home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 28. О людях, родившихся в рубашках.

Комментарий к Глава 28. О людях, родившихся в рубашках.

Простите мне мое долгое отсутствие. Я с вами, друзья! ;)

Я уже давно решила для себя, что не пойду на вечеринку в честь последнего звонка. Еще в тот день, когда в кабинете химии надела на плечи свой испорченный халат. Тогда-то я и подумала, что вряд ли буду сильно скучать по своим расчудесным одноклассникам. Я согласилась помочь Лидии Владимировне в подготовке праздника, согласилась поделиться своим мнением по поводу нарядов, в которых подруги собирались красоваться. Но присутствовать там я наотрез отказалась. Я никого об этом не оповестила и думала, что это сущий пустяк. Но на деле же мое молчание оказалось настоящей проблемой.

Дело в том, что любой праздник, устраиваемый в школе, лицее, гимназии… Называйте, как хотите, это все — одно и то же. Так вот, любой праздник — это всегда распитие спиртных напитков. В лучшем случае. А в худшем — употребление чего-то посерьезнее. Как правило, чем элитнее заведение, тем глубже на дно скатывается в нем молодежь. Золотое правило, которое я для себя недавно открыла. Где есть деньги и нет мозгов — там есть и то, что необходимо скрывать. Ну, а об отсутствии тормозов у молодежи я уже говорила.

И все, абсолютно все взрослые (назовем их так) понимают это. Они прекрасно знают, что половина старшеклассников на эту вечеринку придет вдрызг пьяной. Ну, а вторая половина, скорее всего, либо напьется перед ее началом в курилке, за школьной парковкой, либо не придет вообще.

И, даже несмотря на свою осведомленность в этом вопросе, эти самые взрослые все равно устраивают подобные мероприятия. Все равно официально не разрешают приходить со спиртными напитками, которые школьники радостно вливают в опустошенные наполовину пластиковые бутылки с газировкой. Все равно устраивают своеобразный надсмотр, состоящий из родителей, которые изъявили желание либо приглядеть за собственным чадом, либо просто не поняли пока, что на самом деле происходит.

И стоит ли говорить, что моя мамочка, опасаясь, что я кинусь на каждого преподавателя, у которого уровень тестостерона выше, чем положено женщинам, предложила свою кандидатуру в качестве опытного конвоира? И я, глупое создание, не оповестила ее о том, что не собираюсь идти на всю эту жесть, именуемую вечеринкой последнего звонка? Что за бред вообще?

Но, когда об этом узнала мама, она так негодовала, что я почувствовала себя почти что преступницей из-за того, что не хочу провести праздник в кругу своих друзей. Мама сетовала на то, что родительский совет уже сформирован и все мелочи обговорены, и я просто не могу ее так подвести. Ну, а я только предложила вариант, в котором она идет на вечеринку, а я остаюсь дома за главную…

— Марш наверх, надень что-нибудь приличное, чтобы через полчаса была готова! — прошипела мама в ответ, а я подозрительно смотрела, как она, второпях одеваясь, красила губы помадой.

— Ты туда раньше едешь, что ли? — не понимая, почему мама начала надевать сапоги, спросила я.

— От нашей семьи вместо меня пойдет Евгений. Я не могу, у меня важная встреча, — коротко ответила она, а я раскрыла рот от возмущения, но не нашла, что сказать.

— Ты под присмотром, мне спокойнее.

— Мам?! А как же доверять друг другу? И все такое? Или ты забыла?

— Я предложила себя до того, как мы с тобой нашли общий язык, тебе надо напоминать, после чего? — мама бросила в мою сторону испепеляющий взгляд. — А сейчас уже поздно, не могу же я подвести людей и отказаться!

