home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 29. О картонных коробках и картофеле.

Мне казалось, что все мои эмоции выгорели. Пустота теперь не просто зияла внутри меня, она свербела под кожей, она, как кислоты, жгла, жгла, оставляя после себя такое навязчивое чувство тревоги. После того, как папа оставил меня дома одну, я около часа созерцала потолок, лежа на кровати и, казалось, не шевелилась вообще. Только звонок домашнего телефона смог вывести меня из коматозного состояния. Я спустилась вниз и, взяв трубку, услышала на другом конце взволнованный голос Ани. Подруга, разволновавшись, похоже, еще больше из-за моих односложных ответов, заверила, что сразу после школы придет ко мне. И пришла она не одна, а вместе с Хвостовой.

— Димон, ты чего? Не кисни, Толян в больнице, живой, ты его спасла, — утверждала Аня, но почему-то от этого не становилось легче.

— Угу, — отвечала я, пережевывая сырую морковку.

— А ты чего, на дополнительные больше не ходишь? — как бы невзначай спросила Фаня.

Я метнула на нее злобный взгляд, прекрасно понимая, к чему она спрашивает это и какие именно дополнительные уроки могут ее интересовать, но Хвостова, увидев мой не самый дружелюбный настрой, поспешила спрятаться за широкой дверцей холодильника.

— Я не хочу об этом говорить, — отрезала я и снова откусила морковь, захрустев на всю кухню. Непонятно, почему, но у меня буквально тряслись руки. Хотелось говорить, шуметь, стучать, хрустеть морковью на весь дом… Потому что только так, как мне казалось, я могла заглушить это отвратительное чувство тревоги.

— Я, между прочим, и не собиралась ни о чем таком говорить. — Чуть выглянула из-за двери Фаня, а я, почувствовав еще большее раздражение, запульнула в нее кусочком этой несчастной морковки. Хвостова от нее увернулась на удивление ловко.

— Марин, — робко начала говорить Аня, недоверчиво поглядывая в сторону Фани. А та, в свою очередь, с подозрением взглянула на Аню.

— ФТО?! — не выдержав этого напряжения, воскликнула я с набитым ртом.

— Ладно, черт с вами! Что, говорите уже!

— Химик про тебя спрашивал! — на одном дыхании выдала Исаева так, будто эта мысль не давала ей покоя с тех самых пор, как она вошла ко мне домой.

— В смысле спрашивал? — осеклась я.

— Ну, после урока позвал меня в лаборантскую, спрашивал, типа, что там с Дмитриевой, все ли у нее в порядке, — начала говорить Аня, а потом вдруг резко замолчала. Ее лицо всегда с точностью передавало весь спектр эмоций, которые бушевали внутри нее, и сейчас нетерпение сменилось каким-то странным смущением. Исаева залилась краской, чуть улыбнулась и взглянула на меня исподлобья.

— Ну?!

— Ну, я сказала, что да, с тобой вроде все в порядке, что ты дома… — нехотя ответила Аня, а потом снова резко замолчала, будто боясь взболтнуть лишнего.

— Ну? Колись, Штирлиц! — я уже начала терять терпение.

— А потом я ему сказала, что все про вас знаю, — выдохнула Исаева.

— Что?!

— Да! — Аня кивнула, чтобы подтвердить свои слова и, видимо, чтобы себя же убедить, что не зря так поступила. — И сказала, что ты пожалела о своих словах. Всю правду ему сказала, что ты рыдала и… Ох, Марин, я попыталась ему втолковать, что вы, как два дурака, сдались и теперь избегаете друг друга, а ведь осталось-то всего ничего! И что…

— Исаева, о чем ты думала?!

— Я о чем думала?! О тебе думала, балда!

Последние слова она выкрикнула с такой яростью, что потом плюхнулась на стул и обхватила руками голову, уставилась на пустую тарелку, лежащую на столе перед ней. Не знаю, сколько длилось молчание, но первой его нарушила Фаня, о существовании которой мы вообще забыли. Она так и стояла около холодильника, округлив глаза и смотря на Аню.

— Офигеть! А он что?

И я, и Аня, словно вспомнив, что разговор проходит вовсе не тет-а-тет, повернулись к Хвостовой.

— А он молча меня выслушал, а потом злобно так, ну, как он всегда разговаривает… Идите домой, Исаева, — Аня скривилась в лице, видимо, чтобы передать, насколько химик был недоволен.

— И ты ушла?

