрывшись пледом и тесно прижавшись к друг другу, точно так же греются друг об дружку дамы из ее свиты, а вот каково дворянам, сопровождающим нас в седлах, мне не хочется даже представлять. Но ничего, потерпят. На то они и дворяне, чтобы стойко переносить тяготы и лишения на королевской службе. Правда и нам путешествие тоже не доставляет удовольствия. При движении по ухабистому проселку кузов кареты отчаянно мотается во все стороны на цепях* и иногда мне кажется, что я не еду по твердой земле, а плыву в лодке по бурному осеннему морю.

Примечание авторов: * кузова карет подвешивали на кожаных ремнях или цепях вплоть до самого начала применения в начале XVIII века спиральных пружин, а в XIX веке плоских эллиптических рессор.

Что я сказал своим дворянам? Да ничего особенного, только то, что мы едем в такое интересное место, в котором рот лучше держать закрытым, глаза и уши открытыми, ничему не удивляться и ничего не пугаться. Великий князь Сергий из рода Сергиев поклялся мне своей честью, что если мои дворяне не будут хвататься за оружие по поводу и без повода, то и им тоже никто не причинит вреда. И вообще, интересно, каково оно, это тридесятое царство?

Но мои размышления прервались из-за того, что наша карета внезапно остановилась. Герцог де Монбазон, главный королевский ловчий и генерал-губернатор Иль-де-Франса подъехал к окну кареты и, нагнувшись, сказал, что дорога впереди перекрыта и что я сам должен глянуть на все своими глазами. Да, если де Монбазон говорит, что я должен глянуть своими глазами, значит, я действительно должен глянуть на это своими глазами. Кряхтя, старость не радость, я выбрался из кареты и паж тут же подвел мне королевского коня, которого специально вели накрытого попоной в конце нашей процессии, как раз для таких торжественных случаев. Эх, молодость, молодость, в те годы не взирая ни на какую погоду я мог сутками не слезать с седла, покрывая верхом огромные расстояния, и только меняя на станциях одних лошадей на других.

Сев в седло, я дал жеребцу шенкелей и медленно поехал в голову колонны, у поворота дороги, где мои дворяне собрались в кучку, о чем-то возбужденно переговариваясь. И ведь точно, де Монбазон был абсолютно прав, я действительно должен был это видеть своими глазами. Во-первых дорогу нам перегородила сотня или около того всадников, или точнее всадниц, исполинского роста, имевших такие выдающиеся вперед достоинства, что у меня сразу же пересохло во рту. Эти воинствующие дамы-великанши сидели на таких же высоких и мощных конях с небрежность бывалых кавалеристок и были экипированы в парадные доспехи, отделанные белой эмалью, накрытых сзади белыми плащами, а их кони были покрыты белыми попонами. От этой молочной белизны у меня буквально резало глаза. Единственно, что выделялось на этом белом фоне, так это их копья с флажками ярко-алого цвета.

Оценив стати и посадку высланного навстречу нам почетного караула, я начал вглядываться в лица этих воительниц смотрящих на меня из-под поднятых забрал тяжелых сферических шлемов. Ну что я могу сказать по этому поводу? Немного суровые и экзотичные, но молодые и привлекательные особы женского пола. При этом не дай Господь мне стать врагом их господина, Великого князя Артании Сергия из рода Сергиев, потому что глаза этих воительниц горят огнем фанатичной преданности великому человеку или великой идее, а скорее всего и тому и другому. Такой огонь во взоре я часто встречал у самых убежденных кальвинистов, не готовых даже на йоту поступиться своими принципами. При нашей прошлой встрече Сергий из рода Сергиев не показался мне фанатиком. Но кто его знает, может он из числа тех, кто твердо придерживается своих убеждений, но не тычет ими в лицо первому встречному.

Предводительствовал над почетным караулом совсем молодой еще человек, который представился как монсеньор Антон де Серпенти*. Несоответствие внешности и титула немного шокирует, хотя кто знает этих волшебников? Выглядит это монсеньор Серпенти как и большинство моих дворян на двадцать с небольшим лет, а самому небось тысяча с хвостиком, или даже поболее. Его спутницей была совсем еще юная девушка, супруга монсеньора де Серпенти и перворожденная дочь Великой Матери Кибелы. Дикая, наполненная жизнью до краев штучка. Моя графинька де Море, радом с ней это только бледная пустая оболочка, нечто вроде чучела радом с живым человеком.

Примечание авторов: * почти дословный перевод на латынь фразы «старшина Антон Змиев»

Подняв вверх руку, монсеньор де Серпенти поприветствовал меня от имени Великого Артанского князя и предводителя Сергия из рода Сергиев, после чего воительницы в белых доспехах, разъехались по обе стороны дороги, освобождая нам путь. А за ними прямо на дороге открылась большая (проедут сразу две кареты) округлая дыра, похожая на вход в темный тоннель в дальнем конце которого сиял яркий белый свет иного мира. Перекрестившись, я дал шенкелей своему коню и направил его в это темное отверстие, ведущее меня ко второй молодости, славе и всему тому, что я еще сумею совершить, прожив на этом свете дополнительные сто или пятьдесят лет. И мои дворяне последовали за мной, а иначе – какие же они дворяне, если не хотят следовать за своим королем? Следом за дворянами, которые как подобает мужчинам, ехали верхом, проследовали кареты с дамами, дребезжащие по выбоинам деревянными колесами. Чуть позже я понял, что ехать в тридесятое царство со своими дамами, это все равно, что везти красное вино в Бургундию, или шипучку в Анжу или Шампань. Чего-чего, а дам там предостаточно, причем на все вкусы, размеры и пропорции, аж глаза разбегаются, и только полный говнюк или педик может остаться неудовлетворенным посреди всего этого дамского великолепия.

Темный тоннель, оказавшийся глухой деревянной галереей, очень быстро кончился и мы вместе с герцогом де Монбазоном и сопровождавшим нас монсеньором де Серпенти въехали в знойное тридесятое царство, воздух которого как в храме был напоен ароматами ладана и мирры. Но насколько у нас там по ту сторону границы между мирами было холодно и сыро, настолько здесь, а тридесятом царстве, было сухо и жарко. Мне показалось, что меня ненароком сунули в печь. Раскаленными были и огромные каменные плиты прямой как стрела дороги, очень похожей на те виа, которые остались у нас во Франции еще со времен стариков римлян. Кстати и Сергий из рода Сергиев и монсеньор де Серпенти, оба выбриты и подстрижены как раз по римской моде. Не знаю, имеет это хоть какое-то значение или нет, но этот факт кажется мне весьма примечательным. Оглянувшись назад, я увидел, что пропустив нас в эту странную галерею, воительницы из почетного караула поехали за нами следом и что проход в наш такой родной, сырой и холодный мир уже закрылся за их спинами.

Прямая как стрела виа привела нас прямо к воротам то ли маленького города, то ли очень большого замка, построенного в каком-то экзотическом восточном стиле, после чего повела дальше внутрь, по крытой галерее после зноя дороги, кажущейся средоточием благословенной прохлады. Рослые воительницы, разной степени смуглости, вроде тех, что составляли наш почетный караул, были тут повсюду. Одетые в основном в светло-зеленые короткие куртки почти без рукавов и такие короткие штаны в обтяжку, они ходили по улицам, входили и выходили из дверей домов, сидели на скамейках у небольших фонтанов во дворах. Во всем они были подобны обычным женщинам кроме своих размеров и торчащих заостренных верхушек ушей, вызвавших мое минутное удивление. Правда не все они отличались великанскими статями, некоторые из них, несмотря на свои острые ушки, были вполне обычных пропорций и настолько миловидны, что моя графиня де Море на их фоне казалась чумазой свинаркой с заднего двора замка. Представляю, как она бесится в своей карете, наверное, уже предполагая, что ее карьера королевской фаворитки находится под огромной угрозой.

А я, напротив, приосанившись, поглядывал на окружающее с высоты седла, прикидывая, что помимо второй молодости я должен обзавестись здесь еще и воистину королевской любовницей, красавицей, каких свет не видывал, умницей и скромницей.


31 октября 1605 года Р.Х., день сто сорок восьмой, Утро. Москва, Кремль.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Сегодня я, так сказать, собрал итоговое совещание в верхах. Самым верхом был первый русский патриарх Иов, за неимением на троне царя, вместе с митрополитом Гермогеном, являющийся высшим духовным и светским авторитетом во всем русском царстве. Правда, как докладывала мне моя контрразведка, некоторые бояре продолжали шипеть по поводу засилья церковников во власти, но тихонько, так, чтобы никто не услышал. Оказывается, пока я мотался по загранкомандировкам, мой рейтинг у всех, кроме этих самых бояр, рос, рос, рос, и дорос уже почти до уровня рейтинга патриарха Иова. А дальше расти моему рейтингу уже некуда – потолок, бо патриарх Иов первый патриарх автокефальной русской православной церкви, сделавший ее независимой от Константинополя, святой человек, чуть ли не в одиночку противостоявший Смуте, и прочая, прочая, прочая.

Уматывать отсюда надобно, а то как бы не поймали и не женили – в смысле, не избрали на царство. Есть тут теперь такое новое поветрие: «Серегина в президенты, то есть в цари!» – и во главе всего этого движения стоит… ну нет, вы ни за что не догадаетесь – Петр Басманов, которого угораздило словить Призыв в какой-то искаженной, религиозно-фанатической форме. Теперь он бегает и агитирует всех за «советскую власть», то есть за то, чтобы меня на трон, а Скопина-Шуйского побоку. И жена у меня типа подходящая имеется, и даже сын-наследник, будущий царевич. Нет, не надь мне такого счастья – и бесплатно не надь и с доплатой тож не надь. Не моя это работа, и прописан я вообще не в этом районе; но фанатам этого не объяснишь, а их у меня с каждым днем все больше и больше, будто я какой-то поп-идол, а не офицер спецназа. Обратился я к нашей любезной Анне Сергеевне – нет, не за помощью, а просто за разъяснениями: «А чего это народ ходит в меня такой влюбленный?» – и получил ответ, что, мол: «Какие люди, такие у них и идолы!» И, знаете ли, полегчало.

Кроме меня, патриарха и митрополита, в палате, в которой в прежние времена заседала Боярская дума, а сейчас не было никаких бояр, присутствовал Михаил Скопин-Шуйский, как наш кандидат в цари, в последнее время поумневший и заматеревший. Самой последней, в дальнем углу, на стульчике, сидела царевна Ксения, набеленная и нарумяненная как чучело самой себя, и безгласная как какая-нибудь коза. В таком собрании солидных мужчин голоса у царевны не было никакого, даже совещательного. А это неправильно – Ксения далеко не дура, и если выключить у нее патологическое желание «хочу я замуж, замуж хочу», то, как сказала Анна Сергеевна, мыслить она способна четко, ясно и по существу.

– Итак, господа мои хорошие, – сказал я собравшимся, – план «А» выполнен, поляки вздрючены, шведы прониклись уважением и в значительной мере страхом. Наш кандидат в цари получил жизненный, военный и политический опыт, который потом пригодится ему в дальнейшей карьере. За ним теперь стоит небольшая, но прекрасно обученная и вооруженная армия, которая за ним в огонь и в воду. Давно пора поженить наших молодых, объединив две династии, а после честного пира-свадебки собирать Земской собор и превращать теорию в практику, а нашего кандидата в царя. Но вот ведь в чем незадача. В чью-то светлую голову пришла идиотская мысль отодвинуть в сторону князя Скопина-Шуйского и продвинуть вперед Серегина, Великого князя Артанского. Мол, и богат, и удачлив, и умен – вон как Ваську Романова раскусил, и войско у него свое, большое, нам на него не тратиться, и жена у него подходящей знатности, тоже княгиня заморская, и сын-наследник тоже имеется, что означает готовую династию.

– Да, все это так, – сказал митрополит Гермоген, чем выдал себя с головой, – а что в этом плохого? Лучше тебя, княже, нам царя не найти.

Вот они здесь, блин, интриганы самодельные. Решили, значит, что своего царя воспитывать в коллективе им не обязательно, лучше отбить готового со стороны. Прознает Отец Небесный, как у него полевого агента уводят, эти двое потом не замолят свой грех никакими молитвами. И положение не поможет, потому что не снисходит Он до таких мелочей. Нагрешил – отвечай по полной программе и за спирт «Роял», и за швейцарские часы за миллион евро, и за фешенебельную тачку ручной сборки. В данном случае ТАК эти двое не грешили, здесь это пока не так в моде, но они влезли в игру далеко не своего уровня, а значит, Его гнев им обеспечен. Я тоже нахожусь в ярости, потому что ненавижу, когда мною манипулируют, но мой гнев не имеет никакого значения, потому что я умею держать себя в руках.

