home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3

Никаких особых торжеств старики не устраивали. Да и не любил дедуля всю эту праздничную торжественную мишуру, не любил пышных речей — дорожил каждым часом. Потому отказался от официальных чествований, согласился лишь на домашний пирог и небольшое застолье из самых близких людей.

К праздничному столу собрались четыре поколения: сам юбиляр Дмитрий Никифорович Оксиюк с женой Калерией Ильиничной, их сын Федор Дмитриевич Оксиюк с женой Ольгой Сергеевной, их дети — Анна и Петр, пришедшие со своими детьми — Димкой и Аленой. Была здесь и жена Петра Нина Викторовна, врач-терапевт, страдающая гипертонией и всегда недовольная жизнью. Из неродственников позвали только соседей по даче — Виктора Евгеньевича Мищерина и его жену Маргариту Трофимовну.

Когда Николай появился у стариков с магнитофоном и букетом цветов, вся честная комцания уже рассаживалась за столом. Аня многозначительно взглянула на часы — Николай подмигнул ей, дескать, все в порядке, не волнуйся. Он установил магнитофон на приставной столик возле старого дерматинового дивана, обнял сидящего за столом Дмитрия Никифоровича, чмокнул в щеку Калерию Ильиничну и, с торжественным видом вручив ей тюльпаны, уселся рядом с Аней.

Димка сложил руки подзорной трубой и, наведя на Николая, сказал в тишине перед первым тостом:

— А у папы ухо красное.

Дмитрий Никифорович, в новой клетчатой ковбойке, тоже сложил руки трубой и, наведя на Димку, прокричал, как матрос, заметивший с мачты землю:

— Братцы! А у Димки глаза разные!

Димка растерянно закрутил глазами, соображая, что сие значит.

— Один — левый, другой — правый, — подсказал Николай, чувствуя, как запылало почему-то левое ухо.

— Нет, — возразил Оксиюк-младший, — один — папин, другой — мамин.

У Николая горели уже оба уха, но притронуться к ним, проверить, с чего это взбрело Димке, что одно из них красное, он не решался: если там осталась Ларисина помада, то шустрый Димка обязательно объявит и об этом…

По знаку юбиляра открыли две бутылки шампанского, быстро наполнили фужеры цветного стекла, и Оксиюк-младший, грузно поднявшись, начал тост:

— Дорогой дедуля! И ты, молоденькая наша бабушка!

— Прабабушка, — поправила Калерия Ильинична с застенчивой улыбкой.

— Нет, бабуля! — выкрикнул Димка.

— Правильно! — поддержала Аня. — Бабуля!

— Минуточку внимания! — призвал всех к порядку Оксиюк-младший. — Никаких прадедушек, никаких прабабушек! Давайте выпьем за двух молодых людей. И — ни слова о юбилее! Да, да, недавно я прочитал одну рукописную книгу, перевод с английского. Некая мадам, врач по профессии, убеждает читающую публику, что можно дожить до ста восьмидесяти и даже до семисот! Все очень просто — надо, прежде всего, не отмечать дни рождения. Вообще не замечать время, не делать никаких зарубок — ни лет, ни месяцев, ни дней! Этак паришь в счастливом эфире, созерцаешь окружающий мир и — без всяких эмоций! Долой эмоции и время! Да здравствуют наши молодые! Горько!

Дедуля поморщился, Калерия Ильинична всплеснула руками, растерянно посмотрела на дедулю и сама, приподнявшись, поцеловала его в щеку. Дедуля чокнулся с ней бокалом шампанского, выпил залпом и принялся за еду. Торжественная часть на этом кончилась, заговорили кто о чем.

— В чем это у тебя ухо? — тихо спросила Аня, придвинувшись вплотную к Николаю.

— В вакуумной мастике, — не моргнув глазом, сказал Николай. — Был в институте, помогал Жоре Сазыкину, кое-как нашли течь, вот и измазался.

Аня подала ему салфетку.

— А разве мастика красная?

— Всех цветов бывает…

Николай вытер на всякий случай оба уха и, скомкав салфетку, положил на краешек стола. Аня тотчас взяла ее и зажала в кулачке.

