home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3

Два года назад, в первый, блаженный месяц аспирантуры, когда казалось, что впереди уйма времени и можно спокойно посидеть над литературой, повитать мыслями и вообще покейфовать, руководитель темы Виктор Евгеньевич Мищерин вернул его на грешную землю убийственно точным расчетом, на листочке из блокнота четырьмя пунктами распял, как на кресте: лабораторная модель — полгода, лабораторные испытания — полгода, опытный образец — полгода, полевые испытания — полгода. «Самое главное, — поучал Мищерин, — сразу же вогнать себя в задачу…»

Вгонять себя в задачу было не просто, но необходимо, и Николай научился. Сначала это было очень трудно, как бывает трудно заставить себя бегать по утрам, потом стало проще: небольшое усилие и — настроился на ту работу, которая сейчас важнее всего. Потом стал таким же способом расправляться вообще с любыми, не только научными, но и житейскими задачами. И вот сейчас, после сумбурного и нервного разговора с отцом, лежал на раскладушке в комнате Олега и обдумывал ситуацию, возникшую из-за «самовара».

Ему мешали всплески эмоций, острые уколы самолюбия от резких отцовских слов; он был уязвлен и тем, что Аня отобрала машину, по сути, на виду у всей деревни, потому что бабка, страдавшая недержанием секретов, тотчас поделилась со своими скамеечными подружками, а те, уж будьте спокойны, донесли новость до каждого дома. Тревожно было за Катю: как повернутся их отношения после испытаний, сумеет ли он забыть ее, если она первая порвет с ним? С трудом глушил он все эти важные, но в данный момент мешающие сосредоточиться чувства и возвращал себя в главную задачу: как быстрее закончить испытания установки. И получалось так: первое — любым способом обеспечить «самовар» энергией; второе — уговорить Олега и Катю подежурить с ним еще каких-то две-три недели; третье — организовать демонтаж и вывозку «самовара» в город. Наибольшая трудность, как он предполагал, будет с энергией. Отец строго-настрого запретил Пролыгину включать «самоварную» линию, пока не пройдет засушливая полоса и пока не пустят на полную мощность птичник. Слабенькие трансформаторы на подстанции не «тянули», поэтому и приходилось маневрировать — отключать то насосы, то освещение поселка, то «самовар». Выход заключался в том, чтобы на время вывести из строя какую-нибудь нагрузку, то есть… птичник! Наименьшее зло…Но как?

Он поднялся с раскладушки, надел штаны, натянул цветную майку, вышел на кухню. У окна Олег сутулился над книгой. Поднял и тотчас отвел глаза. Бабка гремела ведрами во дворе — вечные заботы о пропитании «братьев наших меньших». Николай остановился у стола — собирался поговорить с Олегом об одном, но ускользающие глаза брата толкнули его на другое…

— Слушай-ка, брательник, ты что это не глядишь на меня? — спросил он, опершись на край стола и не спуская цепкого взгляда с Олега.

— Почему не гляжу? — вяло откликнулся Олег. — Гляжу.

— Нет, не глядишь. Бабка сказала, что это ты вызвал Аньку. Так?

— Ну так. Ну и что? — не поднимая глаз от книги, сказал Олег.

— А тебе не кажется, что это не по-братски — нафискалил и глазки в пол. А? За это по шее полагается.

— Ну бей, — равнодушно сказал Олег.

— Надо бы, но у меня к тебе другое дело. Раз провинился, должен исправляться. Надо срочно кончать испытания. Поможешь?

— Не, — покачал головой Олег.

— Почему?

— Не хочу.

— Просто так или из принципиальных соображений?

— Я согласен с отцом. Поля и птичник — важнее. А твой «самовар» подождет.

— Умник! Ты же восторгался «самоваром»! Плясал вокруг него!

— Не плясал, не ври. На вредность проверял — это было.

— Проверял, а потом — растрепался. Опять нафискалил!

— Нет, не фискалил, а сказал, чтоб люди знали.

— А какое имеешь право? Тебя кто уполномочил?

