home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 30. О пестрых бумажках и восторженных благодарностях.

Любое стандартное проявление романтики всегда казалось мне глупым и до умопомрачения безвкусным. А уж по отношению к себе — попросту неуместным. Я никогда не ждала ни принца на белом коне или розовом пони, ни падающих с неба звезд. Еще с детства я была достаточно рациональным ребенком, чтобы думать о звездах исключительно с научной точки зрения, а о любви не думать вовсе. Но она, как и говорится в популярной песне, нагрянула как раз тогда, когда я ее совсем не ждала. Признаться, я даже не сразу-то идентифицировала, что это за чувство такое, бьющееся в груди пойманной птицей.

Поэтому, уже давно со скептицизмом и презрением относясь к конфетно-букетным отношениям, я рассматривала противоположный пол исключительно как нечто загадочное, лишенное всякой фантазии по отношению к девушкам.

Но, как это часто и бывает, сделав подобные выводы, я просто располагала ничтожно малой информацией. Потому что никогда не думала, что Паша Наумов, например, окажется для меня верным другом, Женя — хитрецом, полным сюрпризов, с которым надо непременно быть на одной стороне. Ну, а мой преподаватель, агрессивный, циничный, прожигающий тебя насквозь одним только взглядом, окажется тем самым человеком, от которого будет полностью зависеть мое душевное равновесие.

И, лежа рядом с ним, глядя, как подрагивают во сне его черные ресницы, я бы, если честно, была бы так рада стандартному романтичному заключению этой ночи, а именно — проведению ее вдвоем. Возможно, мы могли бы встретить рассвет и, конечно же, наблюдать, как первые солнечные лучи лениво скользят по комнате.

Но в жизни так не бывает. Поэтому я, голодная оттого, что мы решили по-другому провести свободное время, но ни в коем случае не пожалевшая о своем решении, с жадностью отпускала каждую секунду, неумолимо приближающую полночь. Ну, а любование друг другом и долгие любовные признания в ночной тишине были попросту заменены на уютное молчание, наполненное лишь нашим общим тяжелым дыханием.

Но как бы ни складывались наши совместные мгновения, я дорожила каждым из них, и, чем больше были они далеки от романтических клише, тем больше они мне нравились. Возможно, если бы химик не выглядел бы во сне до ужаса милым и храпел бы сейчас на всю квартиру, то я вряд ли чувствовала бы себя сейчас такой счастливой. Хотя, кто знает?

А время неумолимо приближалось к оговоренному ранее, и я себя ощущала практически извергом, потому что прямо сейчас мне надо будет разбудить Лебедева.

— Эй… — тихонько прошептала я, погладив его жесткие черные волосы. Его ресницы едва заметно дрогнули, а спина приподнялась от глубокого вдоха.

— Дмитрий Николаевич… — сказала и сама подумала: как же глупо это звучит. Особенно после того, что происходило в этой комнате полчаса назад.

— Дима… — чуть приподнявшись, прошептала я прямо ему в ухо, улыбаясь, будто пробуя на вкус новое для себя обращение. — Ди-и-и-ма… — снова прошептала я и нежно поцеловала заросшую щеку. Но, несмотря на всю мою нежность, химик по-прежнему проявлял ноль эмоций. Да, разбудить спящего мужчину, оказывается, не так-то просто.

— Дим, — чуть громче позвала я, положив ладонь на его спину. Как раз туда, где вытатуированные ветви цвели маленькими цветами. Дмитрий Николаевич спал так крепко и безмятежно, что я всерьез задумалась, как же мне его разбудить.

— Лебедев, по матрешкам!

Попадание оказалось стопроцентным. Глаза Лебедева тут же раскрылись, и долю секунды можно было даже понаблюдать, как изменился в размерах зрачок, когда он сфокусировал зрение. Но, увидев перед собой мое лицо, думаю, до ужаса перепуганное, потому как Дмитрий Николаевич у нас товарищ непредсказуемый, он, к моему облегчению, только лениво растянул губы в улыбке. А потом, нагло закинув на меня руку, отвернул голову в другую сторону и на некоторое время затих.

— Ты же не спишь? — уже начиная злиться, спросила я.

— Сплю.

— Хватит спать! Мне домой надо!

— Позвони маме, скажи, что Дмитрий Николаевич притомился и не сможет отвезти тебя домой.