— Как это ни печально, увеличение продолжительности жизни тормозит прогресс общества, — сказал дедуля, наливая себе еще шампанского. — Старикам свойственна инертность, стремление к стабильности, а более частая смена поколений обеспечивает более эффективное обновление, следовательно — прогресс. Счастье, думаю, где-то посерединке, во всяком случае — в умеренности.

Мищерин, сидевший молча, со вздернутым плечом, перекособочился на другое плечо и, подняв фужер, к которому еще не притрагивался, сказал:

— А моя внучка, Валетка, определила счастье так: это — переносить котят через дорогу, по которой мчится транспорт. Извините за сравнение, но это относится ко всем нам. В этом и есть истинное счастье, остальное — суета сует и томление духа. Тут, сами понимаете, скрыта определенная возможность для неплохого тоста, но я боюсь обидеть весьма солидных людей и потому ограничусь пожеланием здоровья и процветания Дмитрию Никифоровичу и Калерии Ильиничне, а также всем тем, кого они перенесли в свое время через дорогу.

Он чуть пригубил шампанского и отставил фужер с видом, красноречиво говорившим о том, как он не выносит спиртное. Дедуля же, наоборот, выпил с большим удовольствием и потянулся было за добавкой, но Калерия Ильинична шлепнула его по руке, и все засмеялись. Засмеялся й сам дедуля, моложаво блестя вставными великолепными зубами.

— Вы не должны слишком хвалить меня сегодня, а то умру от радости, — сказал он. — Да, да, истории известны такие случаи. Не верите? Извольте. Софокл умер от радости. Папа римской католической церкви, кажется, Лев Десятый — тоже. Я не Софокл и не папа римский, но тоже папа, даже в кубе, а потому ничто «папское» мне не чуждо.

— Браво! — воскликнул Оксиюк-младший.

— Я рад, действительно рад, друзья мои. — Дмитрий Никифорович чуть склонился к Калерии Ильиничне, положил руку ей на плечо. — Помнишь, Лерочка? «И если глупость, даже достигнув того, чего она жаждала, все же никогда не считает, что приобрела достаточно, то мудрость всегда удовлетворена тем, что есть, и никогда не досадует на себя». Помнишь?

Калерия Ильинична, склонив свою изящную седую голову и растроганно улыбаясь, похлопала по лежащей на ее плече руке мужа — конечно, она помнит все, что связано с этой латинской премудростью.

Угощений было много, стол буквально ломился от блюд, но все было простое, без особых ухищрений: селедка с луком, красные помидоры, соленые огурчики, пироги с капустой, грибы соленые и грибы маринованные, брусника с яблоками, колбаса двух сортов, рыбные консервы, икра кабачковая болгарская и болгарские же маринованные помидоры, языки говяжьи на нескольких тарелках. Стояли и разные приправы — горчица, перец, хлеб и чисто сибирское изобретение: красный перец с чесноком и помидорами, пропущенными через мясорубку, — так называемый горлодер.

Оксиюк-младший успевал и есть и говорить, он увлеченно разглагольствовал о прогрессе, детях, преемственности и прочих животрепещущих материях. Есть ли в природе нечто, что обязывает человека быть нравственным или безнравственным? Почему, откуда люди взяли, что быть добрым хорошо, а злым плохо?

И дорастет ли человечество, успеет ли дорасти до швейцеровского благоговения перед жизнью…

— Развитие человечества идет, увы, зигзагообразно, со страшной раскачкой, — говорил он. — Страны, режимы заносит, волны террора захлестывают то один народ, то другой. Обратной связью, возвращающей системы в равновесие, является человеческая кровь. Да, да, кровь! И так продолжается целую вечность! А уже давно пора бы научиться хомо сапиенсу как-то по-другому успокаивать страсти. Коллективным разумом, стремлением ко всеобщему добру…

— Вы считаете, что человек предрасположен к добру? — перебил Николай.

— А ты как считаешь? К злу? — удивился Оксиюк-младший.

— «Природа знать не знает о былом, ей чужды наши призрачные годы», а также — доброта, справедливость, мораль. Природа знает лишь целесообразность и стремление к полной свободе. В этом смысл существования материи вообще и человечества в частности, — выпалил единым духом Николай. Аня пнула его под столом, и довольно больно.

— А ты, Коля, анархист, натуранархист, — уточнил Оксиюк-младший. — Значит, по-твоему, смысл существования человеческого рода в свободе, в жизни без морали, без добродетелей?