Привстав со своего места, я вопросил низким заупокойным голосом:

– А меня, Владыко, вы спросили, хочу ли я быть вашим царем? А начальника моего, с именем которого вы ложитесь и с именем которого встаете, и которого первым поминаете в молитвах раньше Сына? А вы подумали о том, что России нужен природный царь-рюрикович, и что моя персона, насколько бы хороша она ни была, не имеет к природным рюриковичам никакого отношения. Есть, знаете ли, такое слово – «легитимность», и не всегда он определяется решением соборов. Всем был хорош Борис Годунов – и политик, и дипломат, и войны при нем выигрывались, но не любили его, и все. Стоило только Самозванцу заявить: «Я, мол, царевич Дмитрий Иванович» – как сразу же народ от Годунова побежал – снвчала поодиночке, потом всей страной.

Скопин-Шуйский привстал было со своего места, но я махнул рукой в его сторону.

– А ты, Миша, посиди пока, молод еще встревать, когда старшие разговаривают. Знаю, что не хочешь ты этого места, думаешь, что слишком много тебе чести быть русским царем, что ты слаб и не достоин того. Все, может, и так, но ты подумай, что остальные еще менее достойны, еще слабее тебя рвутся к власти, чтобы сделать приятное исключительно самому себе. И это даже хорошо, что ты не хочешь быть царем. Считай, что шапка Мономаха – это твой крест, который ты обязан нести, пока не приберет тебя Господь, а царская власть – это твоя служба, как и у любого человека на этой земле. Кто-то пашет землю и растит хлеб, кто-то кует металл, кто-то молится, а кто-то держит в руке меч, чтобы не налетел злой ворог и не пустил все прахом. Ты у меня еще сядешь на стол и будешь помнить, что всем, что у тебя есть, ты обязан великому русскому народу.

– Я сяду на московский стол, а ты, княже, что будешь делать и куда пойдешь? – невольно вырвалось у Скопина-Шуйского, – ведь всему, что я умею, я учился у тебя. Как воевать, как править, как пополнять казну, и как правильно дружить с Европой. Что же я без тебя буду делать?

– Справишься как-нибудь, – пожал плечами я, – ведь учил я тебя не для того, чтобы ты двумя глазами смотрел мне в рот, а для того, чтобы ты все запомнил и применял на деле. Но ты не переживай – некоторое время после твоего воцарения я еще буду поблизости и смогу помочь тебе и словом и делом, ну а потом ты и сам наберешься опыта.

– Прости, княже, нас, неразумных, – опустил голову Гермоген, – но что же мы все-таки будем делать, если на Соборе народ выберет тебя государем московским и всея Руси?

– Тогда, – сказал я, – мы пустим в дело план «В». Тогда я усыновляю Михаила, делаю его своим соправителем и наследником, оставляя за собой верховно-надзорные функции, после чего быстро отбываю в следующий мир, с распоряжением, что если я не вернусь на Москву в течение десяти лет, то тогда вся власть на Руси естественным путем переходит в руки моего преемника. Что касается чьих-либо обманутых надежд на самого лучшего царя во все времена, то должен сказать, что в жены тоже можно хотеть британскую королевишну, но жениться все же лучше на девице из соседнего города, а все остальное от Лукавого.


Четыреста второй день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу.

король Франции Генрих IV Бурбон, по прозвищу Наварра.

Уже четыре дня мы живем в напоенном ароматами мирры и ладана мире высоких деревьев, жаркого солнца и восхитительно галантных остроухих дам, способных любого из моих дворян скрутить в жгут, будто прачка, выжимающая мокрое белье. А как эти воинствующие дамы в полном доспехе машут тяжелыми двуручными эспадронами на тренировочных полях, или в своем маскировочном зелено-коричневом обмундировании рассыпным строем атакуют через лес с диковинными штуцерами в руках, которые способны делать по десять выстрелов подряд! И при этом все они преданы князю Серегину душой и телом, и готовы ради него на все – что, в общем-то, у них взаимно. Тяжкая штука эта «формула Единства», когда монарх и полководец говорит своим солдатам: «Вы – это я, а я – это вы, и я убью любого, кто скажет, что вы не равны мне» – я бы так не смог даже с преданными мне дворянами, а не то что с простыми солдатами. Но хотя что-то в этом есть, потому что эта формула Единства порождает собою страшную силу, у которой лучше никогда не вставать на пути. Теперь, пожалуй, едва завидев на горизонте священные красные знамена, я сразу буду высылать парламентера, дабы разойтись с этой силой без сражения.

Но, помимо поездок с целью познакомиться с окрестностями волшебного замка, самым главным для меня был процесс излечения от болезни, именуемой старость. Тут все как на обычных водах. Утром, днем и вечером мы мелкими глотками выпиваем по стакану тепловатой воды, в глубине которой играют разноцветные искры. Я говорю «мы», потому что некоторые из моих дворян решили составить мне компанию. Я не знаю, чего в этом было больше – желания подражать своему господину, любопытства или насущной необходимости залечить старые болячки, например, раны от удара шпагой. Так вот – выпив этой воды, сначала не ощущаешь ничего особенного, кроме легкого пощипывания языка и прояснения мыслей, примерно как после полстакана молодого анжуйского. И лишь потом приходит ощущение великой силы и бодрости, когда хочется бежать куда-то, скакать козлом, лезть на дерево все выше и выше, или сутки подряд удовлетворять в постели хорошенькую даму. Примерно то же самое мы ощущаем после приема ванн, но только там процесс более растянут и расслаблен, а соблазны имеют более эротический подтекст, чему прямо способствуют прикрытые лишь легкими хитонами молоденькие служительницы купален. Так и хочется сграбастать в объятия это нежное и юное существо, отнести на покрытую льняной простыней кушетку и любить яростно, будто в последний раз, пока есть порох в пороховницах и ягоды в ягодицах.

Но ничего подобного, разумеется, делать в таких случаях не следует, потому что так действует волшебная сила, которая впитывается из воды в организм и начинает его обновление. Поэтому все, что нужно в таких случаях делать – это несколько раз прочесть «Отче наш» и отогнать дьявольское искушение впустую растратить данную свыше благодать. Удостоился я и душеспасительной беседы с падре Александром. Перед тем разговором знающие люди научили меня, на что обращать внимание при беседе, потому что падре Александр не всегда бывает только лишь падре Александром – время от времени он превращается в Голос Небесного Отца. Услышал в голосе падре Александра такие нотки, будто вдали грохочет гром – знай, что с тобой говорит уже не просто священник, а Сам… Некоторые собеседники падре Александра, говорят, даже чувств лишались, особенно если были сильно грешны.

Я таким уж грешником себя не ощущал, но все равно душа моя завибрировала, когда я собственными ушами услышал этот громыхающий голос. Правда, Отца очень мало интересовали мои грешки на постельном фронте. Он всего лишь сухо заметил, что разобраться в своих взаимоотношениях со слабым полом требуется мне самому, иначе вторая молодость у меня пройдет так же бестолково, как и первая, а ведь я не самый худший из Его Сыновей. Даже такая сдержанная похвала заставила мою душу воспарить в райские кущи. Дальнейшие два часа мы потратили на краткое обсуждение уврачевания того раскола, который в результате Реформации возник между католиками и кальвинистами. Когда я спросил, а как же быть с римско-католической церковью, папой, кардиналами и прочими прелатами, то Небесный Отец ответил, что его совсем не интересуют эти политиканы, спекулирующие религиозной фразеологией. Много их таких было раньше, много будет потом, но все они будут гореть в адском пламени. При этом иногда мне казалось, что я беседую не с небесным Отцом, Голосом которому служит падре Александр, а со своим старым приятелем и единомышленником, шутом Шико, который многие годы был второй половиной моего я…

И вот после того разговора, во время очередного врачебного осмотра, я получил приглашение посетить мага Разума, которая поможет мне разобраться со своими внутренними устремлениями и метаниями. Первоначально я ожидал, что магом разума окажется седая беззубая старушка со всклокоченными патлами, но действительность нагло обманула все мои ожидания. Этим магом оказалась молодая и очень привлекательная женщина, Анна, дочь Сергия, с рыжеватыми волосами, связанными на затылке в конский хвост. Она была настолько привлекательной, что я сперва даже забыл, зачем я к ней пришел.

– Так, – сказала на добротной литературной латыни эта женщина, – проходите, Генрих, не стесняйтесь и ничего не бойтесь, потому что здесь вам не причинят зла.

– А я и не боюсь, мадам Анна, – ответил я, оглядываясь по сторонам, – ни в вас, ни в вашем обиталище нет ничего такого, что заставляло бы испытывать страх. Где сгущающийся по углам мрак, свечи, хрустальный шар и человеческий череп, скалящийся из темноты выщербленными зубами? Где, в конце концов, обычный для колдуний расшитый серебряными звездами засаленный халат, растрепанные седые патлы, сморщенная кожа и торчащий в пустом рту единственный зуб?

В ответ мадам Анна только рассмеялась и попросила меня прилечь на изящную кушетку.

– Для настоящего мага, – сказала она, сделав упор на слове «настоящего», – все эти атрибуты ярмарочного фокусника избыточны и даже вредны. Когда мы беседуем со своими пациентами, все их внимание должно быть сосредоточено только на нас, а не на различных отвлекающих внимание атрибутах. Главные инструменты настоящего мага – это его голос, руки и глаза.

Сказав это, мадам Анна изящно провела рукой перед моими глазами, отчего ноги мои начали подгибаться, а веки отяжелели в приступе неумолимой сонливости.

– Вам хочется спать, Генрих, – донеслось до меня откуда-то издалека, – спать, спать, спать. Вы спите, ваше величество, и видите очень интересный сон.

Одним словом, я даже не помню, как я с ногами оказался на той кушетке, бессильный и беспомощный, будто ребенок. Последнее, что я запомнил – это мадам Анна, впившаяся в мои глаза своим пристальным взглядом.


Тогда же и там же.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Когда я вошла в средоточие сознания короля Генриха, то поняла, что его главная проблема заключается в том, что все, кого он когда-либо любил и к кому был привязан, к настоящему моменту были уже мертвы. Мать, которую звали Жанна д`Альбре, шут и советник Шико, возлюбленная Габриэль д`Эстре, и даже первая, позабытая, казалось бы, супруга Маргарита Валуа, к которой юный Генрих все был искренне привязан, и не только из-за того, что она спасла его во время Варфоломеевской ночи. Все они теперь были представлены в его сознании мертвыми восковыми чучелами, наподобие изваяний из музея мадам Тюссо. Особенно жуткое впечатление производила статуя Габриэль д`Эстре с не рожденным младенцем на руках. Это была самая большая боль и самое большое отчаяние короля Генриха IV. Ведь в том случае, если бы Габриэль действительно удалось родить этого мальчика, он действительно собирался презреть все условности и жениться на своей возлюбленной, несмотря на ее недостаточную знатность. Те же, кто окружал его в настоящий момент, были ему чужды и даже противны.

Первой в этом ряду была королева Мария Медичи, брак с которой был заключен по расчету, и которая даже не пыталась сблизиться со своим мужем. Надо сказать, что к тому моменту, когда родители сумели спихнуть ее за французского короля, девушке стукнуло аккурат двадцать пять лет. Для этих времен, когда принято выходить замуж в шестнадцать или семнадцать лет, Мария была уже почти что старой девой, утратившей надежду когда-либо устроить свою судьбу. Что особенно странно, если учесть, что ее отцом был герцог Тосканский – богатейший человек Европы. И даже получив вторую молодость и новое здоровье, Генрих будет вынужден делить остаток своей жизни с этой пустой и холодной бабой, для которой ее итальянская родня важнее милой Франции, которую так любил Генрих и ради которой он даже смог переступить через себя и пойти к мессе.

Холод, который царил в семейных отношениях, Генрих пытался забыть в объятиях дешевых шлюх, вроде нынешней фаворитки Жаклин де Бёй или совсем недавней Генриетты д`Антраг. Но и в этих связях тоже не было ни капли душевного тепла. Все эти жадные бабы жаждали только денег и знатных титулов, которые мог пожаловать им стареющий король. В таком случае гораздо честнее и безопаснее в сопровождении пажей посещать кварталы красных фонарей. Тамошние шлюхи при таком же качестве обслуживания обходятся королевской казне гораздо дешевле.