— Если ты сейчас же не встанешь, то я так и сделаю! — прошипела я ему в ухо.

— Уймись, дьяволица, я почти проснулся, — Дмитрий Николаевич лениво потянулся, снова поворачиваясь ко мне лицом. Улыбка медленно исчезла. Я уже видела этот взгляд. Внимательный, может быть, чуточку строгий. Словно он пытается что-то прочесть в моих глазах. Иногда хотелось спросить его, узнать, что же он ищет?

— Что ты пытаешься разглядеть? — тихо прошептала я. — Сегодня, вчера… Ты точно также смотрел на меня.

— Я пытался разглядеть хотя бы намек на протест, — так же шепотом ответил Лебедев. — А сейчас…

— Дмитрий Николаевич, ты слишком много думаешь, — улыбнулась я и приблизила к нему свое лицо. Лебедев тут же растянул губы в довольной ухмылке и, обняв меня рукой, прижал к себе.

— А ты… — от его шепота по телу пропорхали мурашки. Я закрыла глаза, предчувствуя, что сейчас он, скорее всего, скажет что-то невесомо-приятное, слова, от которых во мне теплом разольется радость.

— А ты слишком мало, Дмитриева, — нежно прошептал он и засмеялся в голос. Мне даже не удалось изобразить обиду или выдавить из себя хоть что-то, отдаленно напоминающее укоризненность. Я только громко рассмеялась вместе с ним.

***

Мы не держались за руки, как это делают влюбленные до беспамятства парочки. Мы не бросали друг на друга нежные взгляды и не целовались в лифте. Мы просто чувствовали себя нужными. На своем месте. Меня не покидало ощущение, что я уже давным-давно живу вместе с Лебедевым и сейчас должна отправиться не домой, а куда-то, где мне будет бесконечно одиноко и неуютно. А здесь, в окружении размалеванных стен, в квартире, обставленной в стиле холостяцкого минимализма, останется пустота, которую по праву должна заполнить именно я. И, возможно, кое-кому сегодня засыпать тоже будет до ужаса одиноко.

И, когда Дмитрий Николаевич подвез меня к торцу моего дома, мы долго стояли, молча обнимаясь, не в силах отпустить друг друга. Я снова буду врать матери. Снова, снова… И моя ложь, которой я старалась прикрыть свою святую истину, никогда не станет для меня чем-то неправильным. Ведь особенно теперь, когда тебе кажется, что ты даже пахнешь им, Лебедевым, когда он будто у тебя под кожей, в каждой клеточке твоего трепещущего сердца и в каждой мысли в твоей голове… Так это все глупо, все эти спектакли! И, хоть я и не видела абсолютно никакого выхода из этой ситуации, больше меня не остановят ни чьи-то домыслы, ни сплетни, ни мамины протесты. Вот, где стоит действительно поставить точку.

Мама выглядела уставшей, но встретила меня в коридоре с улыбкой. С тех пор, как она вернулась из командировки, она вообще была очень загружена работой. И, если редко видеться с папой было в порядке вещей еще с детства, то сейчас укладываться спать до того, как мама вернется с работы, для меня все еще было непривычно. А с того момента, как она отправила меня с Женей на последний звонок и ту злосчастную вечеринку, я не видела ее вообще. Только слышала ее взволнованный голос сквозь свой беспокойный сон.

— Моя хорошая, — удивительно, но она совершенно искренне выдохнула эти слова, после чего с нежностью меня обняла. Почти как в детстве, еще до того, как родители перестали проявлять свои чувства с помощью простых объятий, улыбок, поцелуев и прочих элементарных телесных контактов.

— Вы хорошо провели время?

— Да, мам, — ответила я и, отстранившись, постаралась, не встречаясь с мамой глазами, как можно быстрее спрятаться в своей комнате. — Я спать, завтра в школу.

— Да, конечно, Маришка, — проворковала мама, но уйти все еще не давала. Она провела рукой по моим волосам, убранным перед встречей с ней в высокий хвост.

— Я только хотела тебя спросить, откуда ты знала?

— Что знала? — переспросила я, помолчав несколько секунд, в надежде, что мама пояснит свой вопрос.

— Откуда ты знала, как проводить сердечно-легочную реанимацию?

