home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

— Суть гармонии заключена в детях и младенцах, в прохладе колодезной воды, возвращающей силы осиливающему нелегкую дорогу, в верблюдах, бредущих на сухих ногах и раскачивающих на себе наездников. Важно не растворить в человеке личность, не превратить его в глупое насекомое. В то же время довольство копящих жир — скотское довольство. Каждый должен быть счастлив любимой работой, долгом и тем, сколько настоящего он имеет внутри себя. Ты пришел к нам сам, поэтому должен принять наши законы и жить согласно нашим правилам.

Вождь кочевников отпил из глиняной плошки верблюжьего молока и продолжил:

— Мы живем в пустыне очень давно. Пустыня — наш дом, наша крепость и наша правда. Одна эпоха сменяет другую. Царства фараонов появлялись и исчезали. Пришла, но так же уйдет и Римская империя. А мы как ходили по пустыне, так и будем ходить, не подвластные царям и фараонам, не покоренные гениальными полководцами, потому что с помощью пустыни мы можем растворить любую армию и бросить вызов любому императору. — Вождь прервался, чтобы вновь смочить горло. — Нет ничего драгоценней наследства, которое передается из поколения в поколение. Но сокровенное и сущностное передается не только словом, но и приобщением к общему делу. Работая на племя, люди передают накопленное наследство. Но отторгни один-единственный раз одно поколение от другого, и дело умрет. Если воина лишить сына, то улетит душа меча — он станет всего лишь куском железа, способным лишь убивать, но, увы, не воспитывать. Нам нужны здоровые дети, залог нашего бессмертия. Оставайся: ты молод, красив и силен, а значит, сможешь подарить племени хорошее потомство. Оставайся и не спеша выбирай себе жену. Мы будем ждать, но недолго. Посмотри: здесь живут люди разного цвета кожи, разного цвета волос, а подчас и разноязыкие. Но дети принадлежат мне, вождю, то есть племени.

В ту ночь, покинув умирающего Веяна, я отыскал Навараджканьяла Гупту, который и переправил меня в кочевое племя. После недолгой беседы с вождем (переводчиком был Наварджканьял) мне дали овечью накидку и отвели к костру. О, Родящий, впервые на чужбине я почувствовал себя человеком! А если честно, то вновь поверил в тебя и в твою силу мыслей.

Я не понимал языка этих людей, но готов был слушать и слушать музыку их речи. Ибо только свободный человек может слышать музыку; раб же всегда слышит во всем только звон цепей. Лежа на овчине у костра, я любовался ночными звездами, любовался мужчинами и женщинами, которые тихо перешептывались, чтобы не разбудить детей. Ах, если бы была рядом Алорк!

Это был период счастья, приправленного горьким одиночеством и тоской по любимой женщине. Я довольно быстро освоил язык кочевников; уже через месяц легко мог общаться и выражать простейшие мысли. Пустыня многому меня научила, но самое главное — это познание жажды. Однажды в одном из походов случилось несчастье: умер вожатый. Он уже очень долго болел, но по просьбе вождя все же согласился возглавить караван. И вот мы, без малого четыре десятка молодых и крепких мужчин, как слепые котята, мечемся среди раскаленных песков, пытаясь найти выход. Начались ссоры из-за воды; пару раз дело доходило до клинков, но, слава богам, все обошлось без кровопролития. Тем не менее смерть вновь навестила нас уже через две недели после того, как душа вожатого отлетела в небесные сферы. Умер самый молодой шестнадцатилетний юноша. Его уход окончательно распахнул ворота в потусторонний мир; мы стали терять каждые сутки по одному, а то и по два человека. Надежда на спасение утекала песком сквозь пальцы с каждым часом, ни у кого не оставалось хоть крупицы уверенности в завтрашнем дне. В любой момент могла разразиться песчаная гроза, и все бы мы стали частью суровых и безмолвных барханов. Единственное, что оставалось, — это молиться. Молитвы, обращенные к небу, неслись на разных языках и в разных ритуальных формах. Наши просьбы оказались услышаны: через сорок тяжелейших суток, потерявшие две трети от начальной численности, мы наконец увидели оазис.