— Это в пределе. Когда сознательность достигнет предела.

— Странная философия… Вспомните сенсационную находку кроманьонца без руки. Причем руку он потерял в молодости и прожил после этого еще достаточно долго — об этом свидетельствует заизвестковавшийся конец локтевой кости. Следовательно, долгие годы о нем заботились соплеменники! Доброта в человеке заложена изначально, доброты больше, чем злобы. Никаких сомнений быть не может!

— Но почему же люди без конца воюют и вот уже готовы вообще уничтожить себя? — спросил Николай. Его раздражала манера тестя говорить все время как бы с трибуны, на публику, и хотя понимал, что не потянет сейчас в споре с ним, но изворачивался, искал любую зацепку, чтобы не остаться в долгу, показать, что и он не лыком шит.

— Хо! — воскликнул Оксиюк-младший и раскатисто рассмеялся. Круглое лицо его было красно, глаза сквозь пенсне совсем не были видны, седые волосы ежиком, как у дедули, торчали боевито, по-молодежному. — Я достаточно умен, чтобы понять, что недостаточно умен для ответа на твой вопрос.

Николай покраснел: тесть намерен загнать его в лузу и не стесняется в выражениях! Оксиюк-младший, казалось, совсем не был озабочен, как и на кого действуют его слова, он чувствовал себя в центре внимания, и этого ему было вполне достаточно.

— Впрочем, могу ответить словами Канта. Надеюсь, это подходящий ум для твоего вопроса. Попробую вспомнить дословно, если ошибусь, прошу простить и поправить. «Что касается системы, которая проклинала бы всех, — так, кажется, писал Кант в трактате „Конец всего сущего“, — то она невозможна, поскольку тогда остается непонятным, зачем вообще были созданы люди. Мысль об уничтожении всех указывала бы на явный просчет высшей мудрости: будучи недовольна своим творением, она не нашла никакого иного средства его улучшить, кроме как разрушить его». Вот так!

Кривовато усмехаясь, Николай почесал в затылке.

— Утверждение Канта неубедительно.

Оксиюк-младший, собравшийся было продолжить свой восторженный монолог, вдруг как бы споткнулся обо что-то, рот его открылся, глаза выпучились, он весь затрясся от хохота. Подпрыгивали даже стекла на его носу. Сквозь смех он то и дело повторял, захлебываясь словами: «Канта… неубедительно… Канта неубедительно… Канта! Неубеди…» Николай не намерен был пасовать, хотя Аня больно щипала его под столом.

— Почему же, дорогой мой, неубедительно? — спросил Оксиюк-младший, разглядывая Николая как некое диво, неизвестно откуда взявшееся. — Как это у тебя язык повернулся сказать такое?

Николай решительно отвел Анину руку.

— Утверждение Канта неубедительно, я считаю, потому, что вторая половина его рассуждения, где он говорит, что, дескать, тогда непонятно, зачем вообще были созданы люди, — вот это самое «зачем» не является серьезным основанием. А низачем! Люди созданы были низачем! Тогда и все рассуждение Канта летит.

— Следовательно, по-твоему, получается, что система, которая проклинала бы всех, возможна?!

— Разумеется! В природе это в порядке вещей. Цикл — созидание, цикл — разрушение…

— Вот как! — воскликнул Оксиюк-младший.

— А вы знаете, что такое сингулярность?

— Откуда ж мне знать ваши специфические научные термины, — чуть снисходительно сказал Оксиюк-младший. Он сидел, откинувшись на стуле, лицо его как-то затвердело, глаза округлились, шея напряглась.

— Ну это не совсем специфический термин, но несомненно научный. И вам, профессору, следовало бы его знать, — со смехом сказал Николай.

— Хо-хо-хо, — рассмеялся и Оксиюк-младший, однако глядел уже не с прежним превосходством, а чуть затравленно.

Дедуля ехидно посмеивался, с интересом наблюдая за поединком. Симпатии его, судя по искрящимся глазам, были на стороне Николая — каждую его реплику дедуля сопровождал одобрительным восклицанием. Николай тихо ликовал.

— Хотите, я вам объясню, что такое сингулярность? — спросил он, улыбаясь дедуле.