Своим вопросом она практически застала меня врасплох. Никто в школе не задавался этим вопросом, считая, что, наверное, в семье потомственных докторов эти знания передаются на генетическом уровне или, возможно, впитываются с молоком матери. Но с ее стороны вопрос был вполне справедлив, тем более, что по маминым глазам было видно, что она догадывается об ответе. Стоит ли врать и здесь? Или у меня появилась возможность хоть как-то реабилитировать Дмитрия Николаевича в глазах родительницы? Хотя бы немного.

— Это химик рассказал мне. Как-то на дополнительных просто разговорились и… — начала говорить я, но, увидев, как мама вытянулась в лице и поджала и без того тонкие губы, я даже разозлилась. — И он рассказал о принципе циркуляции крови во время СЛР. Нет худа без добра, мамочка. Ты хочешь это обсудить со мной?

Я сама не могла объяснить, откуда во мне взялось столько твердости и откуда в голосе появилась совершенно незнакомая мне сталь. Но мне было даже приятно осознать, что я смогла принести пользу обществу благодаря знаниям, что мне передал человек, которого мама так сильно ненавидела. Она просто молча отступила в сторону, как бы отпуская меня в комнату. Словно подтверждая, что вопросов она ко мне больше не имеет. И, что безумно радует, словно признавая свое маленькое, совсем крошечное, но все-таки такое очевидное поражение.

«Где мы были?»

Первое, что я сделала, зайдя в комнату, — это отослала сообщение Жене, чтобы не разойтись с ним в показаниях. Лениво расстегнув и сняв блузку, я сжала ее в руках, стараясь уловить запах любимого человека.

«Мы были в кино, а потом в ресторане, в центре, в „Капле“» — пришел ответ от Жени, прочитав который, я невольно усмехнулась.

«Это паб. Хочешь разочаровать мою мамочку?»

Отправив ответ, я вылезла из оставшейся одежды и, надев на себя уютную легкую пижаму, забралась под одеяло почти в обнимку с телефоном, на который уже пришло два сообщения.

«Это после двенадцати „Капля“ превращается в паб. До полуночи она — недешевый ирландский ресторан»

«И если я захочу разочаровать твою мамочку, я просто расскажу ей, где ты была на самом деле»

Несколько секунд я обдумывала ответ в голове, выбирая между гневными угрозами и вариантом просто промолчать. В итоге, закрыв на какое-то время глаза, я вспомнила сегодняшний вечер, который я смогла провести наедине с любимым человеком только благодаря этому самому Жене. Дражайшему упырю…

«Завидуй молча, хренов шантажист!»

И, посчитав, что подобрала самые правильные слова, а затем, словно в подкрепление своих домыслов, получив от юриста в ответ улыбающуюся рожицу, я стерла переписку, засунула телефон в наволочку и, закрыв глаза, провалилась в сладкий и безмятежный сон.

***

Раннее майское утро встретило меня ярким солнцем и назойливой трелью будильника. Агрегат старой закалки, найденный мамой в каком-то жутком магазине, мой тяжеленный металлический будильник так надрывался, что, разлепив глаза, захотелось выключить его и положить рядом с собой под одеяло, чтобы согреть и успокоить нервозное чудо техники, так яро ненавидимое практически всем населением планеты Земля.

Но, услышав в коридоре мамины торопливые шаги, я, отбросив внезапно проснувшуюся жалость к будильнику, скинула с себя одеяло и, сделав невероятное усилие, поднялась все-таки с кровати.

Даже несмотря на то, что я не горела желанием получать какие-то там награды, выслушивать громкие слова или даже просто общаться с явно обиженной после вчерашнего моего заявления мамой, сегодняшний день казался мне лучше предыдущих. Несложно догадаться, что именно, а вернее, кто, заставил меня так думать. Я была больше похожа на растекшееся от счастья и любви одноклеточное нечто, чем на спасательницу. Была бы моя воля, ни в какую школу бы не пошла. Если бы не Дмитрий Николаевич.

Я уже давно не чувствовала себя такой беспечной. Последний раз, наверное, когда, получив в кабинете травматолога заключение «сотрясение мозга» в пятнадцатилетнем возрасте, я шагала по улице под руку с братом и никак не могла понять, небо действительно стало чуточку голубее? Или я просто рада, что смогу отлежаться как следует дома?

Тем не менее, я вдруг подумала, что, возможно, все напасти теперь останутся позади, и я, больше не повторяя своих прошлых ошибок, смогу каким-то образом вырваться из-под чрезмерной опеки родителей, и когда-нибудь мне удастся расхлебать всю эту кашу с Женей. Может быть, моя белая полоса началась именно сейчас?