— Ну да, ушла, — проговорила Аня. — Только перед этим настоятельно рекомендовала ему позвонить тебе, Марин!

Я закатила глаза, но, даже мысленно сосчитав до десяти, не смогла успокоиться. Это свербящее чувство только усилилось. Что-то должно случиться. Что-то… В чем же дело, черт подери?! Зря Аня это все сделала, зря.

— Не, ну, Марин, ты вообще руки опустила, а тут представился такой момент подходящий! — попыталась оправдаться Исаева. — Тебе же родаки вернули телефон, да?

Меня словно холодной водой окатили.

Телефон.

Я помотала головой из стороны в сторону в знак отрицания, ведь подругам о своем новом допотопном телефоне я не говорила, а потом бросилась в свою комнату. Я стала переворачивать все вверх дном, пытаясь отыскать телефон. Конечно, чисто теоретически, бояться нечего особо, все сообщения я усердно удаляла, и в самом аппарате не было контактов вообще. Кроме трех номеров: Жени, Леши и Дмитрия Николаевича. И, если телефон действительно, не дай Бог, попал в руки к моим родителям, думаю, что новой порцией проблем я себя обеспечила.

— Димон, ты чего? — испуганные подруги застыли на пороге моей комнаты, а я, не обращая на них внимания, все так же рыскала вокруг. Это отвратительное свербящее чувство усилилось настолько, что, мне казалось, течет по жилам вместо крови, переплетаясь с отчаянным страхом. Позвонить она рекомендовала! Куда позвонить?! Домой, что ли? Блин!

И, сев посреди жуткого беспорядка, я опустила руки перед собой на колени, тупо разглядывая их, совсем как тогда, на ступеньках школы, а потом зарыла пальцы в волосы, совершенно не представляя, что теперь делать.

— Марин, ты нас немного пугаешь. Знаешь, моя мама — психиатр… — начала говорить Фаня, а я нервно рассмеялась.

— У тебя мама — психиатр? — подняла голову, вопросительно уставившись на подругу, а та растерянно кивнула.

— Да, я же тебе говорила. Просто ты меня, наверное, не слушала… Ты, если честно, последние полгода никого не слышишь, кроме себя, — Фаня грустно опустила глаза, а я почувствовала неприятный укол совести. А ведь и правда. Я ничего не рассказывала подругам, не слушала их… Может быть, они нуждались во мне, в моем совете, а я была с головой погружена в собственные проблемы.

— Она из своих-то проблем выплыть не может, знаешь, еще одну сестру ты как-нибудь и сама сможешь пережить, — с укором сказала Аня.

— Твоя мама ждет еще одну дочку? — удивленно спросила я.

— Да, представляешь?! — Фаня вошла в комнату и села рядом со мной. — Я и так Сонькой няньчусь, так теперь и еще одна! Мама практикует на дому теперь! Это сущий ад! Я никого не могу к себе пригласить! А еще она сказала, ты, мол, будешь с сестренкой гулять после того, как она родится, а я работать, вот здорово! — Фаня пискляво передразнила свою маму, засунув при этом под кофту подушку. Я нерешительно потянулась к подруге, краем глаза заметив, что Аня тоже опустилась рядом с нами. Обняв Хвостову за плечо, я вдруг поняла, какая же я была эгоистка, что так отдалилась от подруг, ведь это так здорово, когда тебя кто-то может поддержать или хотя бы просто выслушать.

— А еще… — тихо начала говорить Хвостова и опустила голову мне на плечо. — Я Аньке рассказала, и все не знала, как тебе рассказать… Мне так Наумов нравится! И я просто не знаю, что мне с этим делать!

— Королёвой не говорить, — на автомате ответила я, и мы все втроем громко рассмеялись. Странно, но, сидя посреди этого жуткого беспорядка, обнявшись с подругами, я вдруг почувствовала умиротворение, которого мне так не хватало. Оно даже смогло на несколько мгновений заглушить страх. И пусть мой телефон, скорее всего, находится в цепких лапках моей мамочки, пусть химик меня теперь люто ненавидит… Пошло все к черту!

***

Отчаянно пытаясь разглядеть подвох, я внимательно наблюдала за мамой. Но, даже если мой телефон находился у нее, она очень умело это скрывала. И я, чтобы лишний раз не опростоволоситься, не стала ни о чем ее спрашивать и ушла в школу, по привычке чмокнув маму в щеку. Я, хорошая, примерная девочка, должна выполнять шаблонные действия хороших примерных девочек. И пусть у меня море скелетов в шкафу. Мама не подавала вида, что знает о них. Может ли быть, что телефон и правда не у нее?