Вот тут я призадумалась. С одной стороны, вывод лежал прямо на поверхности – помолодевшему королю следовало бы снова по-настоящему влюбиться в девушку, которая полюбит его в ответ за красоту его души, а не только как ходячий кошелек, в котором звенят золотые экю. Но главный вопрос был в том, что Генрих сможет дать этой своей возлюбленной, ведь ее может не устроить презираемое положение королевской фаворитки, рожающей королю внебрачных детей. Сколько их уже таких было и сколько еще будет… В то же время развод с Марией Медичи, уже родившей дофина-наследника, тоже выглядит весьма проблематично. Это вам не бездетная Маргарита Валуа, это брак до гробовой доски – его или ее. Конечно, проблему может решить выстрел снайпера, яд или удар ножом, но это не наш метод. На такое не пойдет даже толстокожий и безжалостный Серегин. Остается только один путь. Расчищая место для будущей возлюбленной короля Генриха, мы должны будем засунуть Марию Медичи в монастырь, что по всем законам равносильно расторжению брака. Основание – заговор против короля, который явно существует, и в котором Мария Медичи, фанатичная католичка, просто не может не участвовать*. Как вскрыть такой заговор и представить королю все доказательства, предстоит подумать начальнику нашей контрразведки герру Шмидту и его подручным. Уж они-то в этом деле настоящие специалисты.

Примечание авторов: * в нашей истории убийство Генриха IV католическим фанатиком Равальяком произошло ровно на следующий день после коронации Марии Медичи как французской королевы, что позволило ей стать регентшей при своем восьмилетнем сыне Людовике XIII.


5 ноября 1605 года Р.Х., день сто пятьдесят третий, Утро. Москва, Кремль.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Сегодня в Успенском соборе Кремля, собирается Земской собор, эдакий Съезд Народных Депутатов этих времен. Хотя народа внутри Успенского собора как такового и не видать. Там бояре (вот уж неистребимая саранча), старшее духовенство – патриарх, митрополиты и епископы, да верхушка чиновного сословия – думные дьяки. Московский народ серой тучей со своими чаяниями и пожеланиями толпится на Красной площади вокруг собора, и в первых его рядах – воины армии Михаила Скопина-Шуйского. Сейчас они не против народа, а вместе с ним, своими коричнево-зелеными нарядами почти не выделяясь среди общей народной массы. В последнее время были уже на Москве прецеденты, когда дворня Шереметьевых, Романовых и прочих Салтыковых, очухавшаяся от великого страха, уже надсмехалась над немарким и неярким обмундированием бойцов Скопина-Шуйского. Эти разнаряженные, как попугаи в брачный сезон, бездельники говорили – мол, князь Артанский настолько беден, что не может даже одеть своих людей так, чтобы им не было стыдно.

«Ничто не ново под луной, – подумал я тогда, – пройдет четыреста лет, а московский офисный планктон каким был, таким и останется. То есть тупым и самонадеянным, думающим, что ему можно все, и ничего ему за это не будет.»

Были насмешки, были по этому поводу и битые морды, и было даже одно побоище стенка на стенку «наших» с романовской дворней. «Наши» тогда победили «романовских» с разгромным счетом, заставив тех бежать без оглядки, роняя кровавые сопли. «Романовским» тогда еще повезло, что никто из них не схватился за саблю. Битыми мордами тогда бы не отделались.

Но сейчас это уже совершенно неважно. Мы с Михаилом Скопиным-Шуйским въезжаем на Красную Площадь под охраной экипированного во все белое лейб-регимента из бойцовых лилиток – и толпа, расступаясь перед нами, взрывается ревом восторга. Это вам не боярская дворня, тут совсем иные настроения. Мне приятно такое внимание, и в то же время немного страшно. Я чувствую, как в этих людях постепенно начинает подниматься волна Призыва, и меня пугает то, что мы с ними в самом скором времени можем оказаться связанными неразрывной связью, а надо ли оно мне – особенно в тот момент, когда мне вот-вот откроются следующие миры. Вытирать носы здесь в этом мире Смуты мне уже изрядно поднадоело. Хочется новых приключений и встреч с новыми людьми, тем более что в том же мире Славян люди ведут себя куда более самостоятельно, не нуждаясь в моих поминутных ценных указаниях.

Люди надеются, что заканчивается пора смутного безвластия, и в самое ближайшее время на российский престол взойдет новый царь, который сочетал бы в себе законность происхождения, популярность в народе и умелость в управлении. Жить после этого станет легче, жить станет веселее. Кстати, жить уже стало веселее. Одно только известие о прекращении существования зловредного Крымского ханства вызвало в русских землях бурю восторга и прилив оптимизма.

Конечно, еще остались ногаи, опирающиеся на турецкую крепость Азов. Остались кочующие в степях между устьями Днепра и Дуная буджакские татары, опасные в основном польской украине*. К востоку от Волги остались отмороженные башкиры, а к югу от башкир киргизы** – но с каждой из этих угроз можно справиться по отдельности, а объединяющий их центр был уничтожен, смят и обращен в прах. В любом случае жить стало на Руси веселее. Чтобы усилить это веселье, на раннюю весну будущего 1606 года мы с будущим русским царем уже наметили стремительный, в стиле карательных рейдов Владимира Мономаха, поход в ногайские степи с полным примучиванием этого народа и заодно установлением суверенитета над донскими казаками.

Примечания авторов:

* украина – окраинная территория

** киргизы – собирательное название всех степных народов.

Правда, некоторые из властителей дум этой толпы решили забить на первый пункт из этого списка большой и толстый болт, позвав на престол чужого, но успешного князя, имеющего собственную военную силу. В принципе, эти люди даже и не представляют, на что они подписываются. Я тут тщательно обдумал сложившуюся ситуацию, после чего откровенно и подробно переговорил с Михаилом Скопиным-Шуйским. Ну, чтобы, значит, между нами не осталось никаких недомолвок. Парень до сих пор идет в цари весьма неохотно, и его бы только обрадовало, если бы я взял на себя большую часть царских обязанностей; но понимает, что с меня хватит и того, что я уже имею в мирах Содома, Славян, и прямо здесь, в своем крымском эксклаве.

Кстати, надо будет непременно взять с собой Михаила, чтобы показать ему, как делается государственная политика, и проведать Великую Артанию, где я давненько не был. Требуется посмотреть, как там идут дела, и, если необходимо, отдать дополнительные указания или покарать виновных в неисполнении предыдущих. Анна Струмилина была в Артании недавно вместе с молодняком и вернулась в наилучшем расположении духа. Но они ездили туда отдыхать, а я должен проинспектировать жизнь нового народа, а также проверить, как обстоят дела в моих личных поместьях, которые я называю совхозами, потому что именно с них я должен буду получать продовольствие. Работают на землях этих «совхозов» бывшие члены родов-предателей, и работают довольно неплохо, при этом далеко не бедствуя. А то как же вы иначе заставите крайне консервативных антов выращивать такую новую для них культуру, как картошка?

Но, как я уже говорил, сейчас голова у меня болит не об антах, которые сами собой неплохо управляют, а все их соседи притихли в страхе, ибо князь Сергий бывает грозен. Сейчас моя голова болит о русском царстве из мира Смуты, ибо эти люди совершенно несамостоятельные, и царь им нужен вместо няньки, чтобы указывал, что можно делать, что обязательно требуется делать, а чего делать не стоит ни в коем случае. Об этом мы и поговорили с Михаилом, и я обещал ему, что как минимум еще пару лет, а то и больше, не оставлю его своими советами. В местном Крыму я собираюсь бывать регулярно, вот тогда мы с ним и сможем встречаться для взаимного обмена мнениями.

К тому же, как чужак в этом мире, да еще имеющий приоритетные полномочия, я смогу взять на себя всю грязную и неблагодарную работу по расчистке заросших дерьмом авгиевых конюшен, а Михаил будет только вздыхать и, перекрестившись, поднимать глаза к небу, чтобы показать, что это все ужасный Артанский князь удумал эдакое, а он, Михаил, белый и пушистый, тут и вовсе ни при чем. И в то же время, едва собеседник сделает шаг за порог, Михаил снова, с удвоенными силами возьмется за претворение в жизнь совместно задуманных реформ. Реформ – это не в смысле изменений ради самих изменений, а четких и конкретных мер, направленных на укрепление государства, усиление его экономики и увеличение безопасности на его границах.

Итак, подъехав к крыльцу собора, мы спешились и, оставив поводья лилитке-адъютантше, принялись подниматься по ступеням наверх. В тот момент я как-то невпопад подумал, что Михаила стоило бы проверить на возможность осуществлять призыв, и в случае успеха всучить ему сотню преданных как собаки остроухих телохранительниц. Лишним точно не будет.

Внутри собора было не менее многолюдно, чем вокруг него, только там стоял народ, а тут присутствовала элита. В самом центре стоял большой круглый стол, крытый бордовым бархатом, и за ним сидели элитарии, так сказать, первой величины. На одной половине стола сидели патриарх и его митрополиты из числа тех, что смогли или захотели приехать на этот съезд, а на другой – думные бояре или те персонажи, которые вынужденно изображали таковых. Представители дворянства, купечества, верхушки посада и земства стояли вокруг этого стола, перемешавшись с боярской дворней, нужной тут для услуг набольшим людям, а, по моему мнению, совсем ненужных. Митрополит Гермоген, который, как глава правительства, вел это мероприятие при полном своем митрополичьем наряде стоял неподалеку от алтаря с посохом в руке.

Подойдя к этому столу, мы с Михаилом поклонились всей честной компании, после чего замерли в ожидании. При нашем появлении гомонящая публика слегка притихла, и со своего места поднялся думный боярин Федор Иванович Шереметев, огладил окладистую бороду и густым басом торжественно произнес:

– Сергей Сергеевич Великий князь Артанский и ты, стольник Михаил Скопин-Шуйский, знайте, что после долгих споров Собор постановил звать к нам на царство заморского князя Артанского, уже свершившего следующие великие дела. Он спас свергнутого царя Федора, чем не дал московскому люду взять грех на душу. Он раскрыл истинную сущность Самозванца и заставил того покаяться в содеянном. Он избавил русскую землю от вечного татарского ярма, а также отринул ляшское вторжение в русские пределы, обратив в прах мощь кварцяного войска короля Жигимонта.

Слава Божиею милостию, Великому Государю Царю и Великому Князю Сергею Сергеевичу всея Руси, Владимирскому, Московскому, Новгородскому, Царю Казанскому, Царю Астраханскому, Государю Псковскому, Великому Князю Смоленскому, Тверскому, Югорскому, Пермскому, Вятскому. Болгарских и иных, Государь и Великому Князю Новагорода Низовския земли, Черниговскому, Рязанскому, Полоцкому, Ростовскому, Ярославскому, Белоозерскому, Удорскому, Обдорскому, Кондийскому и иных, и всея Сибирския земли и Северныя страны Повелителю, и Государю земли Вифлянской и иных.

«Ну вот так, – подумал я, увидев как Гермоген пожимает плечами, – без меня меня женили».

Я-то думал, что сейчас будут прения, мне дадут выступить, и, если это произойдет, то не без борьбы с моей стороны; а оказывается, меня позвали только на оглашение составленного заранее приговора. Ну-ну, мстя моя будет ужасной. В любом случае надо говорить ответное слово, к которому я совсем не готовился – по крайней мере, в таком разрезе.

– Русские люди, – так же торжественно произнес я, – сегодня вы собрались в этом соборе для того, чтобы выбрать себе царя, и уже сделали это. Что ж, не могу сказать, что одобряю ваш выбор, потому что человек я чрезвычайно занятой, и моя достаточно краткая остановка в вашем мире совсем не означает, что я решил тут остаться навечно. Но что сделано, то сделано. Вы, несмотря на предупреждения, сделали свой выбор, и я вынужден его принять, но с некоторыми ограничениями и поправками. Самодержец я или нет? Первой и самой главной поправкой будет считаться то, что я усыновляю присутствующего здесь князя Михаила Скопина-Шуйского и назначаю его своим соправителем и наследником. В случае если я уйду, и меня не будет ровно десять лет, Михаил Васильевич или его законный потомок полностью вступает в права наследства. На этом все, – я поклонился, – счастливо оставаться, а мы с Михаилом Васильевичем пойдем обдумывать те указы, которые издадим в первую очередь.


