home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



4

Николай высадил Катю возле ее дома, а сам поехал в правление, надеясь хоть под вечер поймать отца. С утра тот ездил в Горячино к Ташкину, мотался по бригадам, торчал на птичнике, строительство которого близилось к концу, но все никак не завершалось. Птичник был еще одним, как отец выражался, рычагом, с помощью которого он собирался совершить очередной переворот в своем колхозе. «Рычагов» на памяти Николая было немало: сначала это было укрупнение, в результате которого оскудели дальние поля, потому что оказались заброшенными деревни в глубинке; потом — знаменитая «специализация», когда по команде сверху обязали заниматься только зерновыми, а молочное стадо, овец и птицу велено было сдать на мясо; потом был сапропель, и вся деревня больше года возила из болот вонючий ил, но вскоре оставили этот замысел, потому что то, что возили, — капля в море при огромных посевных площадях, которые должен был обрабатывать колхоз; потом был еще один «рычаг» — принудительный полив, дождевальные установки, мелиорация, которая проводилась «варягами», подрядчиками из района, — им камышинское хозяйство было до такой лампочки, что отец вскоре отказался от услуг и взялся за мелиорацию собственными силами. Теперь — птичник: «рычаг» для нового крутого подъема… И вот отец возит какого-то чиновника из области, пытается чего-то доказать, в чем-то убедить, что- нибудь выпросить для колхоза. Николай как-то вечером за ужином сказал обо всем этом отцу — прямо в глаза. Напомнил и про бесконечных проверяющих, которым несть числа и на кормежку которых надо содержать целое стадо молодняка, потому что им подавай только телятинку…

Отец ел гречневую кашу с молоком, потряс ложкой, сказал: «Каждый отрабатывает свою ложку. Нас не проверяй, так мы совсем завремся. А насчет молодняка ты прав, мы это безобразие прикрыли. Ни одного бычка, ни одной корозы не дам!» Николай лишь усмехнулся, ничего не сказал, не хотел на ночь глядя заводить отца. Правда, и отец не стал развивать свои взгляды дальше. Недавно был у них эпизод: сцепились на прошлой неделе из-за Чиликиных — те уже настолько обнаглели, что пришли к матери требовать на бутылку, она не дала, потом разразился скандал на ферме: Чиликины вместе с Петькой Клюниным половину дневного надоя ахнули таким же алкашам на молокозавод без расписок, за наличные. По мнению Николая, их надо было тут же хватать и судить — по свежим следам. А отец прикрыл это дело — нельзя, говорит, людей нет, некому будет работать. Вот и сцепились. Если бы не мать, которая была уже дома и вовремя вмешалась, неизвестно, чем кончился бы этот спор. Поэтому Николай дал себе слово, пока не проведет испытания, никаких дебатов, никаких дискуссий с отцом, главное — опыты, все подчинить им! Потом, когда опыты будут завершены, тогда можно будет и поспорить, тем более, что есть о чем. Странная вырисовывается картина: отец вроде бы всем доволен, считает, что все, что делается, делается правильно, так и должно быть, мы на верном пути, правда, тут он согласен, что путь этот не совсем, мягко говоря, прямолинеен, с некоторыми зигзагами, но кто застрахован от ошибок?! Не ошибается тот, кто ничего не делает! Но зато теперь вышли на прямую дорогу, и то, что грядет, будет совсем великолепно! Вот этот его оптимизм среди серой казенщины управления, наглого взяточничества хозяйственников, глухого, как он считал, равнодушия колхозников к общественному хозяйству и коробил Николая.

Перед правлением стояли два «газика», ЗИЛ с полуприцепом и… лошадь, запряженная в двуколку. Допотопная эта бричка и буланый конек почему-то развеселили Николая, вспомнилось бессмертное: «Железный конь идет на смену крестьянской лошадке…» Да, так оно и получается. Даже здесь, в деревне, лошадь становится редкостью. Неживая масса явно вытесняет живую…

Пока Николай поднимался на крыльцо, пока шел по узкому полутемному коридору в левое крыло, где располагались кабинеты специалистов и председателя, в уме его созрел план разговора с отцом. Столько раз обжегшись на прямых и резких стычках, теперь решил он применить обходной маневр: ничего не требовать, ни на кого не жаловаться, а попросить совета…