— А-а… — горько протянула я, а потом, уже тише, поднимаясь к себе, добавила: — Ну-ну…

Женя пришел ровно через полчаса, как и сказала мама. Выглядел он невероятно злым и пару раз даже сказал, что он юрист, а не нянька. Но, видимо, гонорары, которые ему выплачивают, были больше его гордости, а потому он, скептически меня оглядев, хмуро проговорил:

— Давай, одевайся, я буду в машине тебя ждать.

— Я одета, — злорадно усмехнулась я, а Женя только приподнял бровь.

— Так и пойдешь? Это что, лицейский пиджак?

Я уверенно кивнула, а Евгений мученически вздохнул, но решив, видимо, что ему, в общем-то, все равно, в чем я пойду, открыл дверь и пропустил меня вперед, напоследок проговорив:

— Постарайся там напиться побыстрее, чтобы тебя пораньше пришлось домой тащить.

Но напиваться в мои планы не входило. Если честно, то, опоздав на вечеринку на двадцать минут, я, бесцеремонно оторвавшись от Евгения и стараясь никому не показываться на глаза, юркнула в радиорубку, где Белозеров, услышав звук открывающейся двери, вместе с Наумовым вытянулись, как по струнке, что-то пряча за свои спины.

— Вы прям сама невинность! — выдохнула я.

— Ого, Димон, а ты что, домой не уходила, что ли? — спросил Пашка, осушив пластиковый стаканчик из кулера, в который была налита янтарная жидкость, и одновременно оглядывая меня с головы до ног.

— Уходила и, если честно, не планировала возвращаться.

— Угу, — невпопад кивнул Андрюха. — Угу.

— Белозеров, ты уже напился, что ли?

— Ч-чуть… — Белозёров наградил меня обескураживающей улыбкой, а потом подошел к пульту и крутанул звук громче. В актовом зале народ тут же одобрительно загудел.

— Он достаточно адекватен? — поинтересовалась я у Пашки. Наумов тоже улыбнулся.

— Вполне, а что? Хочешь его заменить?

— Да не особо, — я опустила взгляд, заметив, как Паша, поставив стаканчик на стол, направился в мою сторону. В голове тут же всплыли не самые приятные воспоминания, когда Наумов употреблял алкоголь в моей компании. Я попятилась, а Пашка протянул ко мне руку, взяв за предплечье.

— Если не хочешь идти туда, то можешь остаться здесь, — спокойно сказал он. — Обещаем держать себя в руках с условием, что с твоей стороны без палева.

— Нема, как рыба, — тут же ответила я, изображая, как застегиваю рот на невидимую молнию.

— Отлично! — обрадовался Паша. — Вина налить?

— Это у вас вино? — я с недоверием посмотрела на янтарную жидкость, болтающуюся в пластмассовом стаканчике.

— Нет, это виски, — объяснил Паша, приподняв стакан и немного поболтав содержимое. — Есть вино, будешь?

— Ну, вы и алкоголики! Нет, спасибо, — ответила я и, усевшись в кресло за пультом, стала рассматривать трясущихся в зале старшеклассников.

Даже интересно было наблюдать за ними со стороны. Беспечные, довольные, совершенно не обращающие внимания на присутствующих родителей и учителей…

А учителя, в свою очередь, умело закрывали глаза на происходящие вольности. Все три параллели, будто всегда обучаясь в одном классе, танцевали, радостно обнимаясь, либо «обменивались микробами», как бы выразилась Маргарита Михайловна, рассредоточившись по углам.

Возможно, потом, через несколько лет, я буду вспоминать, как вот так сидела в рубке, краем уха слушала, как Наумов и Белозеров обсуждают какую-то компьютерную игру, как они припахали меня к пульту, руководя, где и что мне следует нажимать. Ведь «тупым девчонкам», по их авторитетному мнению, с этим справиться просто не дано.

Заприметив, как чей-то родитель, стоявший около костюмерной за сценой, сменил место дислокации, я увидела, что туда тут же отправилась кучка парней и девчонок. И они, судя по их расторопности, явно давно дожидались этого момента.

