home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

Я несся по кривым улочкам гадруметских трущоб, наобум выбирая направление движения: влево, вправо, вверх по крыше, через забор, по мусорным кучам и выгребным ямам. Звуки погони давно растаяли за спиной, а я все бежал и бежал, задыхаясь не от усталости, а от полного бессилия перед создавшейся ситуацией. Сколько это продолжалось, сказать не берусь, но, думаю, немало.

Трущобы кончились, и неожиданно перед глазами открылась вполне приличная улица с небогатыми, но довольно крепкими постройками из камня и даже дерева.

Сбавляю ход и ухожу под тень деревьев, посаженных чьей-то доброй рукой вдоль дороги. Пытаюсь определиться на местности. Удается: это северо-запад; сейчас буквально через несколько сотен метров начнутся элитные кварталы, а значит, недалеко и до дома Фаустины. Только там я смогу узнать, где сейчас находится Алорк и что мне ждать от судьбы.

Кажется, прошло около двух часов, а словно вечность минула. Я, описав огромный круг по гадруметским улицам, снова оказался в том же месте. Ну, вот и дом. Интересно, который час? По всей видимости, царит глубокая ночь. Свет горит только в комнате для прислуги, и еще очень слабое свечение в спальне теперь уже вдовы эдила города. Захожу с южной стороны, благо удалось хорошо познакомиться с этой самой невинной в мире обителью. Стебли дикого винограда ползут по стене до самой земли. Оглядевшись по сторонам, карабкаюсь вверх. Собаки? В собак здесь только переодеваются. Остроумные мальчики. Во мне оживает белка, настоящий лесной зверек. Все получается бесшумно и быстро. Быстро вскарабкался, быстро прошел по стене до темного участка, быстро спрыгнул, сделав мягкий кувырок через голову при приземлении.

Итак, что мы имеем? «Итак» — любимое словечко Иегудиила. А ростовщик-то, оказывается, очень неплохо обращается с пращой. И если бы не бойцовская выучка, то и в моем затылке образовалась бы дырка размером со свинцовый шарик. Что же получается: Иегудиил поражает спартанца откуда-то из укромного места, не давая тому закончить речь; затем убирает египтянина Туя. Наверняка засунет потом тому в рот свинцовый шарик: дескать, кто-то мстит за Голубя тем же оружием. Бросит тело в храмовый водоем, что само по себе уже кощунство по отношению ко всем финикийцам, поклоняющимся Ваалу и Балаат. Испытанный способ: подкидывать трупы злодеев в места, которые считаются священными. Отсюда пару шагов до межплеменной резни! Но каким загадочным туманом покрыта эта история!! На самом же деле все будет сделано для того, чтобы пустить ищеек из префектуры по ложному следу. Те подумают, что египтянин раскрошил голову спартанцу, за что и понес жестокое наказание. М-да, способ очень изощренный: служитель культа египетских богов захлебнулся в воде чужой веры. Смерть должна повлечь волнения финикийцев, вслед за ними вспыхивают пожары вражды, а это уже война, где можно неплохо заработать.

Ладно, Белка, вечно ты о глобальном, давай-ка лучше о своем, о беличьем. А вдруг всё совсем не так? Если действительно Иегудиил убрал спартанца, то, значит, он в сговоре с Фаустиной? Затем, чтобы отвести подозрение, должен немедленно избавиться от Туя руками еще кого-то, кого не жалко сдать в префектуру. Все шито-крыто, ровно и гладко. А дальше уже начинается восхождение Фаустины в сияющих лучах власти. И вдруг все планы рушатся. Этот подлец гладиатор из терм помогает бежать гладиатору по прозвищу Белка! Мало того, Белка еще и видит в руках ростовщика пращу, а это уже опасно: не приведи Небо, кому-то расскажет, тогда начнут проверять и его, бедного, честнейшего Иегудиила! И если у следствия и мог поначалу возникнуть вопрос, зачем кому-то нужно было убивать Туя, то в этом случае все становится на свои места.