7 июля 562 года Р.Х., день триста тридцать четвертый, Великая Артания, Китеж-град.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

В поездку по Великой Артании, давно запланированную, я взял только Михаила Скопина-Шуйского и своего артанского наследника Ува. Шагнув всего один шаг, мы все вместе из промозглого ноябрьского Бахчисарая очутились в пронизанном июльским солнцем Китеж-граде, всего за один год выросшем на высоких кручах днепровского правобережья, напротив острова Хортица. Тянущиеся к голубому небу на склонах холмов срубы домов и целых боярских теремов из свежего еще, медово-желтого леса, и обильный городской торг, шумящий внизу, почти у самого Днепровского берега. Чего там только ни покупают и ни продают! В ходу товары из Византии, далекой Персии, Испании и Италии, которые здесь обменивают на изделия, произведенные в еще более далеком Тевтонбурге.

Местного товара сейчас на этом торге почти нет, хлебная ярмарка во всю ширь загудит только через полтора-два месяца… Ан нет, вру – вон там на ромейский дромон дюжие местные мужики грузят тяжелые стопки тертых* буковых, дубовых и сосновых досок. Это бизнес натурализовавшихся здесь в Китеж-граде тевтонских ремесленников. Не всякие изделия выгодно везти через два межмировых перехода, уплачивая при этом транзитную денежку нашей дотошной, как калькулятор, Мэри. Кое-что в этом мире можно производить прямо на месте и из местного сырья, а потом продавать за серьезные деньги при буквально безграничном спросе на товар. Доски здесь – это один из таких товаров, которых сколько ни дай, все будет мало, и сколько ни запроси – все будет дешево. Все ручьи и окрестные речки буквально усажены мельничными плотинами лесопилок. А ведь всего год назад это было абсолютно пустое место, ну разве что пара весей при Перетопчем броде.

Примечание авторов: * тертые доски – напиленные на лесопилке, в противоположность тесаным доскам, где каждая доска вытесывается топором из целого бревна, из-за чего такой товар получается буквально на вес золота.

Единственное, чего (или) кого на Китежградском торге нет – так это живого товара, то есть невольников. Нет рабов-гребцов и на пришедших из Византии дромонах. Ромейские купцы еще в Константинополе были предупреждены о том, что любой раб, ступивший на артанскую землю, тут же становится свободным. Вольнонаемные гребцы, конечно, удорожают перевозки, но не настолько, чтобы сделать маршрут убыточным. Хотя с удорожанием – это как посмотреть; отсутствие на борту надсмотрщиков и запаса продовольствия для их питания высвобождает место для дополнительного груза, что частично компенсирует затраты. К тому же в случае каких-либо неприятностей вольнонаемные гребцы будут сражаться за спасение корабля вместе с остальной командой, что сильно увеличивает шансы на общее выживание в шторм или при нападении пиратов.

Но не успели мы полюбоваться на торг, в том числе и прицениться к выставленному в нескольких оружейных лавках отличному тевтонскому холодняку, как глянь, а нам навстречу уже спешат мои местные управляющие Добрыня и Ратибор, вершащие тут все дела, когда их великий князь шарахается где попало. Опытные вои сперва троекратно кланяются князю его воспитаннику и гостю, а потом по новому обычаю крепко жмут нам руки. Ратибор тут же порывается дать отчет о текущих делах, но я его прерываю, и говорю, что эти вопросы мы обсудим у меня в «офисе» (то есть в замке) в присутствии Нарзеса, который у меня здесь работает кем-то вроде министра иностранных дел, и Велизария, как министра обороны. Ну не нашлось им работы в мутном и скользком мире Смуты, насквозь пропитанном нашими чисто русскими интригами – вот и поставил я их беречь, холить и лелеять мир Славян, как дополнительный компонент безопасности в придачу к императору Кириллу Первому и императрице его Аграфене.


два часа спустя, Великая Артания, Китеж-град, княжий терем на холме.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Помимо Добрыни, Ратибора, Нарзеса и Велизария, отчет мне должны были давать нанятые Мэри тевтонские специалисты – агроном Пауль Бауэр, занимающийся увеличением производительности моих «совхозов», архитектор Мартин Крюгер, на совести которого – цивилизованная застройка Китеж-града, и кораблестроитель Хорст Рихтер, которому поручена постройка верфи и нормального торгового флота вместо этих дурацких византийских дромонов. Все нанятые мною специалисты идейные – то есть поставленные перед выбором поклоняться Кибеле или креститься и эмигрировать; они выбрали последнее, и при этом предпочли подписать контракты со мной, а не присоединяться к своим соотечественникам в мире Содома. Говорят, что я удачлив, и со мной они добьются большего, чем с кем-нибудь другим.

В принципе, когда обрабатываемые земли являются сплошным черноземом толщиной в несколько метров, агроном начинает казаться не очень-то и нужным, но я сам ничего не понимаю в сельском хозяйстве, а посему предпочитаю нанять специалиста. Кроме всего прочего, герр Бауэр необходим потому, что кто-то должен объяснить славянам, что можно и что нельзя делать при выращивании картошки, ведь что они эти «земляные яблоки» видят вообще первый раз в жизни. Ничего, они еще освоятся, и будет самая славянская еда – жареная картошка со свиным салом. Герр Бауэр в качестве демонстрации успехов своей деятельности вполне ожидаемо показал деревянное ведро-кадушку, полное отборного раннего картофеля, сообщив: «Картошка очень хороший быть, сладкий как мед», – после чего был отпущен восвояси, потому что по «совхозам» я собирался проехаться позже. А то вдруг весь урожай этим одним ведром и ограничился. Шютка в стиле «доверяй, но проверяй».

Мартину Крюгеру я попенял, что город разрастается вдоль берега Днепра достаточно хаотично. Возле княжьего терема, где разбивка на местности производилась прошлой осенью, все еще более или менее в порядке, а дальше люди строятся по большей части кто в лес, кто по дрова, из-за чего и так непрямые из-за складок местности улочки петляют, будто хлебнув крепкой медовухи. Более-менее порядок только на тевтонском и царьградском концах. В одном из них живут понаехавшие из Тевтонии мастера, в другом строят торговые подворья купцы из Константинополя. Пока тут было чистое поле, эти купцы торговали с антами кратковременными наездами, потому что на пустом месте факторию не поставишь. Но теперь, когда на пустом прежде месте, будто по волшебству, принялся расти крупный по меркам этого времени город, стала возможной постоянная торговля завезенным из Византии товаром.

Герр Рихтер отчитался, что за полгода своей деятельности он успел поставить мельницу-лесопилку, которая теперь своей деятельностью финансирует дальнейшее строительство, а также построить склады для леса-кругляка и готовых досок, сушилку для дерева, и приступить к постройке крытого стапеля. Мол, все будет на мази, первая партия леса на сушку уже заложена; и будущей весной у нас будет первый нормальный торговый корабль, вместо этих константинопольских дромонов-каракатиц. Если один дромон берет на борт от пяти до восьми тонн груза, то шхуны, которые планирует строить герр Рихтер, возьмут на борт до сотни тонн груза, не считая балласта, и потребуют такой же команды (без гребцов), как дромон, и ни одним человеком больше.

В принципе Китеж-град – это первый настоящий город на славянских землях, даже на месте Киева еще стоит обычная для местных славян неогороженная частоколом весь. И ни о каких братьях Кие, Щеке и Хориве и сестре их Лыбеди там даже и слыхом не слыхивали, что может означать, что и в нашей истории это семейство было не местным, а бежавшим с юга от устроенного аварами беспредела. Нет авар, нет беспредела, нет беженцев, нет и Киева, который, скорее всего, возник в точке, где волна бегущих на север антов схлестнулась с такой же волной полян, бегущих на восток из предгорий Карпат от тех же авар. А может быть, и не так все это было? В данном случае это мои личные предположения, не имеющие никакой практической ценности, потому что поток переселенцев сейчас направлен на юг, на жирные степные черноземы, ранее недоступные мирным землепашцам по причине постоянного разбоя кочевников.

Эти люди, желающие только мирно пахать жирную степную землю, с каждым днем усиливали нарождающееся государство, потому что мигрировали на юг отдельными семьями, и на новом месте садились на землю не там, где захотелось главе их рода (которого теперь у них не было), а там, где укажут Добрыня с Ратибором. Кажется, в учебнике истории за пятый класс такой процесс назывался распадом родоплеменного строя, и, если что, я об этом распаде совсем не жалею.

Но нарисовалась на горизонте еще одна злокозненно черная тучка, которая в будущем грозила доставить артанам немало неприятностей; разумеется, в том случае, если они останутся без моей поддержки. Речь шла о тюркотах хана Истеми, от которого и бежали в свое время авары. Поделав все свои дела в Приаралье, где они громили царство эфталитов, тюркоты начали оглядываться по сторонам в поисках, где и чего поблизости плохо лежит – и, естественно, обнаружили нашу Артанию. Доходили до моих людей нехорошие слухи, что наводчиками при этом послужили византийские дипломаты, посланные к тюркотам еще покойным Юстинианом.

– Значит так, – сказал я внимательно слушающим меня Нарзесу, Велизарию, Ратибору и Добрыне, – войско держать в готовности, буде появятся тюркотские послы, сообщить им, что форсирование тюркотской армией Дона мы будем считать объявлением войны; и сразу, не вступая больше ни в какие переговоры, выслать их обратно, после чего немедленно известить меня. На случай, если Истеми пойдет на нас, не заморачиваясь формальным объявлением своих намерений, необходимо выслать в степь дальние разъезды, желательно из перешедших к нам молодых булгар. Небольшие группы всадников, кочующие по степи с табунками коней, никого не удивят и не насторожат тюркотов, а мы получим время необходимое для планирования и подготовке операции по полному уничтожению этой банды где-нибудь подальше от посторонних глаз. Агентов среди болгар-утугуров тоже завести было бы невредно. Их примучивание – первый шаг для подготовки похода в нашу сторону. А теперь все, товарищи, поехали по селам*, посмотрим, как там живут мои люди.

Примечание авторов: * села, в отличие от родоплеменных весей это населенные пункты, в которых князь селил смердов (мужей (перс.)) заключивших с ним ряд (договор).


тот же день, вечер, Великая Артания, окрестности Китеж-града.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Ну вот, приспичило мне устроить пикник на природе и показать моим подданным и подчиненным, как нужно правильно отдыхать. «Поляну» накрыли на вершине степного холма. С одной стороны бы вид на стольный Китеж-град, с другой – на клонящееся к закату солнце, а вокруг в поле зрения сразу три села, вокруг которых четко выделяются квадратики картофельных, гороховых, пшеничных и каких-то иных полей или огородов. На огородах и картофельных полях бабы и девки в белых платьях-рубахах и цветастых передниках с протяжными песнями чапают сорняки. Я уже знаю, что, несмотря на то, что местные живут в полуземлянках (так теплее и экономия леса при постройке), эти девки и бабы отнюдь не пренебрегают баней, и тело у них белое, чистое и приятное на ощупь. Но это я так, теоретически, потому что у меня есть жена и люблю я только ее. Но все равно лепота.

А ведь чуть меньше года назад мы вели здесь жестокие бой с аварами – кажется, вон возле того сухого оврага мои лилитки зажали в угол и в капусту искрошили тысячу аварских всадников, отбившихся от основного войска. И поделом. Раньше из-за вечной угрозы разбойных набегов на этих землях почти никто не селился. Неподалеку от берега Днепра в долинах ручьев и небольших речек скрывалось несколько весей, жители которых больше занимались рыболовством, чем возделыванием каких-то полей и огородов. Правильно – скрываясь от захватчиков в камышах, можно прихватить с собой челн, сеть и острогу, можно взять даже свинью и собаку, но никак нельзя унести с собой поле или огород. Теперь эти люди думают, что в их жизни наконец-то настало мирное, украсно украшенное, время, и им осталось только жить-поживать да добра наживать. Ан нет. На горизонте снова громыхает гроза, и грозу эту зовут тюркоты.

Прошлый раз до Поднепровья эти тюркоты не дошли, ограничились грабежом долины Кубани и византийских колоний по побережью Черного и Азовского морей. Но раз на раз не приходится. Во-первых – тогда анты были разгромлены и до нитки ограблены аварами, так что брать с них было нечего, а во-вторых – сейчас все наоборот и вся степь полнится слухами о том, как невиданно обогатились анты под руководством князя-колдуна. И в то же время по степи идет слух, что сам князь-колдун вместе со всем своим войском куда-то задевался и бережет сейчас богатые антские земли малая дружина во главе со старым воеводой, который сам и на коня уже, наверное, не садится…

Ни за что не поверю, чтобы в ответ на такую замануху не приперлась бы из степи банда грабителей снимать долю и имать дань. Патронов у меня теперь неограниченно, так что такой дурью, как с аварами, я с тюркотами маяться не буду. Впрочем, прямо сейчас, то есть через год-два, ждать вторжения тюркотов не стоит. Если в степях ничего не изменилось, то, как говорит наш библиотекарь любезная Ольга Васильевна, тюркоты еще три года будут воевать с таким же рыхлым раннефеодальным государством эфталитов, и только потом у них окажутся развязаны руки для дальнейшей экспансии, которая может оказаться направленной против Ирана, а может и против нас. Но это еще надо будет посмотреть, три года срок длинный. Если пройдет слушок, что князь-колдун Серегин регулярно наезжает в свою столицу (а где он, там и войско), то и в степях тоже призадумаются, стоит ли ради пригоршни серебра ставить на кон последнюю голову. В принципе, этим вопросом стоит озадачить Нарзеса, пусть взвешивает плюсы и минусы и дает свое заключение, а уж мы с Велизарием исполним все по полной программе.