Дверь в кабинет была приоткрыта. Судя по голосам, колхозное начальство было почти в полном сборе, и шум стоял — под самый потолок. Николай присел на стул секретарши, вытянув ноги, прислушался. Говорили, как уразумел он, о том, как быть с безнарядными звеньями, можно ли им доверять перерасчет плана после запуска еще двух дождевальных установок, и как быть с оплатой. Отец считал, что расчет делать надо централизованно, здесь, на центральной усадьбе, для всех звеньев одинаково, по единому образцу. Другие — кто соглашался, кто — нет, а кто советовал съездить к директору соседнего совхоза Дмитроченкову, узнать, как там. Кричали, не слушая друг друга, как на базаре. Но вот при заминке разговора раздался спокойный, крепкий голос Георгия Сергеевича Куницына, главного агронома колхоза, отца Кати. Шумок стих, стали слушать его. Он говорил о том, что коли позволили людям самим планировать работу, самим исполнять ее, то надо доверить и разного рода перерасчеты. Доверие должно быть полным, иначе на корню погубим подряд. И дело не только в экономике, надо восстанавливать у людей чувство хозяина. Говорил он спокойно, нормальным голосом, слова подбирались точно, были простыми и ясными, найдены были не на бегу, не с кондачка, не с нахрапа, а основательно, давно, потому и подействовали сразу и однозначно.

— Правильно! — поддержал председатель. — Пусть перерасчет делают сами. Но проверить! И поручим это Георгию Сергеевичу. Нет возражений? Нет. Георгий, проверь!

— Хорошо, проверю, — согласился Куницын.

— Теперь такое дело, — сказал отец и помялся, говорить ему явно не хотелось, но, видно, деваться было некуда. — М-да, тут вот что. С этим самым птичником. Опять волынка. Тут рабочее правление, все свои, секретов нет. На прошлой неделе ушли строители. Мы ездили в контору, в Горячино, разговаривали с товарищем Шахоткиным и с другими, конечно. У них там тоже запарка, сдают свинокомплекс в Котельникове, ремонт школ, больницы и прочее. Мы понимаем их трудности, пошли им навстречу, выделили премию для передовиков и это… отправили некондиционной говядины… немного…

— Нам бы такой некондиционной, — вставила Маникина, главный бухгалтер колхоза. — От себя отрываем, сволочам всяким раздаем!

— Спокойно, Маникина, спокойно, — урезонил ее председатель. — Еще неизвестно, кто кому должен. Мы б тут до сих пор плавали в грязи, если бы не Шахоткин. Про асфальт помолчим, а за дорогу по гроб жизни обязаны. Что, не так? Поехали дальше. Значит, Шахоткин возобновил работы на птичнике, и, как вы знаете, срок сдачи первого яйца — как раз первого июля. А сегодня какое? Двадцать пятое июня. Товарищ Ташкин берет нас за горло, ему надо рапортовать в область, а рапортовать он сможет после предъявления нами квитанции о приемке партии яиц… Тут, понимаете, и смех и грех. Вроде все у нас имеется: стоит птичник — отдельно, ходят куры — отдельно, лежат яйца — тоже отдельно. Все вроде есть, а бабки подбить не можем.

— Куры-то где? — влезла опять Маникина. — Они ж не на птицефабрике, они ж по дворам по нашим ходят.

— Верно, Маникина! Не в бровь, а в глаз! — смеясь сказал председатель. — Куры во дворах, но куры-то наши, колхозные, не дядины. И яйца лежат опять же наши, колхозные. Ну так в чем дело, товарищи? Хозяева мы или индюки задрипанные? Можем мы распорядиться своими курями и своим яйцом?

— Но может быть, за пять дней сдвинется дело у строителей? — осторожно спросил Куницын. — Там вроде бы немного осталось…

— А я вам скажу, — напористо перебил его председатель. — Клеточные батареи смонтированы, освещение смонтировано, вентиляция — тоже. Дело за водопроводом и пометоудалением. Вот тут и задержка. Хочу, чтобы меня правильно поняли… Мы с Митрофаном Христиановичем предлагаем такую штуку. Собрать по дворам с полтыщи яиц, упаковать, как положено, и завтра, прямо после обеда, с ветерком — в Горячино.