Убивает египтянина сам Иегудиил, и второго быть не может. Но подвела ростовщика простая жадность: не протяни он руки к моим пятидесяти тысячам, все могло закончится совсем для него неплохо. Понятно, что от меня, Алорк и Туя нужно избавляться — ни Фаустине, ни Иегудиилу мы даром не нужны. О, Великая Мать, неужели Туй об этом не догадывался? Я думаю, египтянин был отнюдь не дурак. Значит, какой вывод: либо звездочет находился в полнейшей зависимости, либо каким-то образом попал в сети обмана. Ну, теперь это совсем не важно. Голубь мертв, но жив я, видевший в руках Иегудиила пращу, жива Фаустина, затеявшая кровавый спектакль, и жив сам Иегудиил. Непонятно, жив или нет Туй, и участь Алорк неизвестна.

Все эти мысли пронеслись в моей голове, пока я пересекал участок в пятнадцать шагов от забора до стены дома. Теперь нужно встать на карниз и, ухватившись руками за раму, подтянуться, затем пройти по выступу второго этажа до террасы, с которой открывается вид на спальню вдовы эдила города Гадрумета.

Жива или нет Алорк? Это первый вопрос, который волновал меня. Если жива, то где ее прячут? Нет, убить ее не должны, ведь она хорошая приманка, крючок для рыбы по прозвищу Белка. Фу ты, какая дикая игра слов. Им нужно сделать так, чтобы я искал свою девушку. Искал, забывая об осторожности. Стоп! Понять бы весь этот денежный космос: кто кому дает под проценты, кто у кого берет, кто кому одалживает, кто с кем делится? А-а, плевать, на досуге и эту науку постичь можно! И все-таки на чьей стороне находился Голубь? Как вообще спартанец узнал о заговоре против эдила и почему стал на его сторону? Хотел лишний раз выслужиться перед хозяином? Я чувствовал: если разгадаю всю хитроумную комбинацию, то обязательно выясню, где находится Алорк. Интуиция подсказывала: девушка жива. Зачем понадобилось так сложно убивать Магерия? Впрочем, задумано мастерски: гладиатор, умертвив эдила в приступе благородной ярости, пытается скрыться, но его догоняют и насаживают на меч. Начинается паника, сутолока, неразбериха. Но зачем любимому гладиатору вообще нужны были эти игры? Думай, Ивор. Где-то здесь ключ.

Поток моих мыслей приостановил легкий шум, раздавшийся в спальне Фаустины. Я, встав на затемненный квадрат террасы, осторожно заглянул внутрь. Сквозь полупрозрачную ткань я узнал патрицианку, точнее, ее стройный силуэт. Следом вошел мужчина: рослый, крупный, тяжелый. Безутешная вдова добавила свет в лампе, выкрутив до отказа заслонку. И я узнал того, кто был с ней.

Император Священной Римской империи Филипп Араб — собственной персоной.

— Скорее же! Я изнемогаю, Фаустина!

— О да, мой повелитель!

Она мягким движением расстегнула застежку на плече и ткань быстрее горной реки сбежала на пол. Идеальное тело могло ослепить даже в темноте. С чем можно сравнить такое совершенство, пожалуй, только с молодой осенью, сбросившей желтый наряд себе в ноги. Но, Великая Мать, как порой внешность не соответствует внутреннему миру человека! Я ненавидел эту женщину и не мог отвести от нее глаз.

Филипп весь дрожал от нетерпения. Он даже не смог по-человечески освободиться от одежды. В нем проснулся нетерпеливый солдафон, дорвавшийся до заветной цели. Запутавшись в складках тоги, император просто разорвал на себе дорогую ткань и стал похож на безумного дикаря, истекающего половой истомою.

Не хочу описывать сцену, свидетелем которой я тогда оказался. Но и в тот миг, и спустя много дней я убежден, что увиденное мной было безобразным, поскольку для меня эти люди не были достойны высокого слова — Любовь.