Я звонила себе с домашнего, но толку не было по двум причинам: во-первых, звук был отключен. А во-вторых, в поисках горящего экрана мобильного телефона я исследовала всю нашу огромную квартиру, но так его и не нашла. А потом, когда на очередной, скорее всего, миллионный мой звонок с домашнего на другом конце его кто-то просто взял и сбросил, я поняла, что смысла повторять эти действия нет. И, если мой телефон находится у кого-то из моих знакомых или у родни, то они бы уже давным-давно ответили, разве нет?

Так что, стараясь смириться с той мыслью, что телефон был так глупо утерян, я, отгоняя навязчивое воспоминание, что возвращалась с ним домой, отправилась в пятницу в школу, надеясь, что хоть как-то смогу отвлечься. А еще я хотела немного влиться в учебный процесс, прежде чем ощутить на себе вселенский гнев Лебедева. В пятницу он не работает в лицее, так что можно было спокойно начать заниматься.

Когда я, хмурясь от теплого весеннего солнышка, подходила к лицею, мысленно сетуя, что слишком тепло оделась, то поймала на себе внимательные взгляды стоявших рядом или спешащих на занятия учеников.

Приветствия, радостные или робкие, доносились со всех сторон. На улице, в коридоре… Учителя широко улыбались, каждый считал своим долгом потрепать меня по плечу, а физрук при виде меня так расчувствовался, что заключил в удушающие объятия, а потом сказал, что такими учениками он действительно гордится. После такой эмоциональной несдержанности я юркнула в туалет, где, запершись в кабинке, и провела остаток перемены, повторяя параграф по истории.

Нет, это, конечно, приятно, я не стану лукавить, но я никогда не любила приковывать внимание к себе. А когда на тебя смотрят буквально все, и твоя фамилия постоянно слышится в лицейских коридорах, и вовсе жутко хочется спрятаться.

— Дмитриева Марина, одиннадцатый «а», спуститесь в кабинет директора, он ожидает вас на следующей перемене! — противный голос редактора школьной газеты практически проскрипел надо мной. И я даже горько усмехнулась. Такое объявление по школьному радио даже хуже, чем если бы за мной явились лично на урок.

Так что, отсидев первый час истории, будто на иголках, я, после того, как преподаватель еще раз напомнила, что директор ждет меня, спустилась на первый этаж и направилась в конец коридора.

Около кабинета директора толпилось много народу. Среди незнакомых мне мужчин и женщин, одетых в строгие костюмы, болтались несколько девятиклассников, которых очень активно отгоняла от двери секретарь. Если честно, то такой взволнованной я не видела ее никогда.

— Дмитриева, заходите, — бросила секретарь и, после того, как я зашла в кабинет, демонстративно громко хлопнула дверью. — С этим Степановым теперь столько дел прибавилось! Ладно, хорошо, хоть не откинулся… — недовольно забурчала секретарша. — Входите, Алексей Александрович вас ждет.

Я, несмело толкнув дверь в кабинет директора и невольно вспомнив, по какому случаю была здесь последний раз, заглянула внутрь. Алексей Александрович тут же встал со своего кресла и направился ко мне. На его лице сияла широкая улыбка, и он, закрыв за мной дверь, изобразил жест, приглашающий пройти к его столу.

К своему удивлению, за Т-образным столом уже сидел мой отец, Евгений, бледная маленькая женщина, прижимающая к себе черную потрепанную сумку, и такой же бледный мужчина, потирающий ладонью залысину. И если отец смотрел на меня с доброй улыбкой, Евгений, откинувшись на кресле, наградил меня своим фирменным приветствием, то последние смотрели на меня так странно, что невольно захотелось спрятаться за спиной директора. Но, поборов в себе это желание, я все же подошла к столу.

— Вот, познакомьтесь, это она, — серьезно сказал Алексей Александрович, подведя меня прямо к бледной женщине, и та, поднявшись с кресла, крепко обняла меня и заплакала.

Признаться, я чувствовала себя настолько неловко! Мама Толяна явно хотела что-то сказать, но никак не могла сделать этого из-за рвавшихся наружу слез. Она только плакала в мое плечо, отчаянно сжимая на спине мою лицейскую жилетку. А потом она отстранилась и заглянула в мое лицо. Отец Толи тоже поднялся и протянул мне руку. Он пожал ее так крепко, что, кажется, моя кисть хрустнула, а потом, так же заключив меня в чуть более короткие объятия, он проговорил:

— Ты даже не представляешь, как мы тебе благодарны!