Ну вот опять, хотел же культурно отдохнуть на природе – и опять думаю о делах. Кстати, для тех же Велизария и Нарзеса последняя фраза – это настоящий оксюморон. Они просто не представляют себе, как можно культурно отдыхать на природе. На природе отдыхают варвары – германцы там, кельты или славяне. А культурные люди должны отдыхать, возлежа на ложах в пиршественных залах, или в театрах, или на стадионах, наблюдая за скачками квадриг. Хорошо хоть из перечня культурных развлечений убрали гладиаторские бои. Добрыня с Ратибором в этом отношении куда приятней. Пока Ув и Михаил (как самые младшие по возрасту) раскидывали по земле плат, на который выставили холодные закуски, Ратибор распаковывал привезенные с собой сосуды со столетними медами и греческими винами. Добрыня отъехал чуть в сторону на коне и через некоторое время вернулся, имея у седла связку из полудюжины упитанных степных зайцев. Тут этих вредителей садов, полей и огородов скачет просто видимо-невидимо, а Добрыня – знатный стрелок из лука. Шкурка у летнего зайца дерьмо, не годится ни на что, зато тушка мясистая и упитанная, ибо как раз сейчас для косых самое благоприятное время.

Прошло еще немного времени – и вот уже рядом с нами пылает костер из сушняка, который приволокли пригнанные герром Паулем селяне, а мы, ожидая пока будут готовы угли, в которых можно будет приготовить знаменитого зайца на вертеле и не менее знаменитую печеную картошку, пока потихоньку дегустируем еще более знаменитые столетние меды, которые «по усам текут, а в рот не попадают». Вслед за селянами, таскающими дрова, появляются селянки, у которых в руках глечики* с молоком, сметанкой и свежесбитым коровьим маслицем. С детства ненавижу брать что-нибудь на халяву или отнимать у слабых, поэтому оделяю каждую селянок несколькими медными византийскими монетами. Покупательской способности у них здесь никакой, но зато они прекрасно сгодятся на мониста.

Примечание авторов: * глечик – небольшой керамический кувшинчик с ручкой

– Обижаешь людей, князь, – наставительно гудит Ратибор, – от души они тебя угощают, а не ради злата-серебра.

– Так и я от души одариваю, – отвечаю я, – и не златом-серебром, а медью на мониста. Нельзя брать что-то и не давать ничего взамен. За то, что мы их защищаем, они уже дают нам с плодов полей своих и садов, с рыбных ловов и с прочего. Брать даром у них что-то сверх того – это грех.

Сперва пристыженный Ратибор, а потом и остальные, кряхтя, лезут в свои калиты, похожие на табачные кисеты, и извлекают оттуда мелкие медные монеты, которые – кому две, кому и три – вручают селянкам. А те цветут и пахнут. А то как же, князь, несмотря на то, что хозяин их жизни и смерти, и сам монетками на мониста одарил, и приближенных своих пристыдил. Поэтому отойдя чуть в сторону, они организуют музыкальное сопровождение в виде медленных и протяжных мелодий, которые они выводят чистыми и прозрачными голосами.

И вот, солнце почти опустилось за горизонт, над углями шкворчат истекающие сладким соком зайцы и аромат жареного на углях мяса смешивается с дымком и специфическим запашком печеной картошки. Хорошо вот так сидеть в чисто мужской компании, когда никто не пьян до безобразия, но и никто не трезв, когда всем хорошо, и никто не ищет пятый угол. Потихоньку потягивая медовуху, я объясняю Михаилу Скопину-Шуйскому родство антов и современных ему русских людей. Получается не так уж близко, но и не так уж далеко.

Встаем и уходим, собрав только полотняный плат, уже тогда, когда ночь полностью вступила в свои права и на западе угас последний отблеск зари. Ну вот и все, теперь я полностью отдохнувший, и заодно увидевший в мире Славян все, что было необходимо, проверивший работу моих совхозов и убедившийся, что люди в селах-совхозах живут более-менее сыто и счастливо, а также что продовольствие в полки моих лилиток поступит своевременно. Теперь можно и нужно возвращаться в мир Смуты и снова начинать заниматься текущими делами. А там еще много чего предстоит совершить, прежде чем мятущаяся прежде страна окончательно успокоится.


12 ноября 1605 года Р.Х., день сто пятьдесят третий, Утро. Москва, Кремль.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Успенский собор Кремля, главный собор России – сегодня в нем состоится венчание царевны Ксении Борисовны Годуновой и Князя-Кесаря (князя-правителя) Михаила Скопина-Шуйского, моего соправителя и наследника. Ну хоть вы меня убейте, не чувствую я себя русским царем. Нет чувства какой-то великой сопричастности, которая возникает, когда я вижу мое построенное к бою войско лилиток или когда я прибываю в Великую Артанию. В первом случае меня охватывает пьянящее возбуждение грядущей кавалерийской атаки, а во втором – то умиротворение и покой, которые я принес на несчастные и страдающие от ударов врагов земли антов. Анты отдались мне всей своей языческой душой, и я их тоже люблю, а если кто-то из соседей попытается причинить им зло, то я сотру такую вражину в порошок.

Но при взгляде на жителей нынешнего Русского царства, а в особенности на москвичей, никакого чувства сопричастности у меня отнюдь не возникает, и все, что я для них делаю – делаю по обязанности, а не от души. Да и они выбрали меня в цари не по велению сердца, как анты, испытывающие безмерную благодарность к тому, кто спас их от жестокого врага, а лишь потому, что за таким царем можно сладко спать, вкусно есть и ни о чем не беспокоиться, а Сам все сделает – и спасет и убережет… Наверное, поэтому я чувствую в последнее время какое-то свербление души и смутное желания убраться из этого мира куда подальше.

Дима-Колдун уже докладывал, что после разгрома ляхов под Ригой и запугивания шведов уже обозначились «двери» в следующие миры. Их аж целых пять штук, выстроенных последовательно; и только последняя из этих «дверей» – проходная, а остальные тупиковые, что означает, что выполнив в них задание, мы должны будем возвращаться сюда, в мир Смуты, который становится миром царя Михаила Васильевича. Наверное, лучше будет не показываться на местной Москве, а ограничиться пребыванием в нашем Крымском анклаве, где у меня все-таки не возникает этого тягостного чувства. Или это Отец наш Небесный таким образом гонит меня дальше, чтобы я не закис и не застрял в этом болоте.

Но вернемся к главному событию сегодняшнего дня. Прошедшая еще до нашей поездки в Артанию церемония выбора царской невесты была чистой формальностью. Представленные на конкурс боярышни, несмотря на богатые наряды и надменное выражение лиц их отцов, отдувающихся под богато расшитыми шубами, были всего лишь статистками. Главную роль в этом спектакле играла относительно скромно одетая Ксения Борисовна Годунова, роль опекунов которой играли мы с Анной Сергеевной, ибо моя благоверная Елизавета Дмитриевна счастливо дорвалась до космоса, и теперь не вылезает из полетов. Мы с Анной Сергеевной одеты просто, но со вкусом, по местным понятиям, почти невзрачно, но любой знает, что за этой невзрачностью стоит огромное богатство и безмерная сила.

Кстати, Анна Сергеевна ради борьбы со скукой предложила провести этот конкурс «в купальниках», но я ответил, что тогда ни одна из этих боярышень никогда не выйдет замуж, ибо конкурс «в купальниках» сразу обнажит и кривые волосатые ноги, и целюллит, и оттопыренные коровьи пуза вместо втянутых животиков, и висячие, как уши у спаниеля, сиськи. А что вы хотите – боярышни жрут в три горла сладкое и мучное, а потом весь день сидят у окошка светлицы за вышиванием. Требовать в таких условиях от них идеальных фигур просто нереально. Одним словом, конкурс в купальниках в этих условиях, как говорится, «не прокатит», и выигрывать в нем будут исключительно крестьянские дочки, которые и в огороде с сапкой, и в доме с половой тряпкой, и на сенокосе с граблями, и на сеновале с вилами – а оттого сильные, гладкие и мускулистые. Ну точно как мои пейзанки-артанки, купание которых в жаркий полдень в прохладном ручье мы с Михаилом наблюдали пару дней назад.

Итак, закономерно выбрав невесту, мы укатили в Артанию инспектировать и развеиваться, поручив Посольскому Приказу составить так называемый «Свадебный чин» – то есть сценарий, по которому будет проходить свадьба. Так же там подробно будут расписаны все участвующие в брачном ритуале лица, а также их вознаграждение «за труды». Оказывается, всех участников свадьбы положено одаривать, и чем знатнее и богаче персонаж, тем ценнее должен быть подарок. Иная такая свадьба обходится государственной казне как небольшая война или в пару годовых бюджетов. Впрочем, в этом приказные дьяки разбираются значительно лучше меня, и сделают все как надо.

Но вернемся все же к сегодняшнему венчанию.

К свадьбе начали готовиться сразу же после того, как Михаил Скопин-Шуйский «выбрал» в невесты Ксению Годунову, которая с этого момента получила особый статус и вместе со служанками переехала из монастыря и поселилась в Кремле. К венчанию ее готовили в Царицыной палате, Михаила в покоях, которые были ему положены как моему заму. Саму свадьбу проводили в Грановитой Палате, еще называемой Большой Золотой. Но сначала имел место своеобразный ритуал подготовки к венчанию.

Первой в специально украшенную к свадьбе палату вошла процессия невесты. Впереди шел священник, кропивший «невестин путь» святой водой, затем свечники, каравайщики, дружки, родственники невесты, получившие соответствующие чины, а уже за ними в окружении свах и сидячих боярынь (им предстояло «сидеть» на свадьбе) шла поддерживаемая под руки Ксения Годунова. Поддержка невесты была не только данью традиции, но и необходимостью, так как ее наряд мог весить больше полной боевой экипировки спецназовца плюс боекомплект. Михаил вышел в Грановитую палату после Ксении, его сопровождал тысяцкий (свадебный распорядитель), роль которого играл Петр Басманов и ближние люди – то есть командиры войска, с которым он ходил на поляков. Вполне достойный контингент.

На богато украшенном возвышении был установлен царский стол, накрытый тремя скатертями. Верхняя скатерть – венчальная, на ней в богатых блюдах лежат хлеб, сыр и соль. Следующая скатерть – свадебная, на ней молодым в опочивальню унесут угощения. И только последняя скатерть останется на столе до конца торжеств. Молодых усадили за стол и под молитву священника начали проводить ритуал расчесывания волос, символизирующий прощание со старой жизнью. Обычно расчесывание волос богато украшенным гребнем, который обмакивают в специально подготовленное вино, проводится сначала жениху, а затем невесте. И выполнять этот обряд должна жена тысяцкого.

Но дело в том, что Петр Басманов до самого последнего времени женат не был, и лишь в последний момент, что называется, «скоропостижно», женился. Когда я, увидел, кем оказалась эта жена, то мне захотелось и смеяться и плакать одновременно. Оказывается, пока я был занят другими делами, Басманов попался в цепкие лапки Геры, которая тут же скрутила его по рукам и ногам. Ну ничего, если что-то пойдет не так, то я сумею скрутить ее таким образом и подвесить на цепях туда, откуда ее никто и никогда не снимет. Я ей не старик Зевсий, и жалости обычно не ведаю.

После того как Гера (в крещении Глафира) расчесала Ксении волосы, на невесту надели фату, символизирующую невинность и скромность, после чего молодых обсыпали хмелем, символом плодородия, и принялись обмахивать связками соболей, символом богатства.

Гостей в это время угощали хлебом и сыром. Особо почетным гостям подавали угощение с царского стола. От имени Ксении Михаилу были вручены символические подарки, о которых позаботилась Анна Сергеевна. А от имени молодых подарки вручались родственникам и особо почетным гостям.