— А ты? У тебя какое право травить нашу живность?

Николая передернуло.

— Хо! Тебя не спросил! Ты что тут, милиционером?

— Я здесь живу!

— А я? Я уже здесь не живу? Это дом не мой — только твой?! Поля, леса, болото — все твое? Не мое?

— Не кричи на меня, иначе просто уйду.

Олег отложил книгу, это были рассказы Чехова, встал и впервые за весь разговор посмотрел Николаю прямо в глаза.

— И прошу тебя, Коля, не трогай больше Катю.

— И Катю не трогай! И Катя твоя?!

— Да, моя. Я ее люблю.

— А она тебя?

— Полюбит.

— Ты так уверен?

— Да, уверен.

— Она поступает в институт, скоро ты ее не увидишь! — прокричал Николай. — Она будет физиком, как и я! И никогда не вернется в это болото.

— Да? — с вызовом спросил Олег.

— Да! — выкрикнул Николай.

Олег снял со спинки стула сумочку — ту, бежевую, подаренную Николаем Кате — и протянул Николаю.

— Вот, возьми, Катя вернула вчера вечером, забыл тебе сказать.

Николай вырвал сумочку, отшвырнул. Он надвигался на брата со стиснутыми кулаками. Олег отступал к двери, держа руки перед грудью, ладошками вместе.

— Ты! Тихоня! Зануда вежливенькая! — орал Николай, размахивая кулаками. — Про любовь толкует. А знаешь, что такое любить?! Я ее люблю! Я! Понял! А ты? Кур золотушных разводи! Поросят! В навозе своем!

Пятясь, Олег запнулся о порог, повалился, ударился плечом об косяк, упал на руку. Из рассеченной ладони потекла кровь. Чертыхнувшись, Николай проскочил на крыльцо, в густой полуденный зной, на самый солнцепек, и — через двор — в обожженно-обморочную тишину деревенской улицы.

Не замечая изнуряющей духоты, он быстро направился к дому Кати. Шаги его были упруги и легки, он все еще кипел от возмущения. Олег вызывал в нем сложное чувство. Вот как, оказывается, может все поворачиваться в жизни! Как сложно, вычурно, дико!

Распаляя себя, он все убыстрял и убыстрял шаги, пока не перешел на бег. Сзади раздался шум нагоняющей машины, он обернулся — самосвал, голубоносый ЗИЛ. Николай вскинул руку. Машина со скрежетом затормозила, из кабины высунулся черный от пыли и солнца Петька Клюнин. Николай забрался в кабину. Вся задняя стенка и потолок были оклеены полуголыми красотками — рекламными картинками от импортных колготок. Петька был до пояса гол, грязная рубашка комом лежала на сиденье. Магнитофон, привязанный к приборной панели, исторгал во всю мощь нечто невнятное, лающее, заезженное. Николай нажал клавишу — какофония прекратилась.

— Слушай, Петро, подбрось до болота, — попросил Николай.

— Комаров гонять? — осклабился Петька. От него пахнуло вином.

— Ага. Вот так надо!

— А трёху дашь?

— Дам.

Петька без лишних слов тронулся было с места, намереваясь развернуться на узкой дороге, но Николай остановил его маневр.

— Нет, нет, сначала — за Катей.

— О! — Петька присвистнул. — С бабой?! Тогда дороже. Две трёхи.

— Ладно, уговорил.

— Денежки вперед!

Николай вынул бумажник, достал деньги, сунул под ремешок магнитофона. Петька подмигнул и, давнув на газ, понесся вперед, к дому, где жила Катя. В кузове громыхали какие-то ящики, шкивы, патрубки, лопаты. Возле ее дома он лихо тормознул, развернулся, настойчиво посигналил. Катя выглянула в окно — Николай помахал ей из кабины, выпрыгнул на землю. Он думал, что она тотчас выйдет, но она почему-то не торопилась. Пришлось ему пойти за ней…

Они чуть не столкнулись в полутемных и тесных сенях. Он обнял ее, кроху, глядевшую скорбными темными глазищами, испуганную, робкую, милую, желанную. Но Катя вывернулась, упрямо отвела его руки и не позволила поцеловать себя.