Я никогда не забуду тот день и тот колодец. Вот тяжелая деревянная баба раскручивается, гулко гремит цепь, и ведро с долгожданным плеском разбивает гладь серебристой воды. Руки, высохшие под палящим солнцем, казалось, потерявшие силу, медленно вращают ворот. Вот она плещется у самых глаз; ты слепнешь, настолько ярко отражен в воде солнечный свет. И наконец, пьешь. Но пьешь осторожно, дабы не уронить ни капли, дабы оставить другим и не вычерпать лишнего из колодца. Ты пьешь и чувствуешь, как поднимаешься до высот духа к царству высшей формы существования твоего второго Я. Претерпев боль, тяжесть, муку, ты начинаешь видеть то, что создали для тебя Родящий и Великая Мать. Ты начинаешь видеть красоту деревьев, величие навечно застывших гор, раскинувшиеся волны барханов. Прикажи слугам поднять тебя на носилках и перенести за много стадий, и ты не сможешь понять окружающий тебя мир. Ты оценишь его на сугубо умозрительном уровне. Прикажи рабу зачерпнуть для тебя воды из колодца и никогда не узнаешь божественную силу воды. Римская цивилизация, стремясь к благополучию, лишила себя самого главного — связи с окружающим миром. Рим существует отдельно от воздуха, воды и солнца, что даровали когда-то жизнь всему земному и продолжают поддерживать ее. Рим потребляет, но ничего не дает взамен, поэтому рано или поздно погибнет. Общество паразитов, жадных до удовольствий, до тупости самовлюбленных, не терпящих возражений, при этом прикрывающихся демократическими правилами, даже от своих богов просило, нет, точнее, требовало одного — хлеба и зрелищ. И эти боги, давно уже ставшие игрушками для взрослых, давали им это. А боги ли это? Римляне, по сути своей, существа давно уже со слабым импульсом к жизни, легко управляемые. Поэтому они ставят на место власти большинство, на место силы закон, на место ответственности процедуру голосования. Правители поддерживают народ в состоянии гипноза, чтобы легко управлять и легко насаживать свои мысли, в которых в основном звучит одно и то же: «Народы Священной Римской империи, к вам обращается сенат. Нам вновь угрожает опасность, на этот раз идущая с Востока. Только мы победили свирепых финикийцев и их дикие культы Ваала, как подняли голову парфяне. Но мы и на сей раз справимся с врагом и выйдем победителями из неравной и смертельной схватки, защитив храмы наших богов, могилы предков и завоевания демократии».

И снова калиги римских солдат вытаптывали чужие посевы, а камнебитные машины разрушали то, что было создано невероятным напряжением ума и воли. Ужас, лицемерие, страх и ненависть несли на своих щитах воины несокрушимых железных легионов.

Незадолго до наступления сезона ветров в Гадрумете, а позже и во всей области стали вспыхивать этнические конфликты. Мы поддерживали то одних, то других, на самом же деле преследуя сугубо свои племенные интересы. Это была страшная, дикая и непонятная война. И вот римское войско, состоявшее из двух восточных легионов, закаленных в сражениях и марш-бросках под палящим солнцем Ближнего Востока, а также двух конных когорт, набранных в Иберии, появилось в нашей пустыне. Проконсул Африки торжественно пообещал всей Римской империи, что если сенат выделит ему средства на оплату армии, то с кочевниками будет покончено раз и навсегда. Сенат не без убедительных аргументов в пользу войны самого Филиппа Араба выделил необходимую сумму. Таким образом, император получил официальную поддержку на введение войск в неблагонадежный регион. Они шли строгими квадратами манипул, прикрытые с флангов конницей, под звуки литавр и флейт. Потрясающее по своему величию и размаху зрелище, которое гнало впереди себя волны невероятной, незримой энергии, способной сломить волю любому противнику еще до начала битвы.