Следующим этапом ритуала должно было стать прощание невесты с родителями, которые передавали её жениху, но в связи с тем, что к этому моменту Ксюша была полной сиротой, и передавали ее мы с Анной Сергеевной, то эта часть ритуала оказалась несколько скомкана. Как только Ксения была передана из-под нашей опеки под опеку будущего мужа, молодые отправились в Успенский собор на венчание.

Михаил в сопровождении свиты первым выехал верхами и ждал невесту у собора, куда её по первому снежку привёзли в разукрашенных санях.

Сам обряд венчания практически отличался от того, который провидится в православных церквях для простых смертных, только тем, что вместо приходского священника его проводил патриарх Иов. После венчания все вернулись в Грановитую палату, где начался свадебный пир. Молодые уселись за свой стол, на котором теперь были выставлены яства, а гостей рассадили в соответствии с заранее составленной росписью. По традиции молодожены на свадебном пиру не едят и не пьют, но блюда и вина с их стола посылаются особо почетным гостям.

На пиру Михаил с Ксенией оставались недолго. Уже после третей смены блюд они в сопровождении Петра Басманова, Геры-Глафиры, дружек и постельничих отправились в опочивальню, куда им принесли на скатерти блюда с царского стола, включающие традиционную жареную курицу. Перед опочивальней Гера, одетая в овчинную шубу навыворот, осыпала молодых хмелем, хотя чувствовалось, что ей хочется нахулиганить и сдерживает она себя только ужасающим усилием воли. В самой опочивальне возвышается громадная постель, увенчанная балдахином, сооружение которой проводилось по особым правилам. Сначала в основание были уложены ржаные снопы, покрытые сверху коврами, затем перины, накрытые шелковой простыней, изголовье, подушки, пуховые и меховые одеяла, специальное покрывало. Постель получилась высокой, поэтому перед ней была поставлена скамеечка.

После того как Михаил с Ксенией ушли, свадебный пир продолжился под руководством Петра Басманова, но на нем остались только мужчины. Для женщин были накрыты отдельные столы в палатах царицы.

На следующее утро молодые должны будут мыться в бане. Михаил вместе с Басмановым и дружками, которые будут натирать его медом и вином, а Ксения – со своими боярынями. Завтракать молодожены будут тоже отдельно от гостей, на царской половине, куда могут быть приглашены только избранные гости. Всего свадебные торжества будут продолжаться еще несколько дней. Будут даваться отдельные пиры от имени Михаила и Ксении, продолжится прием поздравлений. Всем, кто участвовал в свадебных торжествах, будут раздаваться подарки, многие получат очередные чины, поместья, денежные выплаты. В Москве будут выставлены угощения для простого люда, будут раздавались царские милостыни, а также будет проведена частичная амнистия узников. Правителям иностранных государств направят специальные послания. Во все концы страны поскачут гонцы с известием о царской женитьбе и царице, за здравие которой теперь следует молиться.


Четыреста семнадцатый день в мире Содома. Заброшенный город в Высоком Лесу.

король Франции Генрих IV Бурбон, по прозвищу Наварра.

Вторая молодость приходит ко мне медленно, почти незаметно; каждый день я чувствую, что могу несколько больше, чем в предыдущий. В первую очередь это касается женщин и физических упражнений, потому что вино было для меня под запретом. Мы с дворянами весь день до изнеможения занимались гимнастическими упражнениями, фехтовали, скакали на лошадях и даже плавали в местной прозрачной речке под испепеляюще жарким солнцем. На помолодевшем лице смешной стала выглядеть седая борода – и я, немного подумав, начисто выбрился согласно местной мужской моде, сразу помолодев еще лет на двадцать. А вечерами я и мои дворяне, и даже герцог де Монбазон, который поначалу был против таких «деревенских» развлечений, ходим на так называемые «танцульки».

Деревенским развлечением это кажется только на первый взгляд, потому что, помимо молодых девиц, желающих завести приятные знакомства, там бывает вся верхушка тамошнего общества и гости из других миров, посредством которых можно заводить полезные знакомства. Чуть в стороне от площадки для танцев поставлены столики, за которыми эти солидные люди, сидя вместе со своими постоянными женщинами и временными подругами, потягивают напитки, смотрят, как веселится молодежь, и обсуждают между собой различные дела. А люди тут бывают немаленькие; заходит сюда и сам Сергий сын Сергия со своей супругой, тоже княгиней.

Первоначально, когда мое лечение от старости только начиналось, я тоже был исключительно в числе зрителей. Отпустив молодых дворян порезвится, я вместе с де Монбазоном садился за столик, брал стакан фруктового сока, разведенного чуть пузырящейся магической водой с обертонами улучшающего настроение заклинания, и смотрел, как подпрыгивают и извиваются под музыку гибкие мускулистые тела. Поскольку на этих танцах на десять дам приходился примерно один кавалер, мои дворяне и даже пажи (свободные в этот вечер от своей службы) неизменно производят фурор, и никто из них в итоге не остается без пары на ночь. Потом, когда мое состояние поправилось, я и сам начал уделять часть времени танцам, чтобы присмотреть себе какую-нибудь красотку из числа тех, которых тут пруд пруди.

По этой причине я никогда не беру с собой на танцы графию де Море. Сказать честно, я ее вообще никуда не беру, и теперь даже уже не понимаю, какого, собственно, черта я потащил с собой в Тридесятое царство эту неотесанную бабу. Рядом с местными дамами и девицами она кажется мне вульгарной коровой, которая каким-то образом затесалась в табун первосортных арабских скакунов. Но это я так, к слову, потому что последние десять дней здесь я никогда не ложился спать один, а потому имею возможность сравнивать. Но все же главным моим времяпрепровождением по вечерам был не поиск очередной партнерши на ночь, а беседы с различными полезными людьми, ну или не совсем людьми. Ну не назовешь же человеком какое-нибудь сверхъестественное человекообразное создание, с которыми тут тоже водят знакомство.

Итак, за короткое время я свел знакомства с будущим московским царем и почти со всеми помощниками Артанского князя из разных миров. Несколько раз беседовал на душеспасительные темы с ортодоксальным священником, который является тут Голосом Бога-Отца, а также познакомился с античным богом кузнечного ремесла, богиней любви, богиней охоты и некоторыми другими, гм, богинями. Но чаще всего моим собеседником был сам Сергий из рода Сергиев. Вот и сегодня он пришел на танцы вместе со своей сестрой, континой Анной, той самой магиней Разума, а также шестью своими воспитанниками и воспитанницами, находящимися в том возрасте, когда мальчики начинают служить пажами, а девочки фрейлинами.

Впрочем, воспитанницы и воспитанники, кроме одного, который наверняка был дежурным пажом, почти сразу же убежали танцевать. Особенно хороша была дикая азиатская штучка, которая под одобрительные хлопки ладонями отплясывала в кругу таких же юных и диких амазонок, да так отплясывала, что на нее загляделся сам де Монбазон, которого, казалось, ничем не удивишь.

Впрочем, эта Асаль приходит сюда не дл того, чтобы найти себе партнера, а для того, чтобы дать выход своей дикой, неуемной энергии. Говорят, что у нее уже есть жених, младший сын князя из другого мира, и в самое ближайшее время они вступят в освященный ортодоксальным священником законный брак. Не представляю, как можно жить с такой дикаркой; но говорят, что любовь всесильна и способна уложить в одну постель совершенно разных людей. А вот у меня любви пока что нет, а есть одно только влечение. И хоть магиня Разума говорит, что это ненормально, ни одна женщина больше не может зажечь мое сердце так, как когда-то его зажгла Габриэль д`Эстре.

Но вот Сергий из рода Сергиев перекинулся несколькими словами с континой Анной и сидящим рядом с ним мальчиком-пажом, после чего тот подозвал к себе моего пажа и что-то шепнул ему на ухо. Паж подошел к моему столику и вполголоса – так, чтобы из-за музыки не расслышали окружающие – сказал мне на ухо:

– Ваше Величество, монсеньор Сергий просил передать вам, чтобы вы подсели за его столик, потому что он желает с вами поговорить.

Герцог де Монбазон, который скорее догадался о смысле приглашения, чем услышал хотя бы полслова, встал, поклонился и произнес:

– С вашего позволения, сир, пойду, тряхну стариной, познакомлюсь с какой-нибудь приятной на ощупь цыпочкой.

Де Монбазон ушел, как тут говорят, «оттягиваться и оттопыриваться», а я взял свой стакан и, переходя к столику Артанского князя, подумал, что он никак не мог тряхнуть стариной, потому что наши балы, скучные и унылые, никоим образом не похожи на царящее здесь безудержное веселье людей радующихся самой жизни. Раньше мой главный ловчий и генерал-губернатор Иль-де-Франса не был склонен к таким забавам, но по мере того, как вместе со мной он избавлялся от груза лет и старых болячек, в нем все больше и больше начинало проглядывать нечто такое безудержно озорное и мальчишеское.

Монсеньор Сергий, когда я подсел за его стол, вежливо со мной поздоровался и спросил о моем самочувствии, а также о том, как мне нравится пребывание у него в гостях. На это я ответил, что самочувствие у меня хорошее, в тридевятом царстве мне нравится все, а в особенности остроухие прелестницы; жаль только, что нельзя будет прихватить с собой десяток-другой таких красавиц. Услышав эти мои слова, монсеньор Сергий и контина Анна сперва переглянулись между собой, а потом вопросительно посмотрели на мальчика-пажа. Тот едва заметно пожал плечами, потом сунул руку за ворот рубашки и извлек оттуда подвеску в виде большого черного драгоценного камня. А мальчик-то, оказывается, не совсем паж – точнее, совсем не паж, и может быть даже не мальчик, потому, что такие подвески с драгоценными камнями тут имеются у каждого более-менее сильного мага. Зажав камень в левой руке, мальчик посмотрел на меня не по-детски внимательным и каким-то пронзительным, буквально просвечивающим насквозь взглядом, от которого у меня зашевелились волосы на голове. Это продолжалось минуту или две, потом юный маг вздохнул, сказал монсеньору Сергию пару слов на их русском языке, после чего расслабился и отправил свой камень обратно – туда, где он и пребывал изначально.

– Возможно, – сказал Сергий после некоторой паузы, – ваше желание может исполниться. Дмитрий сказал, что у вас есть способность осуществлять Призыв, иначе бы вы не добились бы того, чего смогли добиться, и даже не выжили бы во множестве передряг вашей жизни. Но только подумайте над тем, нужна ли вам такая ответственность. Ведь призыв накладывает пожизненные обязательства не только на того, кто был призван, но и на того, кто призывал. И еще. В основе Призыва должна лежать какая-то идея, которую вы предложите разделить своим верным – так же. как Христос во время Тайной Вечери преломил хлеб со своими учениками. Нет на свете никого вернее Верных, готовых пойти за эту идею на смерть, и в этом бывает и величайшая радость, и величайшая боль. Их нельзя будет, когда надоедят, засунуть в дальний монастырь или вернуть туда, откуда они пришли.

Находясь в тридесятом царстве, я много раз слышал о таком явлении, как Призыв, который способен производить Серегин и еще некоторые люди. И вот оказалось, что я сам способен творить нечто подобное, и от этого известия у меня по спине пробегают мурашки. А ответственность – ею меня не устрашить. Я знаю, что сюзерен обязан вассалу не меньше, чем вассал сюзерену, и что присягу между ними способна разорвать только смерть или нарушение одним обязанностей перед другим. Если верные, как тут говорят, в принципе не способны предать, то тогда и я, со своей стороны, должен буду поступить точно так же. А как на их появление отреагирует моя итальянская женушка, двор и прочие парижские сплетники? А, к черту! Вот как раз жену (уже родившую мне наследника, а значит, выполнившую свою основную обязанность) засунуть в дальний монастырь – нет никаких проблем, стоит только доказать ее участие в заговоре против короля. А то, что такой заговор существует, это абсолютно точно, потому что эти Медичи без них буквально не могут жить. Для всех остальных, кто не пожелает держать язык за зубами, существуют Бастилия, Гревская площадь, плаха и топор палача. Но это уже на крайний случай, потому что лучше предотвратить болезнь, чем бороться с ней радикальными средствами. Решено. Если Господь наделил меня таким даром, то я обязательно должен его использовать. Конечно же, я согласен – да, и только да.

Выслушав мое согласие, Сергий из рода Сергиев сказал, что завтра состоится то, что они называют Поиском, в одной из дальних долин этого мира. Мое личное присутствие обязательно, и с собой я могу взять одного-двух дворян и пару пажей. Слишком большое количество народа нежелательно, потому что мои люди не имеют опыта подобных операций и будут создавать никому не нужную сумятицу.