— Катюша, ты что? Что это с тобой?

— Ничего… скоро папа придет; а у меня ничего не готово… Ты извини, Коля…

— Олег отказался помогать на полигоне, — пожаловался он с искренней обидой. — По-моему, это предательство с его стороны. Осталось каких-то два десятка замеров… Катюша, надеюсь, ты-то не бросишь… науку в трудную минуту?

Катя молчала, опустив голову.

— Что произошло, Катя? — спросил он.

— А ты не догадываешься?

— Из-за Ани? Напрасно…

Катя молчала. Наверное, надо было сказать еще что-то, очень важное, но слов нужных, тех, единственных, не находилось, и Николай повторил:

— Напрасно, Катя.

— Может быть. Но не могу, Коля, не могу, — сказала она с мукой в голосе и отвернулась.

С улицы донеслись сигналы самосвала. Катя посмотрела недоуменно, виновато, в глазах ее стояли слезы.

— Тебя? — спросила она.

— Да. Поможешь? Всего-то неделю, Катя…

Она кивнула. Он обнял ее, принялся целовать. Она тихо засмеялась, губы ее оживали.

— Иду сейчас, — сказала шепотом.

Он вышел на улицу. Петька уже развернулся и стоял возле калитки. Плечи его блестели от пота, шалые глаза глядели тупо, смурно, сигарета в крупных оскаленных зубах торчала, как на плакате «Двести сигарет убивают лошадь…»

— Подождем немного, — сказал Николай.

Петька показал на часы:

— Лавочку прикроют.

— Обернешься.

— А может, сгоняю? Пока барышня наводит глянец…

— Успеешь.

Петька зевнул, лениво поскреб грудь.

— Парит. Не иначе гроза будет. О! Погромыхивает. Точно, гроза будет.

Николай обливался потом, в висках стучало. Грозы, обходившие Камышинку стороной, похоже, придвинулись вплотную. Над лесом набухала иссиня-черная туча. Воздух был неподвижен, тяжел. Давило. И даже пыль от проезжающих машин, казалось, не в силах была вздыматься над иссушенной землей.

Катя вышла в платьице с крылышками и босоножках. В одной руке сумка с продуктами, на другой — синенький легкий плащик. Волосы подобраны косынкой — по правилам техники безопасности. Николай помог сесть в кабину, следом забрался сам. Петька рванул с места в карьер. Но только разогнался, на дорогу выскочил — руки в стороны, глаза дикие — Олег. Петька ударил по тормозам — машину занесло, Олега окутало пылью. И тотчас его голова показалась возле кабины, с боку, где сидел Николай. Распахнулась дверца — Олег потянулся к Кате:

— Вылазь!

Катя отпрянула, Николай крикнул Петьке:

— Жарь!

— Стой! — заорал Олег и вскочил на подножку.

— Оставь меня в покое! Слышишь? — сказала Катя.

Олег все норовил поймать ее руку, но Катя не давалась, отбрасывала его тонкую цепкую кисть. Николай двумя руками столкнул Олега с подножки — тот упал в придорожную пыль. Николай хлопнул дверцей, Петька давнул на газ, и машина с ревом понеслась по пустынной улице.

Перед клубом на обочине стоял синий «жигуленок», бородатый парень, размахивая канистрой, подавал знак, что нужен бензин. Петька затормозил, съехал на обочину. Парень с канистрой подбежал к кабине — Николаю видны были его просительные глаза да кудлатая шевелюра.

— Выручи, друг, — обратился парень и для большей убедительности побарабанил по пустой канистре. — Расчет — по международному курсу.

— Стой тут, жди, через двадцать минут буду, — сказал Петька и, покрутив возле виска, добавил: — Ты чё, чокнутый, с канистрой носишься? У нас тоже ГАИ есть. Скройся!