В актовом зале было невероятно душно. Несмотря на весь официоз, я, сидя в первом ряду на собрании старших классов во время первого урока, стала медленно стягивать с себя лицейскую жилетку. Впереди, на сцене, был выставлен длинный стол, за которым восседал практически весь наш преподавательский состав. По середине, сложив руки домиком и внимательно оглядывая входящих в помещение учеников, сидел Алексей Александрович, директор. По правую руку от него — мой папа, видимо, с коллегой из министерства. Конечно же, без Евгения дело не обошлось. Такое чувство, что он работает не личным папиным юристом, а его телохранителем.

Каждый заходивший в зал учитель или ученик первым делом искал в толпе сидящих именно меня. Конечно же, все были осведомлены, по какому поводу проводилось собрание. Девушки прихорашивались, ожидая местное телевидение, парни, лениво облокотившись о подоконники, вовсю демонстрировали свою незаинтересованность в происходящем. Ну, а учителя, широко улыбаясь, пытались не подавать виду, что им жутко неуютно из-за предстоящей съемки торжества. Если честно, как и мне.

Я вообще чувствовала себя ужасно глупо. Конечно же, я прекрасно понимала, зачем это все нужно директору, ведь настоящую причину остановки сердца Толяна замяли, преподнеся все в хорошем свете. И в итоге получается, что наш лицей — место, где воспитываются настоящие герои…

— Привет, герой дня, — услышала я голос Паши позади себя. И, признаться, мне даже стало немного легче. Все-таки друзья могут помочь хотя бы просто своим присутствием.

— Да не боись ты так! Выйдешь, наградят, и сядешь обратно! И все, сможешь забыть, как страшный сон, — Наумов казался каким-то особенно веселым.

— Некоторые сны, Пашенька, не забываются, — промямлила я и села на стуле ниже, стараясь спрятаться от чужих внимательных глаз. — А где Хвост и Штирлиц?

— Лазарко Штирлица отловила, не знаю, зачем, — ответил Пашка. Я развернулась и увидела, как он одной рукой полез в карман за телефоном.

— Вот, а Фаня написала, что уже в раздевалке и бежит сюда.

Я мысленно улыбнулась, вспомнив, как Фаня призналась, что ей нравится Наумов, и уже хотела вставить ехидное словцо про их переписку, но тут мои глаза уцепились за фигуру Лебедева, вошедшего в актовый зал.

В числе последних заходящих, он широким шагом прошел в проходе между стульями к преподавательскому столу и занял пустующее место прямо рядом с Женей. Я не смогла скрыть улыбку, увидев, как они почти незаметно кивнули друг другу. Потом Дмитрий Николаевич встретился со мной взглядом. Всего лишь на мгновение. Он чуть придвинул стул к столу, снял очки и, недовольно посмотрев сначала на закрытые наглухо окна, а потом на расслабляющего галстук Алексея Александровича, закатал по локоть рукава белой рубашки. Надо же, я никогда не видела, чтобы он надевал что-то белое… Внутри стало растекаться тепло при виде черных вытатуированных веток на руке Лебедева. Мои пальцы невольно вздрогнули, вспоминая, как прикасались к рисунку на теле…

— Не пались, хватит пялиться, — голос Наумова у самого уха сумел немного отрезвить меня. Я опустила голову, пытаясь прогнать навязчивые воспоминания. Щеки пылали огнем. Представляю, как я выглядела со стороны.

Вскоре в зал зашла съемочная группа: оператор со здоровенной камерой и женщина, одетая в строгий брючный костюм. Она направилась прямо к директору, а тот немного взволнованно поднялся с места и пошел к ней навстречу.

Фаня, влетев в актовый зал, устроилась рядом с Наумовым, а я, только поглядев по сторонам, поняла, что по три стула рядом со мной были абсолютно пустыми. Да я просто прокаженная какая-то.

Вопреки моему желанию, чтобы все поскорей началось и поскорей закончилось, мероприятие затягивалось. Загнанные в зал ученики начали изнывать от духоты, но завхоз наотрез отказалась открывать окна. Люди стали обмахиваться первыми попавшимися под руки предметами: тетрадками, учебниками, дневниками… А Алексей Александрович под дружное громкое недовольство быстрыми шагами прошел через проход к выходу из зала. Его не было еще около десяти минут. За это время ребята уже стали поглядывать на меня с привычным неодобрением, а учителя призывали прекратить общий гул.