Четыреста восемнадцатый день в мире Содома. Заброшенный город в Высоком Лесу.

король Франции Генрих IV Бурбон, по прозвищу Наварра.

Только вчера я получил приглашение принять участие в набеге на те места, в которых ужасные местные колдуны-содомиты содержат в своем рабстве очаровательных остроухих девиц, причем некоторых, как какой-нибудь скот, только для употребления в пищу. А уже сегодня рано утром Сергий из рода Сергиев прислал ко мне своего пажа, который передал, что через час они выступают, и если я не хочу опоздать, то должен немедленно к ним присоединиться. Я не ожидал, что все произойдет так быстро, но я уже слышал, что Сергий из рода Сергиев невероятно быстр в своих оценках и решениях, и вообще это была хорошая проверка моему омоложению. Обычно старики медлительны и неповоротливы, в первую очередь в своих мыслях, я же сумел отреагировать очень быстро.

Поблагодарив пажа за приглашение, я сказал своим дворянам, что те из них, которые сумеют собраться так же быстро, как и их король, поедут в поход на лошадях, а остальные побегут за нами на своих двоих. Разумеется, это была шутка, причем не самая удачная, но вы бы видели, как засуетились молодые люди, спеша не отстать от своего короля, которому помогали трое сноровистых пажей и местные невидимые слуги, которые сразу поняли, кто тут настоящий господин, а кто просто стоит рядом. В результате к Сергию из рода Сергиев присоединились: я собственной персоной, неотделимый от меня как сиамский близнец герцог де Монбазон, а также двое молодых дворян, которые еще до приглашения собирались на раннюю прогулку, а потому заранее оседлали своих лошадей. Кстати, у меня есть подозрения, что местные невидимые слуги помогали не только моим пажам, но и еще немного пажам де Монбазона. Но это уже так, к слову, потому что де Монбазон – один из вернейших мне людей, и я совсем не прочь, что бы и ему перепало немного милостей жизни.

Когда наша маленькая кавалькада подъехала к зданию, именуемому Башней Силы, которое Сергий выбрал себе под резиденцию, там уже были в сборе все, кто направлялся в эту спасательную экспедицию. К моему удивлению там были не только мужчины и та высокая темноволосая воительница, с которой Сергий приходил ко мне в Тюильри, но и контина Анна, которая стояла рядом с еще одной молодой женщиной по имени Анастасия. Был там и давешний мальчик-паж, который вчера так странно на меня смотрел. Как раз эти три женщины и один мальчик и составляли самое ближнее окружение Сергия из рода Сергиев, называемое «магической пятеркой». Когда я спросил, почему так, мне сказали, что когда эти пятеро находятся вместе, они могут творить могущественную магию, сотрясая землю и обрушивая на нее небо.

Первым делом нам всем четверым предложили снять наши доспехи и надеть то, что приготовили для нас люди Сергия из рода Сергиев. Обманчивая легкость доспеха заставила нас усомниться в их прочности. Тогда одна из великанш-телохранительниц Сергия предложила де Монбазону, чтобы тот ударил ее кинжалом и убедиться, что эти почти невесомые доспехи дают полную гарантию безопасности. Бедняга вначале колебался, но дама была непреклонна. Потом он все-таки ударил – сначала слегка, потом все сильнее и сильнее, но не смог даже поцарапать странного легкого материла оливкового цвета, который мог быть чем угодно, но только не металлом.

Выступление в поход состоялось после того, как мы, наконец, экипировались в предложенные нам местные доспехи, причем Сергий был настолько щедр, что заявил, что с этого момента все надетое на нас снаряжение становится нашей собственностью. Ну что тут сказать – перед дамами в таких доспехах не пофорсишь, уж больно они невзрачные, но вот на войне, когда зачастую от прочности лат зависит твоя жизнь, ничего лучшего и придумать невозможно. У самого прохода к нам присоединился эскадрон до зубов вооруженных великанш, в полной экипировке элитной тяжелой кавалерии. К моему удивлению, две трети из них оказались беременными, а остальные в недавнем прошлом перенесли тяжелые ранения.

На мой удивленный вопрос Сергий пояснил, что сражаться ни нам, ни им не придется, а сопровождение нам нужно для солидности, и вообще для того, чтобы у тех, кого мы идем приглашать на свою сторону, был светлый образ грядущего будущего. Сначала я не понял, о чем это он говорит, но потом перед нами раскрылся проход, мы проехали вперед, и тут стало уже не до разговоров. Прямо перед нами на той стороне местный колдун-содомит уже вывел в поле и построил свое войско, больше двух тысяч угрюмо молчащих боевых женщин-великанш, сжимавших в мускулистых руках маленькие бронзовые топорики. Я уже думал, что нам сейчас наступит конец, но, как оказалось, это была обдуманная провокация Сергия, пославшего колдуну-содомиту ложный вызов от имени одного из соседей. Ему было нужно, чтобы этот дурак (а разве содомит может быть умным?) вывел в поле и построил свое войско, и тем самым передал бы его нам из рук в руки в целости и сохранности.

При виде противника магическая пятерка сдвинулась поближе друг к другу, и над их головами заиграло едва видимое глазом бледно-фиолетовое сияние. Потом Сергий взмахнул своим мечом, указав его острием куда-то вперед в сторону врага; сорвавшаяся с этого острия фиолетовая искра развернулась в широкий, едва светящийся, фиолетовый полог, который накрыл вражеское войско – и на этом все кончилось. Вражеское войско отказалось воевать и, развернувшись, напало на своих командиров-мучителей, которые частью бежали без оглядки, а частью были забиты и затоптаны насмерть. После этого воинствующие великанши, смешав ряды, остановились в растерянности, опустив вниз свои топорики.

Сергий быстро объяснил, что колдун-содомит накладывал на принадлежавших ему остроухих, в том числе и на воительниц, так называемое заклинание Принуждения, заставляющее их выполнять его приказы. После того как это заклинание было уничтожено заклинанием Нейтрализации, которое создала магическая пятерка Серегина, все рабыни того колдуна освободились, а сам он умер, потому что к нему вернулось все порожденное им зло. Теперь, если я хочу обзавестись своими Верными, я должен выехать вперед и обратиться к ним с мысленным призывом. Те, кто его услышат, сами подойдут ко мне и сложат свое оружие к копытам моего коня. Мне как гостю предоставляется привилегия начать первым, а уж он, Сергий, потом подберет все что осталось.

Содрогнувшись от волнения, я выехал вперед, подумав, что я бы ни за что не стал заниматься такой мерзостью, как посылать на поле боя солдат, которых просто принуждают воевать. Пусть они идут ко мне, и я дам им хорошее содержание, доброго мужа и дворянское достоинство, и если они будут верны мне как вассалы, то я клянусь, что буду верен им как сюзерен. И никакого принуждения, никогда и не под каким соусом. Если они решат покинуть меня, то мне, конечно, будет обидно, но я не скажу ни слова. Если они выберут верность, то я с радостью верну им ее той же монетой. Мой зов был услышан почти сразу – и, шелохнув ряды, великанши сначала поодиночке, а потом и все сразу, медленными шагами двинулись в мою сторону.

Планируя эту затею, я думал обзавестись двумя-тремя десятками экзотических телохранительниц. Но кто же знал, что к моим ногам сложит свои топорики почти все вражеское войско, а когда мы грабили поместье того колдуна-содомита, то число моих новых слуг пополнилось еще больше за счет молодняка воительниц, а также служанок и ждущих своей страшной участи мясных. Господи, вразуми меня, я тебя умоляю, потому что не знаю, что мне делать с таким количеством преданно смотрящих на меня глаз, а особо жуткое впечатление производит прикосновение моей души к их душам. Они действительно как чистые листы пергамента, на которых милейший мэтр Малерб, еще не начертал свои вирши, а умнейший первый министр Сюлли – свои распоряжения по государству. А ведь я действительно за них отвечаю, как отец отвечает за своих детей – и перед Всевышним, и перед собственной совестью. Аминь!


Четыреста двадцатый день в мире Содома. Заброшенный город в Высоком Лесу.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Пока в мире Смуты стоит зима, даже в Крыму сырая и промозглая*, я и мои гаврики предпочитаем проводить время в своей башне в заброшенном городе в мире Содома. Тут всегда стоит лето, с бездонных небес жарит неистовое солнце мезозоя, но на высокогорном плато не так жарко, как на уровне моря, а из-за фитонцидов высоких лесов и повышенного содержания кислорода дышится легко и приятно. К тому же в самую жару можно спокойно пребывать в своих комнатах, где работает магическое кондиционирование, а потому свежо и прохладно. К тому же, как только пройдет совсем немного времени и на Москве того времени установится прочная зима с трескучими морозами, можно будет ездить с летнего курорта здесь, на зимний там, и обратно. Мы тут все – от Серегина до Аси – просто изнываем от безделья, потому что основные дела в мире Смуты уже сделаны, в нижележащих мирах в основном тоже, не считать же делом подготовку в мире Батыевой Погибели к свадьбе юного князя Глеба Ярославича и аварской княжны Асаль. Там и без нас есть кому хлопотать.

Историческая справка: * Напоминаем, что в разгаре так называемый малый ледниковый период – 1312–1791 годы, когда зима была многоснежной и холоднее, чем в настоящее время, а лето – прохладней и дождливей. 19 февраля 1600 года произошло извержение вулкана Уайнапутина, сильнейшее за всю историю Южной Америки. Считается, что это извержение было причиной больших климатических изменений в начале XVII века. Пониженная активность Гольфстрима совпала по времени с наиболее низким после V в. до н. э. уровнем солнечной активности (Маундеровским минимумом). После сравнительно тёплого XVI века в Европе резко снизилась среднегодовая температура. Гренландия – «Зелёная земля» – покрылась ледниками, и с острова исчезли поселения викингов. Замёрзли даже южные моря. По Темзе и Дунаю катались на санках. Москва-река полгода была надёжной площадкой для ярмарок. Глобальная температура понизилась на 1–2 градуса по Цельсию, а на юге Европы часто повторялись суровые и продолжительные зимы. В России малый ледниковый период ознаменовался, в частности, исключительно холодным летом в 1601, 1602 и 1604 годах, когда морозы ударяли в июле-августе, а снег ложился в начале осени. Необычные холода повлекли за собой неурожай и голод, а как следствие, по мнению некоторых исследователей, стали одной из предпосылок к началу Смутного времени.

К тому же тут, в башне Власти, сейчас пребывает омолаживающийся французский король Генрих IV по прозвищу Наварра, посмотрев на которого, Ася сразу сказала: «а он прикольный!». Прикольным Генрих был в своем амплуа доброго седого старичка, прикольным остался и тогда, когда начал откручивать вспять свои годы, молодея буквально на глазах. Но сейчас он выглядит совсем не прикольно, а трогательно, потому что квохчет вокруг своих новоприобретенных Верных, как наседка над своими только что вылупившимися цыплятами. Когда я рекомендовала королю по-настоящему влюбиться, чтобы заполнить пустоту в своей душе, я совсем не думала, что этих возлюбленных будет больше двух с половиной тысяч, и что все они будут бойцовыми лилитками, то бишь остроухими, ибо слово «лилитка» перед непосвященными произносить не рекомендуется. А непосвященных сейчас здесь целая толпа. Генрих даже привез для своих подопечных самого настоящего католического священника, но перед этим, правда, долго допытывался у меня – есть ли у остроухих душа, можно ли их крестить, и каковы основные свойства их характеров.

– Душа у них, – сказала я, – есть, и даже получше, чем у многих иных обыкновенных людей. Можно сказать, что эта субстанция отличается у них хрустальной чистотой и прозрачностью, как воды горного ручья. Таким образом, крестить их не только можно, но и нужно – и в нашем войске, и у братьев Ярославичей крещены уже почти все, но подходить к этому делу надо с величайшей осторожностью. Священник, который будет наставлять их в вере, должен быть одновременно и умен, и крайне благочестив, потому что своими чистыми душами эти юные создания хорошо чувствуют всякую ложь, глупость и слепой догматизм. Что касается основных свойств характера – то это храбрость, бесстрашие перед лицом неминуемой смерти и верность тому, кого они выбрали сердцем один раз в жизни, а также тем идеалам, которые он исповедует.