Парень ошалело закивал и исчез из поля зрения. Петька выехал на дорогу, презрительно сплюнул через левое плечо, проворчал:

— Охламон! Выставился! Сейчас пенсионеры озверели, запишут номера, актик в ОБХСС и — привет!

Впереди показался магазин, Петька начал было притормаживать, но Николай махнул «на проход», и Петька со злостью дал газу.

Николай соображал, как же все-таки обесточить птичник. Они поехали за околицу, промчались мимо птичника — замелькали столбы линии, идущей от подстанции к птичнику. И каждый столб посылал Николаю немой сигнал — думай, думай, думай!

А вот и подстанция. Николай жестом велел Петьке свернуть к воротам. Ключ оказался под ковриком, и Николаю не пришлось взламывать шкафы. Первым делом он обесточил линию к птичнику — поворотом рукоятки пускателя. И тут его осенило: спичкой заклинить якорь пускового реле! Он не курил — спички нашлись у Петьки. Реле надежно заклинилось — чтобы отыскать спичку, пришлось бы изрядно повозиться… Затем он включил линию к «самовару», закрыл шкафы, ключик положил под коврик и — в машину.

Петька домчал их до полигона за семь минут. Как сумасшедший крутанулся на поляне перед часовенкой, вздыбил машину жесткими тормозами. «Счастливо развлекаться!» — прокричал на прощание и газанул так, что колеса яростной пробуксовкой швырнули комья подсохшего дерна.

Часовенка, «самовар» под навесом, палатка с оранжевым верхом, сарай — все было на месте и все казалось каким-то иным, странным, похожим на театральные декорации. Черное небо висело неестественно низко, было тяжелым, давящим. Окружающий поляну лес как-то мрачно придвинулся со всех сторон и многозначительно пошумливал, словно там, в сумеречной его глубине расхаживал кто-то огромный, шелестел листвой, ломал сухие ветки. И не было слышно трещоточников — все мелкое попряталось, притихло в ожидании чего-то страшного, неумолимо надвигающегося…

Николай и Катя стояли друг возле друга в какой-то истоме, настороженном ожидании, что вот-вот появится тот, кто бродит там, в лесной чаще. Николай взял у Кати сумку, поставил на землю. Шум затих, и это как бы разрешило все их сомнения. Катя, вздохнув, прислонилась к нему, подняла лицо, ждущие глаза. Николай обнял ее, но Катя вырвалась, отступила, умоляюще глядя на него и прижав руки к груди.

— Нет, нет, прошу тебя, — быстро сказала она, отступая еще дальше.

— Ну как хочешь, — Николай пошел к часовне.

— Коля! — позвала она.

Николай остановился. Катя, склонив голову* медленно-медленно подошла к нему, вскинула руки ему на шею, прижалась.

— Я совсем без гордости, да? — сказала она.

Николай подхватил ее на руки, понес в палатку… Потом они долго лежали молча, и Катя нежно водила травинкой по его груди, по бровям, трогала губы.

— Хочу, чтобы мы были вместе… Всегда. Понимаешь? — сказал Николай. — Потому что… Потому что… Я, Катя, очень люблю тебя…

Катя прилегла на подушку, подложила под щеку сложенные ладони. Николай склонился к ней — она улыбалась. Он погладил ее по щеке, поцеловал.

— Ну, что молчишь? — спросил тихо, на ухо.

— Не знаю, Коля, — ответила она тоже шепотом. — Ничего я не знаю.

Яркая вспышка осветила палатку — страшный трескучий грохот обвалом раскатился над поляной. Придерживая край простыни, Катя встала на колени. Николай тоже поднялся, с тревогой прислушался.

— Гроза, — прошептала Катя. В полутьме палатки едва различимы были черты ее лица, лишь глаза, расширенные, маслянисто-черные, да руки, прижатые к подбородку, выдавали ее страх. Собрав одежду, Николай выбрался из палатки. Тьма еще более сгустилась, в воздухе что-то потрескивало, пахло озоном. Он оделся, перебежал под навес. Долгожданная прохлада, поднявшийся ветер взбадривали, настраивали на работу.

