home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

После весенней сессии я заехал домой, к родителям, которых не видел с зимних каникул, и дней через десять, опять поездом, отбыл в некий «почтовый ящик» — на преддипломную практику.

О маршруте мне сообщили устно в первом отделе института, причем строго-настрого предупредили: никаких записей, держать все в уме! Таково было время, середина пятидесятых: нас убеждали, что страна кишмя-кишит шпионами, самый захудалый вахтеришко считался важной персоной на боевом посту, и за малейшие нарушения режима следовали жестокие кары.

В городе Н. я пересел на пригородную электричку — до станции Березки, а там надо было отыскать автобус без опознавательных знаков и, отсчитав девять остановок, на десятой выйти. Однако, когда я спросил в электричке, долго ли ехать до Березок, соседка, к которой я обратился, оценивающе оглядев меня, сказала: «Не до Березок тебе, а до „ящика“…» И принялась во всех устрашающих подробностях излагать «секреты», которые я с благоговением держал в уме. Пассажиры, сидевшие рядом, не обращали на тетку никакого внимания, как будто она не выбалтывала маршрут до секретного объекта, а рассказывала, как добраться до ее деревни. Никто в вагоне, похоже, не собирался хватать болтливую тетку, и я решил, что все сплошь либо шпионы, либо свои, из «ящика».

Выйдя на десятой остановке, которая оказалась последней, я, согласно инструкции и пояснениям тетки, без труда нашел слева от автостанции одноэтажный желтый дом — отдел кадров. Вместе со мной туда же направились еще несколько человек. Оформление заняло весь остаток дня, и лишь к вечеру я ступил на землю закрытого города — в руке чемодан с книгами, за плечами наш старенький зеленый рюкзак с консервами, которыми, вопреки моим воплям, снабдила меня мама.

В первых числах июля, пройдя обычную консервацию, медосмотр, собеседование и дотошные инструктажи, я получил допуск к работам в зоне «Д». Я разглядывал новенький ломкий пропуск с какими-то фиолетовыми значками, — то ли птиц, то ли пушек, — проштампованными на чистой полоске под моими инициалами, и от удовольствия прицокивал языком. Зона «Д» — таинственно и многозначительно. И пропуск в руки! Эт-то что-то значило! Обычно пропуска хранятся в стойках-вертушках на проходной, а тут — на тебе, в руки! Казалось, что зона «Д» — нечто подземное, грандиозное и опасное. Все мы, на физтехе, были слегка ушиблены романтикой закрытых городов и секретностью творимых там чудес. Лично меня привлекала именно эта сторона дела. После самой техники, разумеется.

Однако разочарования посыпались на меня одно за другим. Зона «Д» — замызганный кирпичный корпус, никаких подземелий. Охрана — парни в штатском — лодыри и разгильдяи. Режим такой, что можно ходить туда-сюда через боковые двери и другие неохраняемые дыры. Да и сама работа — на простой, как топор, установке для облучения образцов — нагоняла смертную тоску. Тоскливо было сидеть за гудящим пультом и заносить в журнал результаты испытаний: материал образца, толщина, расстояние, время облучения, доза… От монотонности работы можно было обалдеть. И это — суперсекретная тема!

Тоска исходила и от соседней зоны «Б» — три ряда колючей проволоки, вышки с охранниками, приземистые тяжелые здания, лагерные понурые бараки, котельная с черной трубой на растяжках, белесый едкий дымок, сочившийся из нее. И это — внутри рабочей зоны, тоже обнесенной тремя рядами колючки и охраняемой солдатами по всем правилам охраны госграницы! Таким образом, у меня оказался еще один пропуск — в ячейке вертушки при входе в рабочую зону. Но грустно было видеть, как внутри зоны «Д» персонал каждую ночь беззастенчиво режется в домино. А в зоне «Б» — что? — режутся в карты?

Тоска была и в общежитии — барачного типа, комната на четверых, уборные и умывальник общие. Соседей, трех молодых специалистов, видел мельком, то спящих, то бегущих куда-то по своим делам. Впрочем, какие тут могут быть дела?! Тоска гнездилась в беленных известкой дощатых стенах и щелястом грязном полу. Естественно, полно было крыс, клопов и тараканов — этих тварей не брала никакая радиация с химией, словно не Адаму и Еве, а им было сказано: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею. Запахи мочи и портянок навечно въелись с тех времен, когда здесь жили зэки. Тоска и страдания за многие годы создали в этом пространстве какое-то гнетущее поле, от которого разбаливалась голова и нападал кашель.