— И обратно с ветерком, — вставила Маникина.

— Ну ты и язва! — для виду вспылил председатель. — Не перебивай! Мы с Митрофаном Христиановичем договорились, там примут, но… придется поделиться… премией и мяском.

— Опять?! — воскликнула Маникина. — Ну, Иван Емельянович, это вообще! Раньше мясо возили, а теперь еще сверху — конвертик!

— А ты хочешь, чтоб в Камышинке люди жили?! — заорал председатель. — Или тебе цлевать?! Заткнись! Не твои деньги — колхозные! И я перед людьми отчитаюсь! Не для себя! И не лезь!

— Иван Емельянович, ты успокойся, не горячись, — заговорил Куницын. — Евдокия Васильевна тоже ведь о колхозе печется, на ней финансы, дисциплина. За это отвечает. Я думаю, сейчас тот самый случай, когда можно и нужно проявить твердость. Да, твердость. Сказать Ташкину, что никаких липовых рапортов давать не будем, пусть либо помогает, либо докладывает в областной комитет так, как есть на самом деле.

— Правильно! — поддержала Маникина. — Они ж нагло вымогают, а мы у них на поводу. Иван Емельянович, голубчик, мы ж не тебя обвиняем, ты чист как стеклышко — тем паразитам пора дать по морде. Ну сколь можно измываться над колхозом, тянуть с нас? Сколько можно!

— А Ташкину лишь бы отрапортовать, — сказал Куницын. — Отрапортовал и с плеч долой! Такой стиль. А мы соответственно работаем — абы как. Вот и получается хреновина.

Тут заговорили другие члены правления, до того сидевшие молча. И получалось, что всем, кроме председателя, хочется проявить твердость, а он один такой нерешительный. В конце концов он сдался, сказал примирительно:

— Ладно, попробуем отбрыкаться… Еще какие дела?

— С наукой седни вышла сцепка, — раздался, к удивлению Николая, голос Пролыгина. Где он там сидел, в каком углу? — Пришлось отключить ихнюю тарабайку или как там, «самовар». У меня насосы на поливе не тянули, струи нет.

— Почему не тянули насосы? — быстро перебил председатель.

— Так две ж установки добавили! — вдруг закричал Пролыгин. — Это, считай, еще четыре насоса, а трансформатор у меня чё, резиновый? — И голос откуда-то взялся, тугой, настырный, неприятный.

— Ну, ну, не ори. Тоже мне оратор, чуть чего — на горло. Вот учись у Георгия Сергеевича: ясно, четко и без горла. А то сам ору да вы еще будете орать — не колхоз, а горлодер, ей-богу! Продолжай, Герман.

Пролыгин, откашлявшись, продолжал:

— Я, как и договорились, на водозабор сплавал, уровни промерил, ну и с удочкой малость посидел, а ваш ученый меня к берегу отбуксовал, шумел и вообще грозился, оскорблял.

— Оскорблял?! — поразился председатель.

— Ну, личность мою оскорблял.

— А ты такой робкий, дал себя оскорблять?

— Так он же личность, а я ему говорю — ответишь.

— Но не подрались?

— Не, этого не было. Личность — да, а этого — нет. Я б не допустил.

— Ну и то слава богу, — рассмеялся председатель. — Горло дерите от пуза, но руки — нет! Руки, Герман, не распускай.

— Да я же Христом-богом клянусь! Рук не было! Но вы и своему скажите, чтоб тоже.

— А ты мне поручений не давай. Сам и скажи! Ты отвечаешь за электричество, ты и командуй.

— Так он же к вам придет! Чтоб мне охренеть!

— Охреневать не надо, а придет, так найду что сказать, без твоих советов.

Николай встал, толкнул дверь и вошел в кабинет. Все на миг оторопели, потом рассмеялись. Засмеялся и Николай.

— Легок, легок на помине! — сквозь смех повторил отец. — Легок!

— Легкого принесла нелегкая, — сказал Николай, усаживаясь на свободный стул поближе к выходу.

— Это уж точно! — опять расхохотался отец.