Наконец Фаустина сказала:

— О, Филипп, ты не просто император, ты истинный лев своего огромного прайда.

— Это все ты, утоляющая жажду!

— Мы можем теперь спокойно перейти к нашим делам?

— Спрашивай.

— Я хочу поблагодарить тебя за принесенную жертву.

— Да, это было непростое решение. Лишиться своего любимого бойца, своего дитя. Но государственный долг важнее, не правда ли?

— Все вышло настолько естественно, что даже ошеломило.

— Как тебе в голову пришло такое решение? Тебе бы полководцем родиться, а не женщиной.

— Но ведь это ты уговорил его.

— Я знал, что не испытаю ни малейшей трудности. Голубь слишком любил театральные сцены. Опять же он был тщеславен. Как он искал встречи с этим или этой Белкой. Кстати, как поживает наш быстроногий?

— Надеюсь, что уже никак. Завтра Иегудиил придет к Цетегу с бумагами, и это будет означать, что гладиатор с Верхнего Борисфена не только физически, но и юридически мертв.

— Помни, все должно быть идеально. Никакой огласки, иначе все усилия прахом лягут в этот ржавый африканский песок.

— Иегудиил переборщил несколько: зачем-то сунул Туя в храмовый водоем к священным финикийским рыбам.

— Не прост. Ведет еще какую-то линию. Впрочем, мне понятно: ему нужен хаос, резня. Вот тут рыба сама в сети пойдет. Не могу сказать, что и я в хаосе не заинтересован: появится хороший повод перебросить сюда восточные легионы и начать конфискацию у тех, кто плохо любит империю, то есть у предателей. Казна-то ведь как-то должна пополняться!

— Тебе нет равных среди мудрых!

— Брось, Фаустина. Давай обойдемся без взаимных комплиментов. Ты без пяти минут хозяйка всей Проконсульской Африки, но помни: ты здесь мои уши и мое сердце.

— А как же сам проконсул?

— Кукла! Хотя доверять такой женщине, по меньшей мере, глупо. Такую женщину нужно только брать и насаживать на ось до полной потери сил и памяти. Последнее я благополучно потерял.

— Чем мне поклясться тебе, чтобы ты поверил! И все же, согласись, спектакль был великолепен!

— Тебе тоже пришлось многим пожертвовать, например Нигером.

— О, да невосполнимая утрата. Зря смеешься.

— Верю, Фаустина, верю. Мы удивительно устроены, я имею в виду людей, готовы любить жестокую рептилию сильнее, чем представителей рода человеческого.

— В отдельных моментах: да. Но не сейчас.

— Я слышал, ты действительно сгорала от страсти к этому Белке?

— Глупости. Он был мне нужен, вот и все. Хорошо, что в дело вмешалась служанка. Вообще не пришлось тратить время ни на что. Кроме разве что на различные рассказы, например из жизни цезарей за последние десять лет. Чтобы окончательно запутать этого дикаря, пришлось выложить историю Элагабала.

— Хм, зачем?

— Чтобы сразу подчеркнуть: я и Филипп Араб находимся по разные стороны. Мало ли, что в голове у этого парня!

— Значит, ты обрисовала картину таким образом, что мы с тобой заклятые враги. У тебя ведь совершенно реальный повод ненавидеть меня, Фаустина!

— Что было, то было. Много ли нам известно случаев, когда власть доставалась без крови?

— Ты хорошо усвоила уроки большой политики. И что же служанка?

— Я выслала ее из города. Пока страсти не улеглись, пусть поработает на вилле.

— Я бы тебе советовал освободиться и от служанки.

— Она глупа, как пробка, к тому же плохо говорит по латыни. И потом, чего ради ей на эту тему распространяться?

— Сама она может и не захочет, но могут найтись те, кто поможет с помощью пыточных инструментов.

— Поверь мне: о ней все давным-давно забыли. Я ведь не случайно подобрала ей пару на глазах у всего сборища.

— А сармат?