Когда Алексей Александрович вернулся, все оживились. В след ему вошли оставшиеся, и двери актового зала наконец закрылись. Вот бы сейчас перенестись на пару часов вперед…

Я совершенно упустила, когда именно Анька оказалась рядом со мной. Она была единственным человеком, спокойно сидевшим на соседнем стуле. Повернувшись ко мне, она как-то очень странно и загадочно на меня взглянула. Но в чем причина этой ее загадочности, мне было непонятно. А тем временем, директор уже начал свое выступление.

Все проходило спокойно и со свойственным для школьных мероприятий веянием обязаловки. Когда Алексей Александрович попросил меня подняться на сцену, к столу, сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я, еле переставляя ноги, прошла к директору и к отцу с коллегой и получила какую-то яркую грамоту из их рук. А потом, стараясь изобразить приветливое и благодарное лицо, пожала руки сначала тому же директору, потом папиному коллеге, а затем и отцу, который меня еще и легонько обнял. Зал аплодировал, кто-то из учителей гордо поднимал подбородки, кто-то из ребят даже выкрикивал мою фамилию, похоже, вполне беззлобно…

А я стояла на сцене, трясла руку кого-то из министерства здравоохранения и думала о том, что за столом сидит человек, который за неделю спасает не один десяток жизней. Просто потому, что это — его работа. И ведь никто ему за это пестрые бумажки не дает.

Уходя со сцены, я еще раз встретилась с Дмитрием Николаевичем взглядом. Но вместо того, чтобы в очередной раз увидеть, как он, мастерски изобразив полную незаинтересованность, отвернется, я разглядела в его взгляде нешуточное беспокойство. Он проговорил какое-то слово, но оно потонуло в общем гуле аплодисментов. Я успела только нахмуриться и пройти к своему месту. Директор завершал линейку пафосной речью, а вот внутри меня не на шутку стала разгораться тревога. В чем дело? Я ни разу не видела, чтобы Дмитрий Николаевич выглядел бы настолько обеспокоенным.

Он очень нетерпеливо и тяжело вздыхал, на его скулах играли желваки, а руки на столе сжались в кулаки. Я постаралась проследить за его взглядом и повернула голову к выходу, но ничего особенного там не увидела. Несколько учащихся, которые предпочли переждать мероприятие стоя, кучка младшеклассников, которым, возможно, было ко второму уроку… Еще какие-то люди, часть которых я уже видела около кабинета директора, родители Степанова… Было сложно разглядеть кого-то еще, ведь только что директор объявил мероприятие оконченным и велел всем вернуться к урокам, так что повскакивавшие с мест ученики заспешили к выходу, слившись в общую массу.

Дмитрий Николаевич торопливо встал из-за стола и спустился со сцены. Я уже хотела подойти к нему, но вовремя себя остановила. Осторожность. Я же сама о ней сегодня вспоминала.

Но, увидев, с кем он поздоровался в проходе между стульями, я почувствовала холодок, ползущий по моей спине. Да, пусть в первую и последнюю на тот момент нашу встречу на нем была разорванная куртка, лицо было основательно подбито, а рука — сломана, но я сразу узнала того самого мотоциклиста, который, по словам Лебедева, назвал меня ангелом в синей форме. И он, увидев меня, так засиял, что я пожалела, что поднялась с места.

— Мариночка, задержишься? Какой у тебя урок? — папа незаметно возник рядом со мной, когда я подошла к Дмитрию Николаевичу и нашему общему знакомому. Химик что-то говорил парню, но тот пребывал в такой эйфории, что, кажется, вообще его не слушал.

— Ангел! — парень схватил мою руку и крепко пожал.

— Марин, вы знакомы? — строго поинтересовался папа. Я обернулась и увидела, как его брови нахмурились, а сам он слегка выпрямился. Позади него стоял Женя, по лицу которого можно было бы предположить, что он так же сбит с толку, как и мой отец.