Но, посчитав, что я им не судья и уж тем более не надзиратель, я решила как можно скорее забыть об этом, чтобы не забивать голову лишними мыслями.

— Марин, кстати, ты знаешь, что Степанов тебя химику заложил? — негромко спросил Пашка, наклонившись ко мне, а я невольно поморщилась, когда он дыхнул на меня кислым запахом алкоголя.

— Да, в курсе, — с досадой ответила я. — Урод этот Степанов. Мне двойку влепили, да?

— Угу, — кивнул Наумов и чуть отстранился. — Химик сказал, что, если ты хочешь ее исправить, то должна к нему подойти. Ты чего прогуливаешь-то? Что-то опять случилось?

— Это все не важно, — постаралась отмахнуться я, не желая возвращаться к своей еще не зажившей ране. Но Пашка, по-видимому, уже поднабравшийся, никак не унимался.

— Вообще-то, за прогулы нельзя двойку ставить! Думает, что ему все можно, раз уж… — Наумов осекся и, хвала небесам, недоговорил свою фразу, развернувшись к Белозерову, а я привстала с широкого кресла.

— Ладно, ребята, я пойду своего надсмотрщика найду, — я постаралась покинуть радиорубку как можно скорее, не дожидаясь комментариев. И, спустившись к актовому залу, нехотя зашла внутрь.

Сумасшедшие басы ударили по ушам и отозвались где-то в желудке. Яркий мигающий свет ослеплял, и я невольно застыла на пороге, совершенно не представляя, где мне среди всей этой вакханалии искать моего горе-жениха.

Но, твердо решив найти Евгения и любыми силами заставить его вместе со мной покинуть сие мероприятие, я направилась вглубь зала, стараясь не задевать толкающихся одноклассников.

Внимательно всматриваясь в лица, попадающиеся на пути, я пару раз оттолкнула не вполне адекватных ребят из параллели, стараясь пропускать мимо ушей презрительные замечания по поводу моего наряда и отрицательно отвечая на обеспокоенные вопросы учителей о том, не плохо ли я себя чувствую. Наверное, я пробиралась сквозь толпу людей с таким испуганным видом, что смогла сбить с толку преподавателей.

Но, наконец увидев перед собой знакомое лицо Евгения, который с недовольством смотрел на пристающих к нему девчонок, я поспешила спасти юриста от несовершеннолетнего навязчивого соблазна.

Музыка снова громыхнула, ребята подпрыгнули, и свет наконец-то сменил уже приевшийся режим. Видимо, Наумов и Белозеров решили отдохнуть от виски и перешли к своим прямым обязанностям.

— Женя! — попыталась я перекричать музыку, но кто-то больно меня толкнул, а потом чьи-то руки потянулись ко мне, чтобы поставить на место. Над головой я услышала неуклюжее извинение. Я недовольно одернула край пиджака, а потом снова постаралась различить в толпе Евгения, который уже очень злобно что-то объяснял девчонкам.

— Жень! — снова крикнула я, прекрасно понимая, что результата это не даст, но все равно почему-то решив, что мне следует привлечь его внимание. И в следующее мгновение, когда Евгений, вопреки моим прогнозам, все-таки повернул голову и направился ко мне, сбоку кто-то истошно завизжал, с легкостью перекрывая адски гремящую музыку.

Ребята прекратили свой танец, пытаясь понять, что происходит. Музыка не сразу, но все же стала тише, а потом и вовсе остановилась. Но крики не затихали.

Девчонки истошно визжали, отчаянно зовя на помощь. В зале включился свет, отчего все присутствующие, поморщившись, тут же на мгновение закрыли глаза рукой. Я не сразу поняла, в чем дело, но, подойдя чуть ближе, заметила, как к краю сцены, где как раз находилась костюмерная, стали сбегаться родители и учителя. А ученики отходили в сторону, в ужасе прикрыв глаза или рот рукой. Кто-то заплакал, отвернувшись, кто-то просто застыл не в силах пошевелиться.