— Сармат отправлен в гладиаторий Тита Клавдия Скавра. Срок аренды истек. О, поверь, он даже не в курсе событий.

— Он не был со служанкой?

— Конечно нет. С помощью Алорк я подстегнула Белку принять как можно быстрее решение. А дальше они друг друга не видели.

— Я бы на твоем месте избавился и от сармата; когда начинаешь такое дело, нельзя скупиться по мелочам.

— Я пообещала Скавру, что частично верну его собственность. И так расходы огромны: два ауктората, раб-мирмиллон, да еще какой раб!

— Эх, Фаустина. Пока в тебе женщина берет верх над стратегом…

— Зря ты так опасаешься, цезарь.

— Возможно. Не нравится мне твой Иегудиил.

— Мы связаны теперь порукой.

— Но помни: манипулировать тобой он никогда не откажется.

— Как и я им.

— Логично. Я еще раз хочу тебя взять, прежде чем уйти. Покажи мне все свое искусство. Твой рот, он прекрасен и чувственен.

— Я, пожалуй, не буду сохранять жизнь Алорк и Веяну…

И вновь через несколько минут протяжный, надсадный рык откуда-то из самых селезенок. Да, Фаустина действительно очень хорошо знала, чем берут цезарей, если те, конечно, отдают предпочтение женщинам!

Я сидел на террасе, прислонившись к остывшей каменной стене, словно громом пораженный. За считаные секунды вырисовалась абсолютно четкая картина. Мне стало понятно, почему Араб пожертвовал Голубем. Должно было произойти нечто, чтобы все знатные гости повскакивали с мест и высыпали на кровавый песок. Столы стояли подковой, вогнутой частью к сцене. За спинами пирующих находились лучники и пращники — личная охрана цезаря на тот случай, если возникнет опасность. Когда все гости бросились вслед за императором к убитому Голубю, желая наперебой показать, как они потрясены случившимся, стрелки оказались бессильны — не бить же по гостям. Да тут еще и тент рухнул, не без чьей-то, разумеется, помощи. А стрелять в полном мраке тем более никто не рискнет. Не зря Филипп Араб слывет неплохим полководцем. Да, только нечто могло заставить императора сорваться со своего места и рисковать августейшей жизнью. А как он любил Голубя, знали все. Ну, теперь все стало на свои места. Подозрение падает на звездочета; и его находят со свинцовым шариком во рту. Минус один соучастник. Другой, выполнив свою функцию убийцы, найден мертвым где-то на задворках Гадрумета — пытался, наивный, уйти от погони, да не тут-то было. Этим другим, конечно, должен стать я. Но меня никто мертвым не найдет, во всяком случае, в ближайшее время. Или найдет, но только совсем в другом месте.

Со мной все кончено, но есть еще Алорк и Веян. И их нужно попытаться спасти.

Когда носилки с императором скрылись в ночном мраке, я отдернул ткань и вошел в спальню:

— Доброй ночи, Фаустина.

— Ты?!..

— Нет, призрак с того света.

— Ты мертв!..

— А кто сказал, что я жив! Я и в самом деле мертвец, но даже у мертвецов иногда есть права.

— Я буду кри…

Утром прислуга найдет свою хозяйку задушенной в собственной постели. Никто, безусловно, не осмелится вслух высказать подозрения в адрес Филиппа Араба. Но многие вспомнят, как император разобрался с детьми, пусть и незаконными, Гордиана II. Это был жестокий, но очень красивый жест перед тем, как исчезнуть.

Я без труда покинул особняк тем же путем, что и пришел. На сердце как-то полегчало: пусть моя жизнь не стоила больше ломаной монеты, но зато близкие мне люди спасены. Перед тем как осуществить задуманное, я решил попрощаться с Веяном. О том, чтобы увидеть Алорк хотя бы краем глаза, не могло быть и речи. Слишком велик риск, да и добираться до загородной виллы довольно долго: еще в дороге могут перехватить патрульные разъезды. Да и о чем вообще можно думать, если я не знал даже направления!