Женщина, опустившись в кресло, старалась успокоиться, вытирая салфеткой слезы, а отец Толи, нахмурившись, положил руки на стол и переплел пальцы.

— Безусловно, этот вопиющий случай нарушения дисциплины для каждого преподавателя и ученика послужил уроком, — сказал Алексей Александрович. Было понятно, что они уже давно разговаривают, и сейчас он явно продолжал свою речь. Мама Толика закивала, все так же промокая слезы.

— Это счастье, что Марина не растерялась, как присутствующие учителя и родители, и смогла оказать Анатолию первую помощь! Естественно, весь преподавательский состав будет в обязательном порядке отправлен на прохождение специальных курсов по оказанию первой помощи!

Я вдруг представила лицо Дмитрия Николаевича, когда ему сообщат эту потрясающую новость. Вот он будет рад!

— Мариночка, районное телевидение хочет снять о тебе сюжет. И твой отец, Александр Владимирович, сегодня прибыл к нам от лица министерства здравоохранения, чтобы сообщить, что тебя хотят наградить почетной грамотой…

Я обеспокоенно взглянула на папу, но тот выглядел довольным. На его лице блуждала все такая же счастливая улыбка.

— В следующую пятницу, через неделю, к нам прибудут и телевидение, и гости из минздрава, — директор указал рукой на моего отца, и папа удовлетворенно кивнул. Женя сидел все так же спокойно, внимательно слушая Алексея Александровича.

— Так что будем рады снова вас увидеть, Александр Владимирович!

— Благодарю, взаимно! — кивнул папа, поднимаясь с кресла.

После череды обязательных любезностей друг другу, мы наконец вышли из кабинета директора, и секретарь пригласила следующих посетителей. Я чувствовала себя все так же неловко, теперь уже просто находясь под лицейской крышей в сопровождении отца. Обычно всеми вопросами, касающимися дополнительных занятий или моей успеваемости, занималась мама, так что само присутствие отца в стенах лицея было, мягко говоря, странно. А еще более странным было то, что Женя у входа в лицей резко остановился и попросил у папы разрешения перекинуться со мной парой слов. Папа же, ничего не подозревая, сказал, что выйдет на улицу, пожелав мне приятного дня и поцеловав в щеку.

Охранник таранил Женю подозрительным взглядом, явно недовольный присутствием такого огромного количества левого народа в лицее. Похоже, что ему, как и секретарше директора, сегодня пришлось в кои-то веки поработать…

— Ну, что, герой, как самочувствие? — Женя сразу же сменил интонацию, показывая свое истинное лицо.

— Сносно, — ответила я, ожидая от юриста подвоха. Да, пусть после вечеринки мы явно стали чуть ближе друг другу, но я по-прежнему не доверяла ему. И что-то мне подсказывало: правильно делала.

— Знаешь, я вот просто поражаюсь, как же люди невнимательны к мелочам… — вздохнул Женя, засунул руки в карманы брюк и игриво улыбнулся. — Ты, наверное, волнуешься?

— Ближе к делу, папино время дорого! — злобно ответила я.

Женя взял мою руку и бесцеремонно засунул ее в карман своего пиджака. И прежде, чем волна моего возмущения была озвучена, до меня вдруг дошло, что в его кармане я нащупала свой утерянный телефон. Я уже было схватила его и дернула руку назад, как почувствовала цепкие Женины пальцы, удерживающие мою руку у него в кармане.

— Отдай, — прошипела я, подойдя чуть ближе.

— М-м-м, — протянул Женя. — С чего бы мне это делать?

Звонок на урок запел по коридорам, а тяжелая лицейская дверь с грохотом ударила. Когда я увидела в проходе широкоплечую фигуру химика, у меня волосы встали дыбом.

— Женя, блин, отдай! — взмолилась я, пытаясь хотя бы руку выдернуть.

Но Дмитрий Николаевич, сжимая в руках сложенные картонные коробки, прошел мимо, лишь мельком взглянув на меня, так что слух уловил его тяжелые шаги, эхом отдающиеся по опустевшим коридорам.

— Ох, смотри-ка, как неловко получилось! — Женя издевательски поджал губы. — Видела, он коробки тащит… Он тебе звонил, писал! Знаешь, он ведь сегодня увольняется!