Я подошла еще ближе и увидела ноги, виднеющиеся из-за толпы. Владислав Анатольевич кричал, чтобы все немедленно отошли в сторону, а потом я увидела смертельно бледную Лидию Владимировну, стоящую на коленях и в отчаянии бьющую по щекам Степанова, который безвольно лежал у нее на руках.

— Помогите ему! — раздавались вокруг голоса ребят, но Толян никак не приходил в сознание.

— Скорую! Звоните! — чужим от страха голосом взревела Лидия Владимировна.

— Лидия Владимировна, — воскликнула я, не сразу поняв, что решилась вмешаться. — Положите голову на пол, ему надо ноги поднять или колени согнуть.

Несколько долгих, невыносимо долгих секунд учительница смотрела на меня ненавидящим и непонимающим одновременно взглядом, видимо, считая, что я вообще не должна подавать голоса. Но я, сама не ожидая от себя такого, схватила один из стульев, которые были приставлены к стене, и, положив его на бок, закинула ноги Степанова на стул.

— Лидия Владимировна, я знаю, — проговорила я, подойдя к ней почти вплотную. Смело схватив голову Степанова, потянула ее к себе, чтобы уложить на пол. Классная раскрыла от изумления рот, но, взяв себя в руки, не стала возражать и отошла, дав мне доступ к однокласснику.

— Что вы делаете, она же его убьет! — раздался сбоку чей-то голос, но кричавшего быстро заткнула Лидочка, а потом, судя по удаляющимся крикам, его вовсе вывели из зала.

Если честно, мне было страшно так, что, казалось, мое сердце гудит в голове, а не там, где ему положено. Руки, потные от волнения и слегка дрожащие, расстегнули рубашку, и я, прислонив ухо к его рту, положила ладонь на грудную клетку, как это делал Дмитрий Николаевич на вызовах. И, стараясь сосредоточиться не на своем перепуганном насмерть сердце, а на Степанове, попыталась понять, дышит ли он.

— Да заткнитесь, черт возьми! — воскликнула откуда-то Фаня, и общий гул немного стих. Я страшно боялась ошибиться, сделать что-то не так, но, как мне показалось, дыхания не было. И пульс не прощупывался. А, посмотрев в лицо Степанова и увидев его синюшные губы, я и вовсе испугалась, что опоздает не только скорая, но и я.

— Ника! — закричала я, а потом быстро оглянулась. — Отойдите, пожалуйста, — я выставила перед собой дрожащую руку, а потом, дважды выдохнув ртом, чтобы собраться, разделив грудину от солнечного сплетения на три равные части, приложила к сердцу сложенные друг на друга руки и, прежде чем начать впервые в жизни откачивать человека, снова позвала свою одноклассницу:

— Ника!

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Я считала вслух, совершенно не осознавая, что пугаю своим дрожащим голосом всех, кто стоит вокруг, вспоминая, как Дмитрий Николаевич давал мне читать о принципе сердечно-легочной реанимации на дополнительных уроках. Я настолько сосредоточилась на своих действиях, что, только когда досчитала до тридцати в первый раз и накрыла рот Степанова своим, услышала, как кто-то опять кричит, что я его убью.

Раз, два, три, четыре…

Около меня послышались жуткие рыдания, а потом рядом опустилась Королёва. Я понимала, что, возможно, это ничего не изменит, но сама была так напугана, что боялась упустить что-то важное. Что-то, что будет стоить Степанову жизни. И тогда я действительно его убью. А если перестану пытаться качать кровь, то убью его своим бездействием.

— Лидия Владимировна, считайте, пожалуйста, вслух, — быстро попросила я и снова начала массаж сердца. Классная тут же принялась отсчитывать каждое мое нажатие четко и громко. А Ника около меня затихла и несмело дотронулась до моего плеча.

— Ник, он принимал что-то?