Николай окинул быстрым взглядом собравшихся — все это были специалисты колхоза: агроном, зоотехник, бухгалтер, экономист, механик, электрик… Георгий Сергеевич по виду был моложе всех. Остальные, в том числе и отец, казались в табачном дыму какими-то пожухлыми, сморщенными, задубелыми. Конечно, и Георгия Сергеевича не украсили прошедшие годы, все-таки многолетняя работа агрономом в глубинке дает о себе знать, и богатыря скукожит, но сохранился на его лице какой-то ясный, светлый знак, наверное, как теперь мог предположить Николай, знак интеллигентности. Был он добр, спокоен, внимателен к людям, не кичился ни положением, ни знаниями, ни опытом, умел ладить со всеми, обходить острые углы, мог рассудить любой спор, примирить, надти умное, справедливое слово. Да и уронжаи нем пошли вверх, колхоз выбрался из долговой ямы, в которой сидел десятки лет.

— Ну что, наука, какие претензии имеешь к колхозу «Утро Сибири»? — спросил отец, перебирая, как четки, ожерелье из скрепок. — По глазам вижу, имеешь.

— Имею! — сказал Николай, забыв разом, что собирался разводить дипломатию. — Имею претензии. Скажите, пожалуйста, товарищ председатель, было обещание колхоза «Утро Сибири» снабжать опытную установку электроэнергией? Было или нет?

— Было, было, — недовольно проворчал отец, взглянув на Пролыгина, тот усмешливо косился в угол. — Тут так. Сегодня подключили еще пару брызгалок, а насосы — тпру! — не тянут, вот тебя и отключили. Но это эпизод. В будущем, думаю, сговоритесь с Пролыгиным. Верно, Герман?

Пролыгин неопределенно пожал плечами, дескать, как знать.

— Значит, все, — подвел итог отец. — По домам!

— Я день потерял, гонялся за ним, установка не работала, — начал было Николай, но отец хмуро перебил:

— Все, Николай, люди еще не евши, устали. А насчет энергии я тебя сразу предупреждал и теперь при всех предупреждаю: в первую очередь энергию — на колхозные дела. В первую! А во вторую — твоей науке. Во вторую! Так что если насосы на поливе не тянут, как докладывает наш главный электрик товарищ Пролыгин, — отец рубанул рукой в его сторону, и Пролыгин, довольный, ощерился, — значит, все остальное, кроме насосов, к едреной фене! Энергию только насосам! Почему так? Потому что наиглавнейшая наша задача — не опыты на небе, а хлеб на земле. Хлеб, молоко, яйцо и мясо народу. Вот так, дорогой мой кандидат в кандидаты. Ясно? Или еще популярнее? А то вы там, в городах, отучились понимать такие простые вещи, откуда, скажем, булка берется или раз любимый «геркулес».

Николай слушал нравоучительную тираду отца, скривив губы и нетерпеливо порываясь вставить слово, но отец удерживал его, предупреждающе вскидывая палец. Мужики помалкивали, с любопытством ожидая, чем кончится этот разговор между отцом и сыном. Пролыгин поглядывал с нескрываемым торжеством. Георгий Сергеевич сидел в грустной задумчивости, разглядывая руки — они у него были черные, мозолистые, в порезах и шрамах, не только карандаш и бумагу знают, но и плотницкую, крестьянскую работу.

— Напрасно упрекаешь, отец, — заводясь, начал Николай. — С малых лет ходил с тобой в поле. Не о том говорим. Если хочешь, я тебе про науку, про роль ее в твоей, вообще в нашей жизни такую речугу толкану — все твои навозно- кукурузные проблемы смехотворными покажутся.

— Ну ладно, — раздраженно перебил отец, — мы торчим в земле, в грязи, а ты летаешь в небесах. Но пока что от твоей науки никакого навара, а мы должны кормить живых людей, сейчас, сегодня и завтра.

Он враз поднялся, рывками заправил рубаху под ремень, выпрямился — тощий, жилистый, подтянутый. Лицо, шея, руки казались черными в сумерках кабинета, на скулах гуляли желваки, глаза глядели зло, исподлобья. Прошел, не глядя на Николая, вышел из кабинета. Сподвижники пошли вслед за ним молчаливой усталой ватагой. Николай, разгоряченный разговором и еще неостывший, готов был продолжать спор хоть с целым миром. Его возмущало ретроградство отца, его деспотизм, грубость, отсталость, тупость — каких только эпитетов он не подобрал, пока они дошли до крыльца.