Я изо всех сил дернула руку, но Женя все также крепко ее держал. Злость внутри меня просто закипала. В голове даже промелькнула мысль закричать во все горло, чтобы обратить внимание охранника на себя, но черт знает, что может прийти в голову этому юристу, чтобы потом мне отомстить.

— Дай-ка подумаю, что же я хочу за телефон и за свое молчание? — Женя приставил палец к своим тонким губам, издевательски изображая глубокие раздумья. — Может, поцелуешь меня?

— Прям здесь? Ты тупой?

— То есть ты не против? — улыбнулся Женя.

— Я тебя сейчас ударю, — приложив огромное усилие, сказала я так же издевательски спокойно.

— Прямо здесь? — Женя уже вошел во вкус.

— Забирай чертов телефон. Просто отпусти мою руку. Пусти меня.

— М-м-м… — снова протянул юрист, но на этот раз разжал мою руку. — Ладно, так и быть. И телефон, пожалуй, тоже бери. Могла бы спасибо сказать, что не оставил тебя так спать с этим телефоном в обнимку. Вот бы Анна Сергеевна обрадовалась!

— Ты свою шкуру спасал, ведь нам обоим бы досталось! — выпалила я, а потом, не удержавшись, толкнула Женю двумя руками в грудь, но похоже, что это его только развесило.

— Не трать время, не то опоздаешь, — двусмысленно проговорил он, и я, со злостью сомкнув зубы, пулей побежала по коридору к лестнице. Все пролеты на пути к третьему этажу показались мне сущим пустяком. Так быстро я не бегала даже на физкультуре. Вот только дыхалка моя, похоже, от такого марш-броска не была в восторге. Взявшись за ручку лаборантской, я все-таки согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Но, решив, что я действительно теряю время, я продавила ручку вниз и толкнула дверь вперед.

— Пожалуйста, пожалуйста, умоляю, только выслушай меня! Очень прошу тебя! Я так виновата! Я… — я ворвалась в лаборантскую, но застыла на пороге, потому что прямо на меня смотрели две пары глаз. Одни — ярко-голубые, принадлежащие Дмитрию Николаевичу. И вторые — серые, глаза Марины Викторовны. Я стояла, как вкопанная, не вполне понимая, что будет лучше: извиниться, сказать, что ошиблась, и выйти, просто молча выйти и закрыть за собой дверь, понадеявшись, что они сочтут меня массовой галлюцинацией, или же попросить выйти Марину Викторовну? Все три варианта казались мне одинаково соблазнительными и до умопомрачения нелепыми. Возможно, именно поэтому я решила выбрать четвертый вариант — продолжить говорить.

— Э-э-э… Дмитрий Николаевич, ты… Вы правда увольняетесь?

Я уже не раз говорила, что актриса из меня получится, скорее всего, так себе. Мой голос предательски дрогнул, а мозг только после сказанной фразы осознал, что я обратилась к преподавателю на «ты».

К слову, мои учителя тоже продолжали так и стоять, шокированные внезапно ворвавшейся ученицей. И только когда мои глаза, вопреки моей воле, наполнились слезами, Дмитрий Николаевич, мельком глянувший на преподавательницу русского языка, наконец, обрел дар речи.

— Дмитриева, тебя не учили стучаться?

— Я… Простите, Дмитрий Николаевич, я… — черт, да я даже не знала, что можно сказать в такой ситуации. Дмитрий Николаевич, я полная дура! Вы же врач, вы же видите, у меня на лбу написан этот диагноз. От меня же ничего другого ожидать нельзя…

— Так, ребятки, — протянула Марина Викторовна, и я невольно вцепилась в дверную ручку. — Я сейчас выйду минуточек на пятнадцать, кажется, мне очень надо срочно спуститься в кабинет. А потом приду обратно, хорошо, Дмитрий Николаевич?

Лебедев, не сумев ничего произнести вслух, просто кивнул в ответ, и Марина Викторовна, слегка отодвинув меня рукой в сторону, вышла из лаборантской.

Мы стояли, глядя друг на друга, не смея ничего говорить. Я не знала, с чего начать, а Дмитрий Николаевич смотрел на меня хмуро, будто заранее злясь за каждое мое невысказанное слово. Я даже на секунду вспомнила, что Марина Викторовна вернется через пятнадцать минут, которые мы, похоже, так и простоим молча, злясь друг на друга и совершенно не понимая, как начать снова друг с другом общаться.