— Катя! На выход! — прокричал, пробегая мимо палатки.

Катя быстро оделась, вышла на поляну. Николай крутился возле «самовара», дверь в часовенку была распахнута, внутренность освещена. Сильный порыв ветра вздул брезентовый полог, зашумели верхушки деревьев. Резко похолодало. Катя сполоснула лицо и руки под умывальником, стряхивая капли, побежала в часовенку, вытерлась полотенцем, висевшим на ее персональном гвоздике.

Николай открыл газ, труба засипела, наверху вспыхнуло пламя, язык вытянулся, заострился, начал сворачиваться жгутами. Гудение перешло в рев, игла рванулась ввысь, к тучам, ползущим сплошной черной массой. Температура в игле нарастала, Николай следил по прибору, установленному тут же под навесом. Пучки бабкиной травы зверобоя раскачивало ветром. Краем глаза он видел и Катю, стоявшую у пульта с журналом в обнимку. Ее донимали комары, она то и дело отмахивалась от них, переступая с ноги на ногу, потирала одну ногу другой, встряхивала головой. «Босиком?!» — удивился он, но рев трубы, последовательность операций захватили его, и он весь ушел в испытания, в управление иглой, разгорающейся все ярче и делающейся все тоньше и острее. Катя следила за ним, ждала отмашки.

Новый шквал ветра с дождем пронесся над поляной. Капли дождя, летевшие на раскаленную струю газа, взрывались у ее краев, превращались в пар — вокруг иглы возник светящийся ореол, словно она исторгала из своего нутра какую-то оболочку, которая тотчас расходилась тончайшим туманом. Катя вскинула руку, показывая на иглу. Николай выглянул из-за полога, схватился за голову, присел от изумления. Чувство восторга, полета, прорыва к чему-то неведомому, дикому охватило его. Катя сорвалась с места, подбежала вплотную, прокричала, склонившись к самому уху:

— Гроза! Не боишься? Можно?

Он сграбастал ее, вместе с журналом, поднял, закружил, бегом отнес в часовенку, поставил перед пультом.

— Мы — боги, Катька! Не бойся! Прорвемся сквозь тучи! — прокричал он и кинулся назад.

Игла ревела, грохотала, заглушая порывы ветра и шум дождя. Николай поднял руку, скосил глаза на часовенку — Катя застыла в ожидании сигнала, готовая по его отмашке засечь взглядом расположение сразу шести стрелок на контрольном пульте. «Раз!» — и пошел первый отсчет… Николай точным рывком добавил газа в струе и — «Раз!» — второй отсчет… «Раз!» — третий… «Раз!» — четвертый…

Небо разломилось на куски — игла уперлась в узел разлома, белое пламя скользнуло между серыми кусками разорванных туч, вспыхнули нежные сполохи, и вдруг толстые лапы струящегося огня впились мощными когтями в башенку часовни, в угол сарая и черный бак висевшего на столбе трансформатора. Ярчайшая пелена скрыла внутренность часовни, кольцо деревьев, палатку и саму поляну. Наступил мрак, который, казалось, стал растягиваться, сухо трещать под действием рвущегося изнутри света, и вдруг снова вспыхнуло, огненные шары взметнулись ввысь, заклубился то ли дым, то ли пар, с чудовищной силой треснуло, ахнуло, заскрежетало и пошло грохотать, ухать, стонать по всей округе…

Николай очнулся от острой боли в ноге. Сильно пахло озоном, газом и чем-то паленым. На месте развороченного «самовара» клубились искореженные обломки. Оглушенный и ослепленный, Николай лежал, подвернув под себя руку, обрывки брезента свешивались к самому его лицу и смрадно чадили. Он перевернулся на бок, отбросил брезент, приподнялся на руках, сел. Боль в левой ноге утихла. Попробовал опереться на нее — держала, значит, просто ушиб. И тут только почувствовал, что идет дождь, холодный проливной дождь, настоящий ливень. Перед глазами плясали яркие огни. Постепенно сквозь стену дождя он с трудом различил часовенку и черный проем двери…

Опершись рукой о мокрую землю, он вглядывался в черный прямоугольник — вглядывался и ждал, ловил каждый шорох, каждый звук, но черный дверной проем хранил мрак и неподвижность.