В магазинах городка, в отличие от обычных городов, было поразительное по тем временам изобилие. Меня это мало интересовало, так как продовольственные посылки отсюда запрещались, и я ничего не мог послать маме, а мне хватало столовой. Кормили по талонам, совершенно бесплатно, как говорится, от пуза: раз поешь и — сутки сыт. Кормили, правда, вкусно. Так что мамины припасы, с таким трудом ею добытые, пришлось отдать истопнику — одноглазому старику, прижившемуся здесь еще с зэковских времен.

Я по натуре был «сова» и напросился в ночную смену. Ночью было спокойнее и не так жарко. Можно было расслабиться, написать домой. Я тосковал по маме, как в детстве, когда на все лето уезжал в пионерские лагеря. Каждую ночь я писал ей по письму, днем отправлял. Это было одно длинное и очень смешное письмо. Я ухитрялся во всем находить забавное — даже в собственной тоске, хотя, признаюсь, порой мой юмор выглядел слишком натужным. Но я смеялся.

К середине июля я освоился уже настолько, что с разрешения сменного стал бегать на каналы купаться. Если уж быть точным, то бегал не на каналы, а на канал, потому что, хотя их было два, но купаться можно было только в приточном, холодном. «Горячий» был оцеплен колючей проволокой и по берегам стояли устрашающие знаки — «Радиоактивность!» По холодному вода подавалась в зону «Б», для охлаждения какого-то оборудования, по горячему возвращалась, но не в реку, откуда закачивалась, а растекалась по бетонным желобам на поля испарения, тоже обнесенные колючкой, как и сам канал. Там жили чайки. Их жалобные вскрики усиливали чувство тревоги и обреченности, которое вызывала зона.

Эти быстрые ночные купания так мне понравились, что, когда купание по той или иной причине срывалось, ущербность существования ощущалась особенно остро. Да и немудрено. Ночи стояли жаркие, душные. Комбинат выдыхал столько разного смрада, что в неподвижном тяжелом воздухе, казалось, висели какие-то сгустки. Идешь, и то и дело ударяет в нос то чем-то азотистым, то фтором, то нашатырем. Но когда я оказывался на пологом берегу искусственного канала с проточной чистой водой, жизнь во мне оживала и тоска уже не была столь нестерпимой.

Несмотря на гнетущее однообразие, во мне жила странная надежда, почти уверенность, что вот-вот произойдет нечто такое, что перевернет, в корне изменит всю мою жизнь, и каждый новый день я встречал с тайной мыслью: «Не сегодня ли?» И вот дождался…

Однажды июльской ночью я вышел на канал, быстро разделся донага, аккуратно, стопкой сложил свою белую лавсановую робу, сверху положил карманный дозиметр, часы, прикрыл чепчиком и бросился с разбега в воду. Вынырнув, поплыл вразмашку против течения в сторону насосной станции. Справа от меня тянулись ряды колючей проволоки, сзади на фоне огнистого мерклого неба чернели столбики и вышки зоны «Б». Берег слева был свободен — серая щебенка искристо посверкивала острыми гранями под яркой полной луной. Чем ближе я подплывал к насосной, тем громче становился шум падающей воды: насосная поднимала воду на пятнадцать метров от уровня реки, из которой производился забор. Там, внизу, тоже была насосная, которая качала воду в огромный водосборник, откуда вода затем перекачивалась в наш канал. Обратно, нагретая на несколько градусов, она текла самотеком по сбросному каналу, но как-то вяло — это была уже не та вода, мертвая.

Когда шум стал неприятным, я повернул обратно. Общая дистанция моего ночного заплыва, думаю, была не меньше километра. Обратно я плыл быстрее, течение несло меня к черным приземистым глыбам зоны «Б», к вышкам и луне, висевшей над мутной струйкой, которая, казалось, вытягивалась из трубы луной. Берег был гол, ни кустика, ни травинки. Почему-то здесь ничего не росло — то ли не было посажено, то ли не приживалось. Я нырнул и последние несколько метров проплыл под водой. А когда вынырнул и повернул к берегу, от удивления чуть не пошел ко дну — возле моей одежды сидела, обхватив колени и положив на них подбородок, какая-то девушка. Белая лавсановая одежда ярко светилась на фоне темного берега. На голове белела шапочка — этакий изящный колпачок на затылке. Я решил, что это лаборантка, возможно, из нашей зоны… Она смотрела, кажется, прямо на меня, но явно не замечала.