— Дмитрий Николаевич, — робко проговорила я, закрыв за собой дверь и, словно в поиске поддержки, прислонившись к ней спиной. И Бог знает, что в тот момент творилось в моей голове, ведь из всех спутавшихся мыслей вслух я произнесла только одну. Такую, блин, романтичную!

— Вы поставили мне двойку!

— Ты все рассказала Исаевой? — тут же отозвался Лебедев.

— Вы поставили двойку раньше!

— То есть ты рассказала в отместку?!

Он не сводил с меня взгляд. Широкая грудь Лебедева поднималась в такт его глубокому дыханию. Дмитрий Николаевич все еще сжимал в руках коробку с книгами, которую держал, когда я ворвалась в помещение. Но затем он, словно проследив за моим взглядом, поставил коробку на стол с колбами. Втянул носом воздух, как будто еле сдерживался, чтобы не вывалить на мою голову весь скопившийся негатив. А я снова почувствовала на своих плечах тяжкий груз вины. Ведь все, что я ему высказала тогда, было сказано в сердцах из желания задеть его как можно больнее. А в итоге я сделала хуже нам обоим.

— Дмитрий Николаевич, я очень прошу вас выслушать меня, — я тоже опустила голову, подумав, что если я не буду смотреть ему в глаза, то и говорить мне будет легче. Он тот еще упрямец, впрочем, как и я, но в данный момент, если один из нас не сделает шаг вперед, то мы ни к чему не придем.

— Я вполне пойму, если вы не захотите видеть меня, даже после того, что я вам скажу…

Мой голос снова дрогнул, потому что, если честно, чтобы произнести вслух следующее, я собрала последние остатки своей храбрости. Да и вообще, нервишки мои, мягко говоря, были достаточно расшатаны.

— Я была неправа тогда, и вообще… — я почувствовала, что дыхание предательски сбилось. Сознание перенесло меня в тот самый вечер, когда я вывалила все свои переживания на Лебедева, оставив его разбираться с ними в одиночку.

— Я, знаете, никогда не считала вас ошибкой в своей жизни! Я никогда не считала нас ошибкой. Вы, наверное, самое лучшее, что со мной происходило, и… Я не могу так больше. Правда, я больше не могу засыпать с мыслью, что это все останется позади, потому что чувствую, что это… Что это неправильно. Что это все должно быть не так. Потому что вместе мы настоящие. Я будто вернулась в ту, чужую жизнь, которую все это время проживала. А настоящую, рядом с вами, я сама же послала ко всем чертям… Я, Дмитрий Николаевич, не могу без тебя… И ты действительно прав, я должна была сразу тебе все рассказать, чтобы мы вместе придумали, как нам быть. Просто мне даже в голову не приходило, что мои проблемы могут для кого-то стать важными. Я в принципе не понимала, что это нормально в семье. Дмитрий Никола…

— Дима, — перебил меня Лебедев, подойдя ближе. Я подняла на него испуганные глаза, которые, кажется, в последнее время столько плакали, что скоро я буду воспринимать мир исключительно слегка размытым. Дмитрий Николаевич протянул ко мне руки и сжал в объятиях. А я уже не сдерживалась, уткнувшись носом в его рубашку и вдыхая такой любимый, такой родной запах. Его запах.

Дима…

— Ты когда-нибудь начнешь ко мне по имени обращаться? — проговорил Лебедев, а я улыбнулась, чувствуя, как вибрирует в груди его низкий голос.

— Не все сразу, Дмитрий Николаевич, — проворчала я. Химик усмехнулся и разжал объятия. Я еле сдержалась, чтобы не вернуть его руки обратно к себе за спину. Дмитрий Николаевич наклонился, и мы уткнулись друг в друга лбами.

— Я с ума сходил, — выдохнул он. — Ты ни на звонки не отвечала, ни на сообщения. Какого лешего, Димон?

— Упырь забрал мой телефон, — почти романтично прошептала я. — Если честно, то он действительно выручил меня. Я заснула с телефоном в руках. Я так могла проколоться… Так что можно считать, он меня спас.

— Ладно, поставим ему крошечный плюсик, — нехотя согласился он. — В тот вечер на станции говорили о девочке, которая сама откачала одноклассника. Серега, как услышал, сразу сказал, что это Маринка наша… — слух снова порезало то, что он назвал меня по имени. — Мы спросили у Еремина, в какой школе, и он назвал ваш лицей. Я, если честно, даже испугался за тебя.

Было слышно, что Дмитрию Николаевичу немного неловко в этом признаваться. А я невольно вспомнила тот жуткий вечер, когда я дрожащими руками впервые в жизни проводила реанимацию.