Он вскочил, кинулся в часовню, поскользнулся на мокрых досках настила, упал. Попытался подняться — ноги разъезжались, скользили, и он все падал, падал, падал. Встав на четвереньки, он вполз в часовню и ощупью двинулся в полном мраке. Руки его наткнулись на что-то мягкое и теплое — Катя! Он осторожно нащупал ее лицо, склонился ухом к груди, но шум собственного сердца заглушал все остальные звуки. Тогда он повел ладонью по ее руке и в страхе замер — ее пальцы, сведенные, как птичьи когти, были твердыми и холодными.

Ему показалось, будто рядом с ним кто-то закричал — хрипло, страшно, сдавленно. Еще и еще раз он услышал собственный крик — ответом ему был лишь монотонный шум дождя. Он притронулся к Кате, погладил ее лицо — ни стона, ни дыхания, ни малейшего движения.

— Катя! — закричал он и принялся трясти ее. — Катя! Слышишь? Я сейчас, Катя, подожди, я скоро!

Он выбежал из часовни и бросился напрямую через пересохшее болото. Ему казалось, так быстрее доберется до деревни. Он бежал, спотыкаясь о кочки, проваливаясь в чавкающие густой трясиной ямины. Какие-то огни вспыхивали над болотом — то тут, то там, словно кто-то специально включал газовые фонарики, чтобы показывать ему путь. Переводя дыхание, он остановился, оглянулся — такие же огни вспыхивали и сзади и по бокам. Все болото как бы мерцало, взрывалось тихими нежными вспышками — будто какая-то ночная сила прорывалась наружу из мрачных болотных глубин. А ведь бабка говорила ему об этих огнях…

Увязая по колено, он выбрался наконец на твердь, побежал сквозь заросли ивняка. Ветки больно хлестали по лицу, по рукам. Временами приходилось протискиваться, как сквозь решетку, — он падал, валился боком, подминал тяжестью кусты, на карачках вползал в узкие проходы, скользкие от мокрой глины и прошлогодних листьев. Вконец измученный, обессиленный, он вышел в поле — далеко впереди темнела роща. Место казалось незнакомым, странным. Пошатываясь, он пошел через поле. Травы, поникшие от многодневной жары, жесткими, как спутавшаяся проволока, сплетениями лежали у самой земли, цепляясь за ноги, мешали идти.

Гроза уползала к черному зловещему горизонту. Взблески молний освещали округу, грохотали раскаты грома. Дождь перестал, ветер утих, и влага, обильно павшая на иссушенную землю, поднималась густым туманом. В разрывах между тучами высыпали звезды. Небо открывалось все шире и шире. Поле было затянуто туманом, уже и роща едва виднелась в ночной мути, и Николай снова побежал, боясь заблудиться на этом бескрайнем плоском пространстве.

Вдруг впереди в тумане чуть различимо обозначились какие-то странные контуры — не то ограда, не то перильца. Николай споткнулся обо что-то, внезапно возникшее под ногами, неуклюже повалился на колени, поехал руками по мокрой глине, удержался локтями, повис над ямой вниз головой. Руки нашарили опору, противоположный земляной край. Он уперся в него обеими руками, сполз боком с земляного холмика, о который споткнулся и на котором лежал животом, и в тот же миг его взяла оторопь: он догадался, что висит над разверстой могилой. Дергаясь всем телом, он попытался было вползти обратно на холмик, но едва отпускал руки от противоположного края, как его неумолимо влекло вниз, в черный зев под ним. Оттолкнувшись изо всех сил, он крутнулся на боку, улегся вдоль ямы и тихо-тихо пополз по узкой полосе между холмиком и зевом. Поднявшись, он опрометью кинулся по дорожке между могильными рядами.