— Марина! Так вот, как тебя зовут! — парня буквально распирало от радости и волнения. — А вы — ее отец? — предположил он, а потом отпустил мою руку, схватил папину и стал ее трясти. — Я счастлив с вами познакомиться! Вот, услышал от знакомой о поступке вашей дочери! Она и мне помогла, когда я попал в аварию. Конечно же, вместе со всей бригадой… Вы должны гордиться своей дочерью, такая молодая, а уже работает на такой тяжелой работе! Жизни людям спасает!

В моих ушах набатом колотилось сердце. Папа растерянно смотрел на абсолютно счастливого мотоциклиста, мотоциклист восторженно смотрел на него, распевая дифирамбы о том, как внимательна к нему была вся бригада реаниматологов вместе со мной, как заботливо я держала его руки в поездке… А Дмитрий Николаевич смотрел на это все с таким отчаянием в глазах! И единственное, на что хватило моего самообладания, когда заинтересовавшаяся всей этой сценой дамочка с телевидения направилась в нашу сторону,— схватить отца за другую руку, сжать его ладонь и, когда он, теряясь в собственных догадках, повернулся ко мне, тихо проговорить, выдавливая из себя каждое слово:

— Пап, мне надо тебе кое-что рассказать.

***

До того самого момента, как я произнесла первое слово в пустом кабинете химии, глядя на отца, желающего знать правду, я действительно думала, что, возможно, все обойдется. А видя, как меняется его лицо, я вдруг поняла, что глубоко заблуждалась. Казалось, будто он смотрит на меня и не верит своим ушам. Не верит, что все то, что я ему говорю, — правда.

Но я, испуганно смотря в его глаза, по-прежнему чувствуя собственное сердце в груди и ком слез в горле, говорила, искренне надеясь, что произойдет чудо, и Аня окажется права.

Сможет ли папа меня поддержать?

Я стояла перед кафедрой, а Дмитрий Николаевич — позади меня, положив локти на кафедру. Я не смотрела на него, но была уверена, что он хмуро смотрит перед собой в пустоту. Скрывать наши авантюры теперь было глупо. Если папа заинтересуется и решит капнуть, то он все равно узнает правду.

Но я решила сыграть по-крупному и рассказать все. Удивительно, казалось бы, еще вчера я так боялась потерять свою синицу в рукаве, а сейчас рассказываю отцу абсолютно обо всем.

О том, как мы ночевали на старой станции, о том, как принимали роды в новый год, о том, как я умоляла Лешку молчать. Задрав край блузки, я, показав свое вечное напоминание о неосторожности, рассказала отцу, как меня пырнули ножом, и о том, как Дмитрий Николаевич наложил мне в машине девять швов… Я рассказала ему все: как из-за меня брат ругался с моим преподавателем, как преподаватель заботился обо мне, среди ночи сбивая поднявшуюся из-за моих походов в школу температуру. Я рассказала ему, как сама не заметила, что полюбила своего учителя. Как мы оба оказались в ловушке своих чувств, не зная, как быть с дистанцией «учитель — ученица».

Я рассказала ему про маму. Все, как было. Я не ругала ее. Объясняла, что виновата я, ведь это в первую очередь я обманывала. А мама просто хотела уладить все сама. Я просила не винить маму, что она ничего ему не рассказала. И, когда я добралась до момента появления на сцене Евгения, папа внезапно опустил голову и выставил перед собой ладонь.

— Достаточно.

Я больше не могла произнести ни слова. Да что там слово… Я сделала пару шагов назад, пока не почувствовала спиной край кафедры. А потом обернулась. Дмитрий Николаевич все так же стоял, глядя перед собой. И я была уверена, что беспокоится он сейчас не только о нас, но и наших друзьях и коллегах.

— Александр Владимирович, я же говорил вам, что вряд ли справлюсь с этой работой, — вдруг задумчиво проговорил Лебедев. Я непонимающе моргнула. С какой работой? О чем он?

— Ты вроде говорил, что по здоровью не потянешь, — так же задумчиво ответил мой папа. Я снова моргнула. Но что-либо говорить просто боялась.

— И как давно ты, Дим, мою дочь любишь?

Папа поднял голову, с интересом глядя на химика. Будто меня в помещении просто не было. Словно это не я только что тут стояла и душу изливала. На какое-то мгновение мое негодование пересилило мой страх.

— Давно, даже не знаю, как так вышло.

Отец усмехнулся и, глубоко вздохнув, откинулся на спинку стула, на котором обычно за уроками сидела я. В голове промелькнула нелепая мысль об одинаковых предпочтениях, передающихся по наследству… Боже, Дмитриева, о чем ты думаешь?!