— Нуте-с, нуте-с, — согласился Оксиюк-младший, — сделай милость, просвети темного профессора.

— Сингулярность — это когда ничего нет и все есть. Вечность и мгновение — одно и то же! Энергия, пространство, вещество, время — все теряет смысл. Все как бы существует и не существует одновременно. Упругое ничто! Точка и бездна. Все возможно и ничего не происходит. Никаких законов, полная свобода! Вот что такое сингулярность.

— И такой абсурд возможен в натуре? — поразился Оксиюк-младший, обращаясь к Мищерину. — Виктор, это что, последний визг вашей науки?

Дедуля захохотал, а Мищерин сморщился, покрутил носом, пробормотал что- то нечленораздельное.

— Не надо понимать это буквально! — не выдержал дедуля. — Сингулярность — выдумка математиков, так им удобнее описывать коллапс.

— Кванты, спин, нейтрино — тоже считались выдумкой математиков, пока американцы в сорок пятом не шарахнули в Аламогордо плутониевого «Толстяка», — горячо возразил Николай.

Дедуля насупился, помрачнел. Все притихли, ждали, что скажет.

— С твоих позиций легко призвать к погрому науки, — сердито сказал он. — Дескать, умники, за что бы ни взялись, обязательно у них получается то бомба, то пушка, то гиперболоид. Опасная позиция! Наука полезна человечеству прежде всего тем, что создает могучий технический потенциал, который сметает отсталые режимы, гуманизирует все человеческое общество. Объединяет людей. Потому-то я и служу науке. Если бы не было у науки этой стороны, я бы и секунды не работал в ней.

— Да кто же будет спорить, Дмитрий Никифорович! — воскликнул Николай. — Разве я против?

— Ты не против, но и не за, — сурово сказал дедуля. — Ты еще промежду. С некоторых пор ты стал смотреть на науку не как на цель, а как на средство. Ничего, ничего, — успокоил он Калерию Ильиничну, смотревшую на него с неодобрением. — Лучше свой, домашний веник, чем чужой хлыст. Верно, Коля?

Николай сконфуженно опустил голову, покивал в знак согласия.

— А чтоб не было сомнений, — дедуля привстал из-за стола и протянул Николаю свою широкую сильную руку, — держи!

Они пожали друг другу руки — инцидент был исчерпан. Под чай Аня включила магнитофон, и финал торжественного обеда прошел с хохотом — на двух пленках были записаны выступления Михаила Жванецкого и Геннадия Хазанова, то, что не звучало со сцены.

Перед уходом Мищерин отвел Николая в сторону и сказал:

— Заскочите в лабораторию, захватите кислородные маски, не забудьте. Хорошо?

Николай пообещал, и Мищерин ушел. Его жена Маргарита Трофимовна задержалась — вместе с другими женщинами пошла от грядки к грядке, вдоль цветочных клумб, делиться опытом садовода. Николай взял какую-то книгу, спрятался было в беседку, но как ни старался, а текст не шел, смысл слов ускользал. Димка крутился возле деда — опять понавезли мальчишке гору игрушек, и теперь Димка требовал, чтобы дед помог ему справиться с шагающим экскаватором.

Промаявшись час, Николай понял, что не сможет больше находиться здесь, а должен немедленно ехать в Камышинку.

— Хочешь уехать?! — поразилась Аня, когда он сказал ей об этом.

— Не сердись, Анюта, надо, — сказал, стараясь выдержать ее пронзительный взгляд. — Испытания…

— Ну что ж, езжай, — холодно кивнула Аня и, круто повернувшись, пошла в дом.

Николай догнал ее, хотел было обнять, но Аня отшатнулась.

— Нет уж, давай не будем!

Он поднялся к дедуле проститься. Дедуля работал, обложенный книгами, не удивился, хлопнул по плечу:

— Правильно, валяй!

Не стали его задерживать и женщины — для них слово «надо» было законом. И лишь Димка вдруг повис на его шее и разревелся в голос — пришлось вмешиваться бабуле: отцепила мальчонку, пообещала пирожное — Димка утешился, отстал. Путь был открыт, и Николай поехал со смешанным чувством вины, горечи, сожаления, но и — свободы.


«НЕПОМНЯЩІЙ РОДСТВА | Заброшенный полигон | cледующая глава