— М-м, — утвердительно промычала Королёва, титаническими усилиями сдерживая рвущиеся наружу рыдания. А потом она вздохнула и, собрав волю в кулак, объяснила:

— Я не знаю, что, он вчера мне говорил о чем-то, но я не слушала, а сегодня я его бросила, и он… Он раньше ничего такого… А сегодня… Он обследовался ведь где-то постоянно, ходил с такой штукой дома, к сердцу присоски там такие… Я думала, чтобы от армии откосить…

— Поняла, — коротко ответила я и снова накрыла его рот своим, вдыхая в Степанова кислород, когда Лидия Владимировна досчитала до тридцати. Я потянулась к его шее и, не нащупав пульса, опять опустила руки на его сердце.

Я снова принялась считать, и Лидия Владимировна вместе со мной. Я не видела, как увели Королёву, которая заплакала навзрыд, я не видела, как вокруг стояли мои одноклассники, родители, учителя…

Я чувствовала только дрожь в своих руках, в своем голосе и холодный липкий страх. Страх, что прямо сейчас я могу не спасти человека. Страх, что Степанов не дышит… Я будто качаю безвольную куклу…

Двадцать, двадцать один, двадцать два…

— Пропустите скорую! — послышался властный мужской голос, и внутри меня будто что-то рухнуло вниз. Возможно, это была груда камней, упавшая с моих плеч. Но я продолжала качать, боясь отнять от одноклассника руки.

Двадцать девять, тридцать.

Мы досчитали с классной в унисон, и я опять принялась вдыхать кислород. Но затем почувствовала, как кто-то настойчиво оттягивает меня назад.

— Отойди, — раздалось над моим ухом. Подняв глаза, я увидела незнакомого мужчину с густыми усами, который отпихнул меня в сторону и, накрыв нос и рот Степанова мешком, сделал два искусственных вдоха.

Я отошла и смотрела, как скорая, убедившись в отсутствии пульса и дыхания, продолжила реанимационное мероприятие. Фельдшер раскрыл чемодан и, задрав рукав рубашки, что-то вколол Степанову. «Адреналин», — пронеслось в моей голове.

— Есть пульс, — громко сказал фельдшер, и они начали торопливо сворачиваться.

— Повезли, — ответил усатый. — Родители, классный руководитель, кто сопровождает?

— Я поеду, — ответила Лидия Владимировна, а потом посмотрела на меня. Я стояла, сминая руки, смотря, как губы Степанова постепенно приобретают не такой синий оттенок.

— Что произошло, он что-то употреблял? — строго спросил врач. — Сколько без сознания? Сразу качать начали?

— Марина, — Лидия Владимировна протянула ко мне руку, и я несмело вышла к бригаде, ощущая, как ноги налились свинцом. — Сколько… — классная попыталась меня спросить, но все последующие слова от волнения застряли у нее в горе. Она смогла только выдохнуть, потерев ладонью лоб, и зажать рот рукой, потому что на ее глаза навернулись слезы.

— Я не знаю, когда он отключился, говорят, он что-то принял, что, мне неизвестно, — начала рассказывать я. — Я не уверена, но он вроде бы сердечник, — после этих слов врачи закивали. — Качала около четырех-пяти минут. Я не засекла…

— Больше, она больше откачивала его…

— Не вы проводили реанимацию? — снова спросил Лидию Владимировну врач, и классная помотала головой из стороны в сторону.

— Она, — ответила Лидия Владимировна, держа меня за плечи, а я почему-то под строгим и внимательным взглядом врача скорой помощи потеряла дар речи. Снова вернулся этот страх, будто я сделала что-то не так… Но ведь появился пульс, а это главное…

Почти все ребята, держась на приличном расстоянии от врачей, высыпали во двор, провожая Степанова до реанимобиля. Лидия Владимировна шла ближе всех, держа меня под локоть, молча, растерянно оглядываясь и искоса посматривая на меня. А я таранила взглядом синюю форму докторов и ощущала, как покалывает кончики пальцев.