Я вышел из воды по пояс, кашлянул. Теперь она определенно смотрела на меня — молча, неподвижно, как-то тупо. Я переминался с ноги на ногу, щебенка попискивала под ногами, словно живые ракушки.

Девушка закурила. Пламя зажигалки осветило ее лицо, и мне показалось, что где-то я уже видел ее — то ли в жилой зоне, то ли на воле. Это была блондинка, с красивым, даже утонченным лицом. В сумерках, под луной она была очень привлекательна: большие глаза под дугами темных, бровей, впалые щеки, полуоткрытый рот, поблескивающие ровные зубы.

— Позируешь, мальчик? — насмешливо сказала она, отведя сигарету, зажатую двумя пальцами. — Выходи, садись, гостем будешь.

— Я раздет, а вы уселись на мое место, — сказал я.

— Уселась! — добродушно передразнила она. Голос у нее был низкий, с хрипотцой. — Я тут всегда сижу. Видишь, кучка камней — я насобирала. Ну, ладно, выходи, отвернусь.

Она действительно отвернулась. Я сделал шаг и зашатался. Ноги не слушались, щебенка больно колола ступни. Шаг за шагом, елочкой, я поднимался по откосу к сидящей неподвижно девушке. Если бы я мог балансировать руками, было бы проще, но руки были заняты — я прикрывался ими.

Мне вдруг вспомнилось: «И каждый вечер, в час назначенный… Девичий стан, шелками схваченный… Всегда без спутников, одна, Она садится у окна…»

Я был влюбчив, и в институте меня считали сердцеедом. На самом же деле, я был еще теленок. Девушка, сидевшая передо мной, уже захватила мое воображение, и встреча наша, казалось мне, произошла неспроста…

Одевшись, я сел рядом, закурил. Она покосилась с улыбкой — одобрительно, довольная то ли тем, что я сижу рядом, то ли тем, что тоже курящий.

— Вам тоже грустно и одиноко? — с каким-то гнусным прононсом спросил я.

— Тоже? С чего ты взял? Мне раскисать нельзя, — сказала она и резко, по-мужски стрельнула окурком. — Как только скажу, что грустно и одиноко, мне — копец.

— Почему? — удивился я, отметив про себя это «копец».

— Так…

— Вы — лаборантка?

— Лаборантка?! — шутливо возмутилась она. — Не-ет, я — важная птица! Только крылья подрезаны, летать не могу. А ты? Молодой специалист? Физик?

— Это вы по морде определили?

— По высокому лбу!

— Хо! Вообще-то я студент, на практике.

— Как это тебя угораздило — сюда?

— Наверное, чтобы встретиться с вами.

— Но-но, мальчишечка! — погрозила она со смехом. — В моей программе это не заложено.

— А что в вашей программе?

— В моей? — Она легла щекой на колени и, не сводя с меня глаз, насмешливо пропела:

Окрасился месяц багрянцем,

Где волны бушуют у скал,

Поедем, красотка, кататься,

Давно я тебя поджидал…

Голос ее, когда она запела, показался совсем другим — приятным, мелодичным. И слух — хороший.

Девушка улыбалась. Прикрыв глаза, чуть-чуть покачивалась в такт песне, которая продолжалась внутри нее, беззвучно. Как завороженный — и этой старинной песней, и ярким лунным светом, и диким, фантастическим пейзажем, и сонными вскриками чаек, похожими на рыданья, — я не мог отвести глаз от лица девушки — так оно было прекрасно!

Вдруг где-то в темноте, совсем недалеко, вроде бы от корпуса зоны «Б», раздался тихий свист. Так подзывают собаку или подают условный сигнал. Девушка вздрогнула, отвернулась, уперлась лбом в колени. Свист повторился.

— Слышу, слышу, — раздраженно сказала она. И, не сдержавшись, со злостью прокричала: — Заткнись!

Она порывисто схватила меня за руку, но тотчас выпустила.

— Вот и все. Завтра придешь? — спросила она и, не дождавшись ответа, неохотно поднялась.


Геннадий Николаев НОЧНЫЕ КАНАЛЫ Повесть | Ночные каналы | cледующая глава