Внимательно выслушав мою сентенцию, король Генрих ушел в весьма задумчивом настроении. Потом он еще раз консультировался по этой теме у отца Александра, и лишь затем в нашей обители зноя и свирепых воительниц появился изрядно напуганный аббат одного из католических монастырей. Именно аббат, а не аббатиса, потому что, как сказал сам король, ему предстояло наставлять в вере настоящих воинов, которые станут щитом и мечом французского королевства. Он только начал, но уже сейчас видно, что его ждет нелегкий труд, ибо его подопечные не только кристально чисты и преданы своему господину, но еще и непосредственны, как малые дети, и очень наивны. Во всем прочем они отдались Генриху не только душой, но и телом, чем немало засмущали этого квалифицированного ловеласа с большим опытом обольщения противоположного пола. Кстати, я забыла назвать Генриху еще одно из ключевых свойств характера остроухих. Фактически состояние «верности» очень близко к состоянию влюбленности, крайней фазой которой является всепожирающая ревность и зависть к более удачливым соперникам.

Так вот – остроухие абсолютно не ревнивы и не завистливы – очевидно, эти чувства были удалены из их сознания при их создании магическим путем вместе с чувством, отвечающим за страх насильственной смерти в бою, и ослабляющим страх смерти вообще. Видимо, это было необходимо для того, чтобы супермаги древних содомитян, эксплуатируя чисто платонические чувства своих подопечных, могли создавать из них не только небольшие отряды, но и целые армии. Такую армию создал себе Серегин, который так же, как и те маги, не пустил в свою личную постель ни одну остроухую. Такую же армию сейчас в мире Батыевой Погибели формирует Александр Ярославич Невский, не желающий смешивать между собой службу и постельные забавы.

А вот Генрих, как человек значительно более легкий и душевный, с первого же дня начал по очереди спать со своими остроухими, чем привел их в чрезвычайно бурный восторг. Там, в их прошлой жизни, бойцовой остроухой свидание с производителем могло только присниться, а к исполнению основных должностных обязанностей их принуждали при помощи отвратительно жестокого заклинания, заставлявшего их служить тому, кто вызывал у них величайшее отвращение. А тут и служба по зову души, да еще и то, о чем они не могли даже мечтать. И пусть пока этого отличия удостоились совсем немногие, но остроухие были терпеливы, неревнивы и независтливы, а потому даже те, кого эта милость пока не коснулась, были довольны так же, как и те, что провели с королем целую ночь.

Лишь один человек остался недоволен и устроил Генриху скандал – это была его бывшаяая шлюха-любовница Жаклин де Бёй, графиня де Море. Шлюха она потому, что для того чтобы отдаться королю, шестнадцатилетняя девица, дочь бедных провинциальных дворян, не постеснялась потребовать от короля крупную сумму денег и солидный титул, который бы впоследствии гарантировал ей высокое общественное положение. Так вот, эта самая особа явилась туда, где король расположился с некоторыми из своих двухметровых крошек, с которых он только что снял пробу, и в тот момент, развалившись в ленивой неге, думал – повторить ему с этими же или позвать следующих. И тут мадам Жаклин является к своему королю во всем безобразии ревнивой стервы и закатывает скандал. Недолгий такой скандал – всего на тридцать восемь секунд, потому что на тридцать девятой по просьбе короля являются невидимые слуги, закутывают беззвучно вопящую графиньку в кокон молчания и выносят головой вперед прочь из королевских апартаментов, после чего с размаха окунают в фонтан, чтобы остыла. Хорошо так окунают, с размахом.

А Дух Фонтана – он тоже тут как тут, и закатившая глаза Жаклин уже находится в его соблазняюще-раздевающих объятьях. И платье само ползет не только с плеч, но и с остальных частей тела, глаза закатываются, рот открывается и в него пьянящим поцелуем впивается рот Духа Фонтана. А сверху, со второго этажа, на все это смотрит король и его остроухие верные. Конечно же, Генрих знал, к кому он отправляет свою бывшую любовницу. Прожить у нас в заброшенном городе и не знать, кто является владельцем и единственным обитателем магического фонтана – для этого надо быть таким круглым идиотом, на которого Наварра совсем не похож. Сейчас, глядя на любовные игрища Духа фонтана, он жалеет только о том, что графиню де Море нельзя навечно передать ее новому возлюбленному, и рано или поздно она выйдет из воды, аки Афродита из морской пены.

Правда, что из всего этого выйдет, пока никому неизвестно, ведь Дух Фонтана – это магическое существо огромной мощи, и чтобы устоять перед его чарами, женщина должна быть или магиней первого порядка, как Анастасия, или иметь защиту, наложенную кем-то вроде Серегина или Афины-Паллады. А так получится из королевской любовницы полумагическое существо Жаклин из Фонтана – и гадай потом, к добру это было или нет.


Тогда же и там же.

Бывшая любовница короля Генриха IV, Жаклин де Бёй де Курсийон, графиня де Море

Это просто неслыханно, ужасно, возмутительно! Мой король ускользнул тот меня, и я никак не могла это предотвратить. С тех пор как он связался с этими странными людьми, владеющими тайнами могучей магии, он стал остывать ко мне. Какие только уловки я ни использовала! Пыталась быть нежной кисой, покладистой малышкой, и при этом особо изощрялась во всех постельных утехах, надеясь удержать внимание моего престарелого любовника. Но все оказалось тщетно. В конце концов король стал обращать на меня внимания не больше, чем на ползающую по потолку муху. Ужасно было осознавать, что тот, кем я так успешно манипулировала до сей поры, вырвался из-под моего влияния окончательно и бесповоротно. Да еще бы ему не вырваться! У него появилась сразу целая куча женщин! Он просто обезумел от такого неожиданного счастья. Ну а кто бы не обезумел? Все мужчины – грязные скоты, их только помани голой ляжкой, и они тут же, теряя остатки разума, бросаются за очередной красоткой. А уж то, что новые пассии моего короля – все без исключения красотки, я не могла не признать. Еще и экзотические! Мужчины любят все необычное… Теперь и вовсе глупо рассчитывать, что помолодевший король вернется в мои объятия. Теперь я для него – старая, опостылевшая, скучная «бывшая фаворитка», одна из многих. Какой обидный, уничижительный титул! Я пополнила ряды брошенных им любовниц. Теперь за моей спиной будут шептаться и насмешничать. А ведь втайне я надеялась владеть сердцем короля до конца его жизни… Думала, что получу от него все, что захочу – стоит лишь надуть губки.

Злые слезы душат меня. Но что толку плакать? Лучше пойду-ка я и устрою грандиозный скандал… Попорчу нервы Генриху и его остроухим девицам, что так нагло завладели его сердцем, оттеснив меня вообще куда-то за пределы его интересов. Тощие сучки! Да как они посмели!

Захожу в помещение, где мой бывший царственный любовник, вальяжно развалившись в кресле, наслаждается обществом своих новых фавориток, которые, едва одетые, облепили его со всех сторон – фу, какая мерзость! А сам-то Генрих изменился… Помолодел, похорошел. Прям почти красавец… Но мне-то теперь что с того? Как обидно, Боже, как обидно! Моим уделом было ласкать дряхлеющее тело, а теперь я стала не нужна… Ужасная несправедливость!

– Ты негодяй, как ты смел так поступить со мной! – ору я, приблизившись к креслу, на котором восседает король. – Ты старый развратник, ты полное ничтожество, я тебя ненавижу!

Я потрясаю руками над головой, глаза мои горят праведным гневом. Он смотрит на меня без всякого сожаления; глаза его выражают лишь любопытство – так смотрим мы на змею, у которой удалены ее ядовитые зубы. Его остроухие фаворитки, настороженно приподнявшись со своих мест, смотрят на меня неприветливо и с затаенной усмешкой. Нет, мой воинственный вид вовсе не внушает им ни страха, ни угрызений совести… Наверное, я кажусь им всем смешной и жалкой…

И отчаяние завладевает мной. Я начинаю визжать и выкрикивать что-то нечленораздельное – это у меня истерика, просто истерика… Прощайте, привилегии, прощай, сытая спокойная жизнь; меня не оставят без наказания. Вот клянусь – был бы в руках кинжал – убила бы и Генриха, и этих наглых девиц! Ненавижу!

Но тут вдруг чьи-то невидимые руки закрывают мне рот – уверенно и крепко, но в то же время не грубо; я не в состоянии произнести ни звука! И неведомая сила влечет меня прочь из залы. Святой Боже – я скольжу над полом, не касаясь его ногами! От изумления я даже перестала извиваться. Краем глаза успеваю заметить, что король и его остроухие провожают меня удовлетворенными взглядами, причем в их глазах явственно просвечивает надежда, что они не увидят меня больше никогда.

Но куда меня влекут? Меня что, собираются убить? Однако попытки сопротивляться ни к чему не приводят. Мысленно прощаюсь с жизнью. Закрываю глаза и молюсь Пресвятой Деве…

И вдруг – плюх!!! – я оказываюсь в воде! Это так неожиданно, что я, выпучив глаза и отфыркиваясь, даже не пытаюсь встать на ноги. Чувствую, что невидимый конвоир уже не держит меня – мой рот свободен и я могу разговаривать. Да где я, черт побери? Неужели в фонтане?! Какой позор! Словно пьяная проститутка…

Я набираю в легкие воздух и открываю рот, чтобы заорать. Но вдруг передо мной возникает голова… Я что, сошла с ума? Да, вне всякого сомнения, это голова мужчины – довольно привлекательного – но только она не обычная, а из воды! Вся прозрачная, но можно разобрать и глаза, и чувственные губы… И даже что-то похожее на тело тянется из бассейна вслед за этой головой… Я так изумлена, что воздух с шумом выходит из моих легких – и тут эта голова, томно улыбнувшись, впивается мне в губы поцелуем! Я не успеваю ничего сообразить, как тут же все для меня меняется. Я мгновенно расслабляюсь. Становится тепло и возникает ощущение парения. Поцелуй сладок и приятен… Перед глазами мерцают разноцветные вспышки и кажется, будто в ушах звучит тихая и прекрасная музыка… Все мое тело обволакивает сладостная истома, и невыразимая нега охватывает все мое существо… Чудесные, непередаваемые ощущения! Да, да, это восхитительно! Кажется, будто меня ласкают сотни чутких рук и влажных губ… Я улетаю и парю где-то в мирах запредельного удовольствия… Это не похоже ни на что, испытанное мной ранее. Я слышу страстные вздохи и интимный неразборчивый шепот… Кажется, я сама начинаю стонать, и тело мое дрожит в предвкушении еще более острого наслаждения… Я осознаю, что нет ничего прекраснее того, что сейчас со мною происходит. И мне уже совершенно нет дела до короля с его новыми фаворитками. А ведь еще несколько минут назад я неистовствовала и хотела всех убить… Да пусть они живут долго и счастливо! Это я сама готова отдать полжизни, лишь бы это не кончалось… Лишь бы длилась эта сладкая мука… Ммм… Это лишь очень отдаленно напоминает любовные игры с мужчиной. Я чувствую пьянящее возбуждение… Я горю и трепещу… Я осознаю, что ни один мужчина не в состоянии доставить женщине такое удовольствие! Тело моего волшебного любовника не просто прикасается к моему; нет, оно будто обволакивает меня со всех сторон – ах да, ведь вся эта вода в этом фонтане – и есть он сам… На мне уже нет никакой одежды – я и не заметила, как лишилась ее… Мои волосы… Исчезла сложная прическа с обилием шпилек и заколок. Волосы распущены и развеваются в воде длинными рыжевато-каштановыми прядями, словно причудливые водоросли… Моя голова запрокинута и я качаюсь в мерцающих водах так, будто мое тело вовсе не имеет веса… И в это время словно что-то проникает внутрь моего горячего ждущего лона… От этого какие-то горячие искры пробегают по моим жилам; я издаю стон, не в силах сдержать приступ наслаждения… Чувствую, как горят мои щеки, как губы непроизвольно тянутся навстречу другим губам… О, этот поцелуй… Он наполняет меня какой-то животворящей энергией… «Да, да… Еще, любимый…» – шепчу я в исступлении страсти…

Это длилось долго, очень долго. Ослепительные пики наслаждения завершались криками и стонами, чтобы после покачивания на светящихся водах в нежных объятиях таинственного обитателя фонтана снова смениться пьянящим возбуждением. Мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. Я была ненасытна, не в силах оторваться от своего странного любовника. И он, похоже, тоже был весьма доволен.

Мне не хотелось даже думать о том, что последует далее. Ведь рано или поздно я выйду фонтана! И что тогда – меня все же казнят или просто прогонят? В любом случае, не могу же я жить в фонтане…

И я обняла моего прозрачного любовника за шею – крепко-крепко (он и не думал вырываться) и страстно прошептала:

– Милый… умоляю… не оставляй меня…


Часть 29 | Творец государей | Часть 31







Loading...