— Я как вспомнил, как у самого в первый раз поджилки тряслись, как руки буквально покалывало от страха…

— Мне все время казалось, что я что-то делаю не так, — кивнув, выдохнула я и зачем-то зажала между пальцами маленькую черную пуговицу его темно-синей рубашки. — Знать бы, в чем секрет, как заглушить страх…

— Да ни в чем. Страх будет вопить в тебе постоянно. Ты, главное, его не слушай, а делай то, что нужно. Второго шанса у тебя не будет. Это со стороны кажется, что я совсем не боюсь. На деле мне так же страшно. Как и тебе.

Я подняла голову, всматриваясь в его глаза, в которых, казалось, растаял этот вечный лед.

— Я тоже боюсь, Дмитриева, понимаешь? — Дмитрий Николаевич потянул мою резинку на волосах вниз, распуская хвост и запуская пальцы в волосы. Невольно захотелось закрыть глаза и запрокинуть голову.

— И я жутко боялся, что потеряю тебя. Что тот разговор был точкой.

— Никаких точек, — улыбнулась я. — И еще, Дмитрий Николаевич, умоляю, не увольняйтесь, Исаева никому не расскажет!

— Дмитриева, с чего ты взяла, что я увольняюсь? Кто тебе сказал такую глупость?!

— так как в глазах Лебедева отражалось искреннее непонимание, я мысленно прокляла Женю, который сейчас, я готова поклясться, наверное, тихонько посмеивается своей божественной шутке.

— Никто, — ответила я, но потом все же призналась: — Маленький минус упырю.

Со стороны двери послышался робкий, но при этом достаточно настойчивый стук. Видимо, мы исчерпали свой лимит времени, и Марина Викторовна вернулась обратно. Я отошла от двери, все еще держась за рубашку Дмитрия Николаевича, потому что казалось, если я отпущу его, он просто растает в воздухе.

— А зачем тогда столько коробок? — все же спросила я, мельком заметив, что в лаборантскую заходит Марина Викторовна.

— Занимаюсь альтруизмом, — Лебедев указал рукой на вошедшую преподавательницу, которая скрестила руки на груди. — Марина Викторовна попросила помочь…

— Ребятки, мне очень надо книги перенести, давайте, Дмитрий Николаевич, вы мне поможете, а потом уже… — она бросила выразительный взгляд на мою руку, которая все еще держалась за синюю рубашку, и я нехотя разжала пальцы. Как и следовало ожидать, химик не растаял, но отойти чуть в сторону от него все-таки удалось с трудом.

— Как насчет исправить двойку? — негромко поинтересовался Лебедев.

— Вы мне так книги предлагаете потаскать?

— А очень хочется? — усмехнулся химик. — Иди в класс, будешь контрольную писать.

— Война войной, а обед по расписанию, — Марина Викторовна, стоя чуть в стороне, все-таки не удержалась от едкого комментария.

Расположившись на своем излюбленном месте за первой партой, я, вникая в условия заданий контрольной работы, на несколько мгновений даже успела пожалеть, что зашла в лаборантскую. Либо Дмитрий Николаевич за пропущенные мною уроки успел пройти с классом несколько новых тем, либо он не поскупился и выдал мне, как всегда, личный вариант контрольной работы.

Так что, подперев голову рукой и смирившись с очередной насмешкой судьбы, я старалась сосредоточиться, чтобы исправить эту дурацкую двойку. И выходило у меня из рук вон плохо. Таскающий коробки с книгами Дмитрий Николаевич то и дело встречался с моим обреченным взглядом, и мне казалось, что в этот момент его лицо светилось каким-то особенным злорадством. Хорошо, что хоть где-то в жизни есть стабильность. И когда настроение уже было готово разместиться где-то в районе плинтуса, на телефон внезапно пришло сообщение. Возможно, Женя — не такой уж и мерзавец, каким кажется.

«Твоя мама разрешила тебе провести сегодняшний вечер в моей компании. Я обещал доставить тебя домой поздно, но в целости и сохранности. Наслаждайтесь».

Зная, с кем я имею дело, я не спешила осыпать этого самовлюбленного барана благодарностями и решила сразу расставить все точки над i.

«И с чего же такая щедрость?»

«Хочу заранее расположить к себе своего будущего руководителя».