Погрузив Степанова в машину, врач, прежде чем зайти следом, повернулся к нам и, положив на мое плечо тяжелую ладонь, ободряюще сжал ее.

— Молодец, спасла его, — уверенно сказал доктор. — Молодец, — еще раз кивнул он, а потом повернулся, пропустил Лидию Владимировну и, сев в машину, закрыл дверь.

Я смотрела вслед уезжающему реанимобилю, который, включив мигалку и сирену, быстро развернулся и покинул лицейский двор. Я провожала взглядом огни до тех пор, пока они не скрылись за поворотом, а потом молча опустилась на ступеньки лицейского подъезда и положила руки на колени, тупо на них уставившись. На раскрытые, до сих пор трясущиеся ладони упала слеза. Это моя? Еще одна. Я шмыгнула носом и закрыла лицо руками, понимая, что вся моя хладнокровность рушится сейчас, в одно мгновение. И, когда я заплакала в голос, то почувствовала, как кто-то осторожно пытается заставить меня встать, приобняв за плечи.

— Пойдем, — послышался голос Жени у самого уха, и я, повиновавшись, встала со ступенек. Подняв глаза, я увидела перед собой толпу, которая теперь уже стояла вокруг меня. Женя, все еще обнимая меня за плечи, повел меня вперед.

— Марин, пока, — кто-то дотронулся до моего пиджака.

— Пока, Марин, — чье-то прикосновение к плечу. — Пока!

— Димон! Димон! — голоса, громкие и тихие, доносились до меня со всех сторон. Я уже не могла сдерживать слез. Когда Женя открыл дверцу машины и усадил меня на переднее сиденье, я подняла глаза и увидела сквозь тонированное стекло, как ребята провожают меня.

***

Я не сразу смогла успокоиться. Дома я плакала так долго, что у Жени лопнуло терпение, и он, грубо схватив меня за руку, повел в ванную, чтобы там умыть мое лицо ледяной водой. Как ни странно, этот дедовский способ сработал. Я хотя бы смогла дышать более-менее ровно и, усевшись на табуретку на кухне, приняла из рук Жени стакан. В стакане оказался крепкий черный кофе без сахара и молока. И я, выпивая напиток мелкими глотками, подумала, что это — самый вкусный кофе, который я когда-либо в жизни пила.

— Жень, можно, я спать пойду?

— Конечно, почему ты спрашиваешь? — мне казалось, что голос Жени доносился откуда-то издалека. Веки потяжелели, хотелось поскорее принять горизонтальное положение.

— Я не знаю, — честно ответила я, зевая. — Ты посидишь со мной, пока я не усну?

— Посижу, — спокойно ответил Женя, а затем помог мне подняться и дойти до своей комнаты.

Я заснула практически сразу, как голова коснулась подушки. Один раз я сквозь сон приоткрыла глаза и увидела Женю, сидящего на моей кровати и устало опустившего голову на руки. Я только успела подумать, что он, наверное, тоже натерпелся, как тут же снова заснула. Потом я слышала чьи-то голоса. Кажется, голоса родителей, Жени и, похоже, даже брата… Но я все равно крепко спала, где-то на подсознательном уровне игнорируя любые помехи моему восстанавливающему отдыху.

И только когда яркие лучи утреннего солнца стали настойчиво светить в мое лицо, сон ушел окончательно. Нос уловил легкий аромат папиного парфюма, а когда я приоткрыла глаза, папина рука коснулась моей головы и нежно провела по волосам.

— Пап… — хрипло проговорила я, поворачиваясь на спину. Папа улыбнулся мне удивительно ласковой, искренней улыбкой, какую я не видела на его лице уже очень давно. В свете яркого солнца это выглядело вообще как-то уж очень умилительно. Я посмотрела в окошко.

— Я проспала, да?