Обойдя западную часть города по большой дуге, я оказался на юге, где располагались казармы нашего гладиатория. Риск, безусловно, сумасшедший: узнай меня чей-нибудь бодрствующий глаз — проблем не избежать. А возле казарм по ночам жизнь не смолкала: сновали гитоны с подведенными глазами, матроны, закутанные с ног до головы, с взятками для охраны и страдающей от вожделения плотью, проститутки всех мастей и национальностей. Правда, я намеревался обратить это обстоятельство в свою пользу, не зря же я прихватил кое-что из гардероба Фаустины. Темно-синяя стола, скроенная гораздо длиннее роста хозяйки, отороченная пурпуром с золотыми блестками и складчатой оборкой, которая волочилась по земле шлейфом, с широкой каймой на вороте преобразила меня настолько, что ни у кого из охраны не возникло ни малейшего подозрения. Должен признаться еще в одном грехе: перед уходом я взял из кувшина безутешной вдовы несколько горстей золотых монет — ну, не пропадать же добру. Не надо становиться великим звездочетом, чтобы с полной ответственностью заявить, что… Ха, пусть бедного Филиппа подозревают еще и в воровстве, ну, конечно, очень тихо, только между своими. Говорят, что Африка еще со времен Юлия Цезаря считается проклятым местом для римских императоров. Вот и пусть считается.

Септимий и Лукиан едва не запрыгали от радости, увидев на моей ладони в тусклом свете луны золотую монету; редко приходит такая удача. Их даже не смутила широкая, явно не женская ладонь, протянувшая благородный металл.

— Давай, красотка, но недолго. Новенькая, что ли? — Лук хлопнул меня по заду.

— Ну, хоть кивни. — Септимий растянул рот в кривой улыбке.

Я едва сдержался, чтобы не прыснуть, но кивнуть — кивнул. Эх, знал бы Скавр, что творится в его гладиатории по ночам. Думаю, знал. Вот они, кривые каменные ступеньки, выщербленные калцеями гладиаторов. Поднимаюсь на второй этаж. Трогаю дверное кольцо.

— Веян!

— Кто? — Голос настолько глух и слаб, что я усомнился: сармат ли это?

— Это я, Ивор, по прозвищу Белка. Я с гостинцами от тетушки Фау и дядюшки Араба. Вставай, лежебока.

— Входи, Ивор. — В горле сармата забулькало, словно изнутри накатила жидкость.

— Брось, притворяться. Все равно не поверю!

Но когда я увидел ввалившееся лицо своего друга с безобразно проступившими скулами, понял: дело действительно плохо.

— Мне не до шуток, парень. — Он попытался сесть, но мышцы даже этого сделать не смогли — подтянутый локоть так и остался в неловком положении.

— Что стряслось, Веян? Ты получил ранение?

— Если бы. После бойни в бассейне меня проводили в одну из комнат, где я и дожидался встречи с лучшим из лучших. Насчет Алорк мне все рассказал звездочет, кстати, по-моему, неплохой парень.

— Им нужно было заставить….

— Можешь не продолжать, я все знаю: ты любишь ее. Так вот, через некоторое время снова приходит этот звездочет, держа в одной руке горшочек с оливками, а в другой кувшин с вином. «Это, — говорит, — тебе передал Голубь. Он очень хочет, чтобы ты принял подарок в знак уважения и симпатии». Ты ведь знаешь: последняя трапеза — это святое. Все заранее прощают друг друга и угощаются от всей души и до большого пуза. Зла никто ни на кого не держит. Но у Голубя, видно, мало чего святого осталось. В горшочке оказалась черная мамба. Если человек получает укус в конечность, то умирает через несколько часов, очень сильные могут продержаться сутки. Но если мамба кусает в голову или в живот, то смерть наступает почти мгновенно. Мне, как видишь, повезло: я успел сразиться с Голубем и попрощаться с другом.