У ворот черного приземистого корпуса, приткнувшись передком к кладбищенской ограде, неуклюже стоял самосвал. Николай подбежал, открыл дверцу. В кабине на сиденье лежал человек — лошадиные зубы в сонном оскале, голова в бараньих завитушках, женский профиль на оголившемся плече — Петька Клюнин! Николай подергал его за ногу — Петька невнятно замычал, от него несло сивухой. Николай влез на подножку, встряхнул Петьку, посадил, принялся растирать уши, бить по щекам — все было тщетно, Петька лишь мычал, не в силах расклеить слипшиеся веки. Николай снял с его руки цепочку с ключом от замка зажигания, вытянул Петьку наружу, отволок к воротам, а сам забрался в кабину, включил стартер. Двигатель завелся и сразу же заглох, и сколько Николай ни гонял стартер, больше не заводился. Николай включил подсветку приборов — стрелка указателя бензина устойчиво лежала за нулем, бак был пуст. Николай вывалился из кабины, припадая на левую ногу, поплелся по дороге.

Деревня казалась нежилой — темень, тишина, пустые улицы. Лишь кое-где в окнах тускло светились огоньки — керосиновые лампы да свечи. Ни одной машины не встретилось ему, не видно было машин и на улицах. «Залегли по норам, куркули!» — с ненавистью подумал Николай, прикидывая, где, у кого сейчас можно раздобыть транспорт. И где тот бородач, который высосал весь бензин у Петьки?

Возле дома стоял отцовский «газик», пятнистый, заляпанный грязью. Светилось лишь окошко в маленькой комнате — у Олега. Наверняка отец спит…

Но отец не спал — сидел за столом в полутьме кухни, опустив голову на руки. Тарелки с нетронутой едой стояли перед ним.

— Беда, отец! — прохрипел Николай с порога.

Отец встрепенулся, растер лицо, глаза.

— Что? Что случилось?

— Молния, там, на болоте, Катя лежит, срочно…

Отец хватил кулаком по столу — звякнула посуда, что-то упало на пол, покатилось. Из комнаты выскочил Олег.

— Быстро! Плащ, аптечка в машине. Бегом! — скомандовал отец и первым выскочил из дома.

Николай сорвал с вешалки широкий брезентовый плащ, метнулся следом за отцом. Вслед за ним побежал Олег.

Отец гнал рывками, то разгонял машину до звона, то отпускал вольно катиться под уклон дороги. И снова как бы спохватывался, рывком давил на газ, машина дергалась, неслась, как вздрюченная лошадь.

Николая бил мелкий озноб, дрожали руки, он то и дело зевал и не мог вздохнуть полной грудью. Ныли плечи, ободранные руки, левая нога. Голова болталась от тряски, дорога перед глазами виляла — время и окружающее входило в него прерывисто, порциями, словно по азбуке Морзе.

В свете фар вдруг возникла из мрака какая-то дверь, проем — черная пустота… Он вздрогнул, до слуха долетел звук хлопнувшей дверцы. Огромная тень мелькнула перед носом машины, свет отразился от чьей-то спины — она вписалась в черный проем и странно рухнула, сложилась сама собой, как гармошка… Он перекатил отяжелевшие глаза — за стеклом рядом с ним корчилось в гримасах чье-то знакомое лицо, открывался и закрывался оскаленный рот… Из черного проема, разрастаясь до чудовищных размеров, выдвинулась спина, повернулась — руки держали что-то завернутое в брезентовый плащ… Ярко-белое лицо Олега, ужас в застывших глазах — лицо и глаза проплыли в световом пятне и скрылись во мраке… Опять черный пустой проем, захлопнулись дверцы — заглох мотор, стало тихо. В свете фар заклубился туман — тонкие причудливые колокола, плавно кружась, подымались вверх и, покачиваясь, уплывали во мрак… Сзади доносилось тоненькое поскуливание — там, скорчившись на коленях между спинками и сиденьем, плакал Олег…

1983–1986

предыдущая глава | Заброшенный полигон |