— Все в порядке. Тебя освободили от занятий на пару дней, — спокойно ответил папа, еще раз погладив меня по голове. — Ты что-нибудь хочешь?

— Да, — кивнула я, поразмыслив несколько секунд и прислушавшись к себе. — Я есть хочу. А тебя что, тоже освободили?

— Я сам себя освободил, — усмехнулся папа, растрепав темные с проседью волосы, а я усмехнулась в ответ. Но, приподнявшись, я с досадой обнаружила, что он сидит передо мной в одном из своих деловых рабочих костюмов. Отец уловил мой взгляд и перемену в настроении.

— На пару дней, к сожалению, не получилось себя освободить… Марин, ты…

Он замолчал, разглядывая мое заспанное лицо, но, улыбнувшись, продолжил:

— Ты поступила очень храбро, — твердо сказал отец. — Мне все рассказали. Я очень горд, что моя дочь не растерялась и сумела оказать первую помощь… — папа снова осекся, и на секунду мне показалось, что он сейчас даже пустит слезу. Только не это, я же тогда тоже расплачусь!

— От министерства здравоохранения совместно с дирекцией лицея тебя хотят наградить. Вроде как даже телевидение приедет, — папа снова взъерошил свои волосы.

— Наградить? Зачем? — спросила я, не очень понимая, что героического в откачивании человека. Так бы поступил любой врач… Да, только вот я-то пока не врач…

— Потому что ты спасла жизнь своему однокласснику, — просто ответил отец, разведя руки в стороны. — Мне надо сказать им приблизительно, на какое число назначать мероприятие.

Я поморщилась, услышав ненавидимое мною слово «мероприятие», но, вздохнув и зачесав пальцами спадающие на лицо пряди назад, задумалась, а потом ответила:

— Можно, я сначала отдохну?

— Конечно, — кивнул папа, поднимаясь с кровати. — Да, тебе твои подружки звонили, говорили, что я обязан их к тебе пустить сегодня.

Я усмехнулась, представив, как Фаня ставит моего отца перед фактом, желая навестить меня, а папа наверняка теряется, не понимая, как вообще к нему кто-то может обращаться в приказном тоне. Ведь, я уверена, Фаня обращалась к нему именно так и никак иначе.

— Если вы с мамой не будете против, — попросила я, и папа одобрительно кивнул.

— Пап?

— Да, Марин? — отец замер в дверях, чуть обернувшись ко мне.

Я вспомнила слова Ани о том, что мне надо рассказать все отцу, о том, что он меня поддержит. И мысли о Дмитрии Николаевиче лавиной хлынули на меня. Я вдруг поняла, что ведь на месте того усатого врача вполне мог оказаться и Лебедев. И ведь он наверняка узнает обо всем, если уже не узнал. И если так, то что тогда будет? Я вдруг ясно и твердо поняла, как же мне чудовищно его не хватает.

Но в последний момент, когда я уже открыла рот, чтобы рассказать обо всем отцу, вдруг испугалась. Я испугалась, что могу потерять то, что имею. Что могу сделать хуже. Я ведь и правда не знаю, как папа на все это может отреагировать.

— Ты чего? — переспросил папа, будто заметив, как меняются на моем лице эмоции.

— Пап, ты ведь всегда меня поддержишь, правда? — неуверенно начала я.

— Что-то случилось?

— Пап, ты просто ответь мне, поддержишь? Ты меня любишь, пап?

— Что за вопрос?! Конечно, люблю! — было видно, что папа сейчас действительно растерялся. — И если это тебе не навредит, то я постараюсь тебя поддерживать во всех твоих начинаниях! Что случилось?

— Да нет, пап… — протянула я, грустно улыбаясь. — Ничего, все в порядке. Просто я соскучилась по тебе.


Глава 27. О планах Штирлица и секретах радиорубки. | Химия без прикрас | Глава 29. О картонных коробках и картофеле.