— Но неужели ничего нельзя было сделать?

— Можно. Нужно всего-то было отрубить мне руку по самое плечо, причем сделать это в течение первых пятнадцати минут после укуса. Потом бесполезно. Видишь, вот ее зубы. — Веян протянул руку, показывая следы от змеиных зубов на ребре ладони. — Но сделать такую операцию срочно никто бы не разрешил: нужно было сражаться. Вино отчасти задержало действие яда, но зато ноги свои я не узнавал, да и вообще плохо начал понимать, что происходит. Меня болтало из стороны в сторону; мозг отказывался соображать; тело жило своей жизнью — разум своей.

— Но первые полторы-две минуты арбелас Веян был неотразим, во всяком случае, именно так выглядело из зрительного зала. Вот почему Голубь не боялся рисковать!

— Он, как ты мог заметить, даже не воспользовался шлемом.

— А я… я хотел тебе сказать, что сегодня убил Фаустину. И сделал так, точнее, само так вышло, что подозрения падут на Филиппа Араба. Да, суть не в этом. Я пришел попрощаться, потому что оставаться вообще где-либо на территории Римской империи мне теперь нельзя.

— Ты пришел сказать, малыш, что мне нечего бояться. Но вот видишь, как порою жизнь поворачивает.

— Это была тщательно спланированная операция по убийству эдила Авла Магерия.

— А из тебя сделали острие иглы?

— Да. Я убил его. Убить должны и меня, но я сбежал, чудом спасся. Помнишь ветерана-ауктората Целлия?

— Конечно.

— Это он помог. Ценой собственной жизни.

— Слишком много таинственного за столь короткий отрезок времени.

— Убийство Магерия было задумано императором и Фаустиной. Я слышал их разговор собственными ушами. Для этой цели они привлекли ростовщика Иегудиила, который, кстати, мастерски владеет пращой. Он-то и поразил Голубя. Потрясенный Араб бросается к своему любимцу, за ним вся толпа гостей. В этот момент появляюсь я и насаживаю голову эдила на майнц лучшего из лучших. Личная охрана цезаря поделать ничего не может: не стрелять же по толпе! Да к тому же еще рушится тент. Словом, я удираю. А Целлий заслоняет меня.

— У тебя, малыш, слабая шея. — Веян чуть заметно улыбнулся, явно что-то вспомнив. Его узкое, невероятно осунувшееся лицо в неверном свете африканских звезд напоминало полоску молодого месяца.

— Да, слабая. Сколько еще об этом можно говорить? Накачаю в свободное время. Он гребанул меня пятерней за шею, и я отлетел в сторону.

— Но ведь как-то он узнал об этом?

— Да, в термах. Мы с ним вначале в палестре разминались, потом он предложил сделать массаж. Я ведь никогда ничего не боялся показать, потому что серьезных увечий не получал, а шея, думал, всегда под шлемом. Хотя мне рассказывали, как ломают гладиаторы то, на чем держится голова, особенно в момент падения.

— Вот видишь: ты и сам знаешь все. Жизнь еще не кончилась, малыш, поэтому нужно устранять недостатки.

— Я не могу больше драться на арене, Веян.

— А вне ее? Мы не знаем, что с нами произойдет в следующую минуту. Отец говорил мне: мужчина может сойтись лицом к лицу со смертью всего только один раз в жизни, но этой единственной встрече нужно посвятить всего себя — от этого может зависеть не только продолжение рода, но и существование души после тела. Что же произошло дальше?

— Дальше я оказался в каких-то трущобах. Именно вид этих трущоб и натолкнул меня на мысль, что ростовщик хочет заполучить мои деньги — ну те, которыми меня наградил Магерий после победы над гопломахами. Для этого нужно было, чтобы я подписал бумаги, с которыми он потом пойдёт к Цетегу: второй экземпляр договора я оставил у него на хранение. Смотри, мол, уважаемый ланиста, твой гладиатор перед тем, как совершить преступление, все переоформил на своего друга Целлия. Выглядит ведь очень убедительно: Целлий — бывший гладиатор, имеет малолетнюю дочь; многие накануне видели нас в термах. Но Иегудиил одного на просчитал: смерть любит выбирать сама.