На крыльце отец вдруг вскинул руки, потянулся с блаженной улыбкой.

— Эх-ма! Благодать-то какая. А мы — в кабинетах торчим! Георгий Сергеевич у нас самый хитрый, — отец обнял Куницына за плечи, притиснул, — самый умный. С восходом — в поле и — с приветом! Во как надо! А мы плешь друг другу точим, уже облезли все, как старые коты. Маникина — не в счет.

— Уже и вообще не в счет?! — для виду возмутилась Маникина. Она была низенькая, кругленькая, живот арбузиком, ножки палками, лицо красное, глазки узенькие, темненькие, не поймешь какие.

— Не в счет, Дуся, потому что про котов говорю, — рассмеялся отец и подмигнул Николаю. — Ну, пошли?

Отец пожал всем крепко руки, Маиикину обнял, поцеловал в лоб. Та треснула его между лопаток. Куницын на прощание предложил подумать насчет поочередной работы насосов и «самовара», по графику. Отец отмахнулся:

— Пусть с Пролыгиным разбираются. Но чтоб птичник и насосы не отключать! — пригрозил он Пролыгину. — Ни при каких условиях!

— Но сегодня-то на ночь пусть включит. Небо-то какое! — опять вскипел Николай.

— Герман, как? Включим? — прокричал отец.

— На ночь? — Пролыгин, морщась, почесал в затылке. — Недополив получится…

— Ладно, включим! — решил отец и приказал: — Прямо сейчас поезжай и включи. И до утра не выключай, пусть наука опыты ставит.

Вспомнив о чем-то, он придержал секретаря парткома Палькина Митрофана Христиановича, отвел в сторону, заговорил, понизив голос. Куницын, шедший рядом с Николаем, спросил:

— Ну как помощница? Справляется?

— Да, прекрасно! Очень толковая девушка, — ответил Николай и сам почувствовал неестественность в ответе. Был тут какой-то перебор в интонации.

Георгий Сергеевич пытливо посмотрел на него сбоку, сказал с улыбкой:

— Ока хорошая, только немного избалованная. С ней надо построже, поофициальнее. Пусть почувствует ответственность, это ведь работа. Верно?

— Конечно, — опять слишком поспешно согласился Николай.

— Вообще-то она довольна…

— Ну а почему бы и нет? Я ее не обижаю…

Куницын снова достал его глазами.

— Да, пожалуйста, Коля, не обижай. И другим не давай обижать. Она у меня одна…

Он крепко пожал Николаю руку и повернул в свой край деревни. Николая догнал отец, сгреб за плечо. Николай шел рядом и думал о том, каким странным, порой вертким и беспринципным бывает отец. А порой — кремень, упрямый и крутой, как деспот. Все уживалось в нем: и доброта, и черствость, и покладистость, и твердость, и текучесть, и даже жестокость. Однажды, это было, когда Николай учился еще в седьмом классе, отец не дал колхозную машину свезти Чиликина в больницу после тяжелого отравления политурой. Чиликин не умер, бабки спасли, отходили травами и заговором. Всю деревню тогда возмутила бессердечность председателя, даже мать крепко поругалась с ним (у нее билась в пьяной истерике, рыдала Чиликина), но отец даже ухом не повел, будто все это его не касалось. Значит, мог быть и таким… Как ни убеждал себя Николай в своей правоте, как ни старался подняться над «простой», земной жизнью, которой жил отец, как ни уговаривал себя быть выше отцовских придирок (главное — опыты!), а в душе чувствовал, что суть их давнего спора вовсе не в том, что для одного главное — хлеб, продукты, земля, а для другого — опыты, диссертация, наука. Дело было в чем-то другом, а в чем — Николай не знал. Ему казалось, что прав он — с той недосягаемой для отца высоты, на которую успел подняться за эти годы. А в том, что поднялся, а отец где-то внизу, — сомнений у него не было. Но что-то все же мешало этой уверенности, нет-нет да и покусывало, покалывало — мимолетное, вроде бы маленькое, остренькое…


предыдущая глава | Заброшенный полигон | cледующая глава