— Ты неплохой человек, Лебедев, — папа прищурился. Я никогда не могла с уверенностью сказать, что хорошо знаю своего отца, но то, что происходило сейчас в этом кабинете, меня откровенно пугало.

— Конечно, мне всегда хотелось, чтобы рядом с Мариной был кто-то помоложе тебя… Но запрещать вам видеться будет глупо, верно?

— Вы, как всегда, правы, Александр Владимирович, — ответил Лебедев и, к моему ужасу, нагло ухмыльнулся.

Теперь я таращилась на них обоих, абсолютно не скрывая своего откровенного шока.

— Я не понимаю! — в сердцах выпалила я.

Они оба, будто вспомнив о моем присутствии, наконец обратили на меня внимание. Признаться, в этот момент я чувствовала себя практически оскорбленной! Да что это, черт возьми, происходит?!

— Лебедев когда-то проходил ординатуру в моей больнице, — неторопливо начал рассказывать папа. — Я, как и многие другие, хотел устроить его к себе. Но Дима решил построить свою судьбу по-другому… — папа выразился мягко, внимательно смотря на меня. Видимо, по моей реакции он понял, что я в курсе биографических подробностей Дмитрия Николаевича.

— Фельдшер! С твоими-то, Лебедев, мозгами! — отец покачал головой.

— Мы это уже обсуждали, — химик ответил довольно резко.

— Когда Алексей Александрович обмолвился мне, что ему нужен преподаватель, я сразу порекомендовал Диму. Мне давно хотелось его хоть как-то расшевелить… И я лично договорился, чтобы эта работа была привлекательна по оплате.

— В тот день, когда я брал тебя на дежурство во второй раз, я хотел объяснить твоему отцу, что не гожусь для этой работы. Преподавательское поприще — это не мое. Я всегда хорошо относился к твоему отцу и не хотел, чтобы возникли какие-то недомолвки.

— Да-а… — протянул отец, склонив голову набок. — А я попросил, чтобы он дочку мою до конца одиннадцатого класса только довел. Я, Дим, всегда был уверен в твоих знаниях, — сказал папа и как-то очень нехорошо цокнул, разглядывая моего химика. — Так что же получается, я сам всему этому и поспособствовал? Надо было сказать тебе, чтобы ты увольнялся, — папа улыбнулся уголком губ.

Я с трудом осознавала смысл сказанных им слов. Дмитрий Николаевич никогда мне ничего об этом не рассказывал. Впрочем, и без этого было полно проблем, как-то и не до папы моего было. Но если подумать, папа прав: уволься Дмитрий Николаевич зимой, когда мои чувства к нему еще только-только зарождались, всего бы этого не было. Ни ранения, ни скандалов, ни вранья (ну почти), ни любви.

— Александр Владимирович, — позвал Лебедев и, глядя на моего отца, засунул руки в карманы брюк. — Я готов взять ответственность абсолютно за все. Из всей бригады только я один должен отвечать за то, что на сменах были посторонние.

— Ну, предположим, моя дочь не посторонняя, — папа широко улыбнулся. Таким я его не видела еще никогда. Боже, еще немного, и мне начнет казаться, что все, что я узнала о людях за свои короткие восемнадцать лет, — полная ерунда!

— Бригада за это не будет отвечать, а вот тебе, — папа показал на меня пальцем. — Достанется. Я так понимаю, просто так от моей дочки не отступишься? — папа снова обратился к Лебедеву.

— Нет, — твердо ответил Дмитрий Николаевич, быстро взглянув на меня.

— Так я и знал, — поджав губы, кивнул папа, а потом замолчал. Он задумчиво разглядывал разрисованную ручкой парту, на которой кто-то сообщил, что, что Виктор Робертович до сих пор, по их мнению, находится среди живых…

Пресекая полет своих совершенно сбитых со всякого толку мыслей, я так разнервничалась, что мне показалось: в классе стало ужасно душно. Но тут отец снова заговорил:

— Как жаль, что я столько всего упустил из-за этой проклятой работы… — папа горько вздохнул. — Ты выросла, а я и не заметил… Я тогда сказал и сейчас повторю: я всегда тебя поддержу. Но у меня есть одно условие.


Глава 29. О картонных коробках и картофеле. | Химия без прикрас | Эпилог.