Аня по поводу таких неожиданных подарков всегда говорила, что за них надо будет либо платить, либо расплачиваться, но я, посчитав, что Евгений свои планы вряд ли намерен менять, подумала, что все-таки следует воспользоваться этой неожиданно свалившейся на мою голову свободой. Дмитрий Николаевич к поступку Жени отнесся скептически, но все же признался, что снова готов «поставить упырю маленький плюсик».

Если честно, то я уже не раз задумывалась, как же удивительно устроен этот мир и как события, на первый взгляд, абсолютно не имеющие друг к другу никакого отношения, могут прямо или косвенно влиять друг на друга. Можно бесконечно рассуждать на эту тему, называть все это заумными терминами или же красивыми словами, типа эффекта бабочки, о котором я уже как-то упоминала. Но по дороге к остановке «АТС», на которой меня подхватил Дмитрий Николаевич, у него дома, на кухне, завороженно глядя, как он торопливо и при этом удивительно аккуратно нарезает картошку, я вдруг поймала себя на мысли, что если бы не Женя, то всего этого сейчас бы не было. Странное чувство, когда ты осознаешь, что все, абсолютно все в твоей жизни, хорошее и плохое, должно было случиться. Потому что иначе бы ты не смущалась от его внимательного взгляда, брошенного на тебя во время приготовления ужина. Ты бы не чувствовала себя на своем месте. Здесь и сейчас. Ты бы никогда в жизни не узнала бы, что такое счастье, если бы в один прекрасный день не поняла бы, что потеряла его. Такое сладкое чувство, когда действительно веришь, что ты права.

Несмело привстав, я медленно и практически неслышно подошла к Лебедеву. Я протянула руку и легонько дотронувшись до татуировки на его спине, провела пальцами по ветвям дерева. Он не заметил меня, судя по тому, как напряглись его плечи. Повернувшись ко мне, Лебедев окинул меня серьезным взглядом, рефлекторно перехватив мою руку, которая поднялась наверх, изучая рисунок.

— Что она означает? — спросила я, когда Дмитрий Николаевич повернулся ко мне.

— Если честно, ничего, мне просто понравился рисунок, — Лебедев ухмыльнулся и закинул мою руку на свое плечо.

— Какой ты, Дмитрий Николаевич, простой и при этом до опупения загадочный! — выдохнула я. Но химик чуть отстранил меня, при этом все так же ухмыляясь.

— Это, пожалуй, самое точное определение, которое мне давали.

— Ты еще циничный, забыл? — заметила я и уверенно забрала из его рук картофелину и нож, положив их на столешницу. А затем, подойдя к нему вплотную, обвила шею руками и легонько поцеловала его губы. — Агрессивный. — Еще один поцелуй, чуть смелее. Дмитрий Николаевич, похоже, не ожидал от меня подобных действий. — Вредный, ехидный… — Следующий поцелуй я невольно задержала на его губах. Откуда во мне взялась эта уверенность, ума не приложу! Дмитрий Николаевич снова посерьезнел и сжал ладонями мои плечи. Прервав поцелуй и поймав на себе его потемневший взгляд, я на мгновение остановилась. Я никогда раньше не задумывалась, что там, за той самой гранью, которую так хочется переступить?

Я снова, теперь уже не так смело, потянулась к нему, чтобы поцеловать. Лебедев не стал препятствовать, на этот раз перестав наблюдать за моими действиями и закрыв глаза.

— Я надеюсь, ты отдаешь себе отчет в своих действиях? — тяжело выдохнул он, и его горячее дыхание обожгло мои губы.

— Я сейчас должна сказать что-то вроде «да, более чем», — прошептала я.

— Ну так скажи, — прошептал химик и его руки обхватили меня крепче, прижав к себе. Его поцелуи были и жадными и трепетными, будто он не мог надышаться ими… — Скажи, что ты понимаешь, что делаешь.

— Дмитрий Николаевич, вам поболтать приспичило?

Моя усмешка стала практически точкой кипения. После этих слов химик больше не сдерживал ни себя, ни свои эмоции. Он, как и я, наслаждался каждым мгновением, которым нам посчастливилось обладать. Мы не знали, какой еще сюрприз нам приготовит судьба, но в одном мы и теперь уверены наверняка: больше мы друг друга не упустим. И пусть весь мир будет против нас, мы только крепче сожмем наши руки. Мы есть друг у друга. Здесь и сейчас.

А картошку в тот вечер мы так и не приготовили…


Глава 28. О людях, родившихся в рубашках. | Химия без прикрас | Глава 30. О пестрых бумажках и восторженных благодарностях.