— Да, это точно. Мы ведь, по большому счету, никому не доверяем, кроме тех, с кем выходим и произносим: «Аве, император! Идущие на смерть приветствуют тебя!»

— И все. Я убежал. Ноги сами привели меня к дому Магерия и Фаустины. Проник за забор и стал свидетелем ночного свидания императора с безутешной вдовой эдила города Гадрумета. О, сколько всего мне открылось, дорогой Веян! Из их разговора я узнал, что звездочет уже болтается со свинцовым шариком во рту в храмовом бассейне. Мое воображение именно эту картину мне нарисовало часом раньше, когда я несся по улицам Гадрумета, как угорелый. Откуда это у меня? Фаустина на прощание пообещала Арабу, что избавится от тебя и Алорк. И тогда я принял решение.

— Спасибо, друг. Жаль, что мне смерть этой ведьмы не пойдет уже на пользу. Что еще рисует тебе твоё воображение? Ладно, позволь мне остаться одному. Еще есть несколько минут, чтобы попрощаться с этим миром и просто подумать. Знаешь, малыш, вот что я скажу тебе напоследок: каждый имеет право на ненависть, но ненавидеть нужно не человека, а то зло, которое сидит в нем. А теперь уходи. Уходи и не оборачивайся. Жаль, что не получилось напоследок хорошей шутки.

Выходя из казармы (фавн дернул меня!), подбросил золотой высоко, да так, чтобы он упал в нескольких метрах от меня. Лукиан и Септимий бросились, как ошпаренные, наперегонки. Лукиан оказался первым, он упал и закрыл своим телом драгоценный металл.

— Ты, сын шлюхи, тебе и так достается больше, чем мне. Отдай, говорю, а не то я перегрызу тебе горло и вставлю в дырку золото — пусть сияет на радость прохожим, — рычал Септимий, тузя по бокам Лукиана увесистыми кулачищами.

Несколько секунд я наблюдал за ними, потом достал еще монету и запустил в стену. Камень и металл сошлись — легкий, веселый звон. Септимий поднял голову и, увидев тускло горящий кругляшок, выдохнул:

— О, боги, это же золотой дождь!

На шум стали собираться гитоны, проститутки, бодрствующие гладиаторы и прочая шваль жестокого и блистательного Рима. Я запустил по стене еще несколько монет. Завязалась самая настоящая потасовка без правил и сторон; каждый сам за себя: люди били друг друга чем попало и куда попало, рвали друг на друге одежду, кусались, царапались, хрипели, стонали, плакали. А я бросал и бросал круглое золото до тех пор, пока дерущихся не накрыло плотное облако вонючей, рыжей пыли. И вот уже охрана гладиатория, поднятая по тревоге, бежит с розгами, чтобы навести порядок. Но кто-то кричит: «Золото!», и призванные следить за порядком вокруг школы отбрасывают орудия труда и начинают наравне со всеми ползать в пыли, колотить ближнего, дико сквернословить, плакать от боли и радости. Я не хочу останавливать золотой дождь и не хочу растратить все, поэтому бросаю с продолжительными паузами, встав в тень большого дерева, чтобы укрыть себя от разбушевавшейся толпы.

В домах загораются лампы; люди, поняв, что происходит, бросаются ловить удачу, пихаясь локтями в узких подъездах многоэтажных домов, выскакивают с факелами из лачуг и хижин, прыгают прямо из окон, невзирая на высоту и опасную поверхность земли.

Где-то вдалеке загудела сигнальная медь городского префекта. С минуты на минуту появятся солдаты и начнут древками копий приводить в чувство обезумевшую площадь перед гладиаторскими казармами. Ты видишь, Веян, шутка удалась, не правда ли?


Глава 11 | Набег | Глава 13