О выступлении войска мы узнали за трое суток (спасибо Навараджканьялу!) и стали готовиться. Глупо вступать в открытую схватку с лучшей армией если не мира, то уж Европы — совершенно точно. Поэтому нашим штабом была выбрана стратегия быстрых налетов, суть которой заключалась в следующем: небольшими конными группами подлетаем, не сшибаясь, осыпаем стрелами и тут же откатываемся, пытаясь заманить преследователей в глубь пустыни подальше от основных сил. Тактика направлена в первую очередь на изматывание врага. Вождь поручил мне командовать одним из таких отрядов. И он во мне не ошибся: мало того что я сам прекрасно владел стрельбой из лука (школа охотницы Локи не прошла даром), так еще я открыл в себе педагога. Люди, поступавшие в мой отряд, очень быстро обучались этому непростому военному ремеслу. Мы видели, какой подчас дикой паникой охватывался стан противника, как только там замечали приближение конного отряда, возглавляемого человеком в длинной белой одежде с черным шарфом на шее — да, это был я. Тысячи римлян нашли свою смерть в пустыне от наших стрел. И все же они неумолимо приближались к первому нашему оазису. Тогда совет племени принял решение: уйти дальше на юг, засыпав и отравив колодцы. Через несколько дней в войске римлян начались волнения из-за нехватки воды и болезней. Они не рискнули идти к следующему оазису — боялись, что там найдут то же самое: жажду и смерть. Лучшая армия возвращалась ни с чем, мало того, потерявшая очень много живой силы. А мы еще очень долго преследовали еле стоящие на ногах разрозненные когорты легионеров, больше похожих на нищий сброд из северо-западной окраины Гадрумета.

Нужно ли рассказывать, как я ненавижу Рим и все, что с ним связано? Думаю, пересказанные истории сами все говорят за себя. Но то ли в силу молодости, то ли в силу еще каких-то причин я стал мало-помалу забывать о тех, в первую очередь психических, ранах, полученных на аренах амфитеатров. Все чаще предавался воспоминаниям о детских и отроческих годах, прошедших на берегу Данапра под сенью густых, исполинских лесов. Все чаще в сны заглядывали волхвы, особенно Лока, родители, родственники, а иногда целая деревня, раскинувшаяся в виде отпечатка ступни богини на пологом берегу реки, манила меня; поэтому нередко я просыпался с опухшим от слез лицом. А Лока снилась тоже не просто так: всякий раз, увидев волхву во сне, я потом целый день ходил и думал об Алорк. Никакой жены, конечно же, у меня не появилось и появится не могло. И вот однажды вождь позвал меня к себе.

— Ивор, вижу, ты все чаще бываешь грустен. Иногда слышу, как ты молишься своему Родящему. Что-то не так? Что ты просишь у него?

— Наверное, я напрасно молюсь богу, который не слышит и не видит меня. Наверное, я напрасно молюсь тому, кого сам никогда не видел и к кому сам никогда не прикасался.

— Бог перестанет быть богом, если позволит смертному к себе прикасаться. Хорошо, что бы ты сделал, окажись сейчас на родине?

— Я бы заключил всех, по ком так долго скучал, в молчание своей любви.

— А тех, по кому не скучал?

— Я об этом не думал.

— Значит, ты готов признаться, что есть те, по ком ты не скучал? А раз так, то ты еще не готов вернуться домой, поэтому твой Родящий тебя не слышит. Подумай, может быть, это лишнее — и нет никакого дома. Ты до сих пор, а прошло уже почти десять месяцев, не выбрал себе женщину. Ты любишь кого-то, кто остался за пределами моей земли?

— Да. Она служанка одной богатой матроны. Бывшая служанка бывшей матроны.

— Что так?

— Я убил эту матрону.

— Я никогда никого не спрашиваю, что привело человека в пустыню, где правят свои законы. Он явно не от хорошей жизни оказался здесь, явно убегая от наказания по закону. Но законы пишут одни для того, чтобы другие их соблюдали. Поэтому я никого ни о чем не спрашиваю. Кто хочет, рассказывает сам, кто не хочет, молчит. В моем племени все так или иначе пострадали именно от того закона, который царит в Римской империи. Когда-нибудь это племя отомстит за себя, и месть эта будет страшна.

— Ты призываешь к насилию?

— Нет. Просто когда-нибудь этих людей невозможно будет сдержать. Но не раньше, чем они станут народом.

— Что же для этого нужно?

— Немного. Еще три-четыре поколения. Ну, да ладно. Давай вернемся к разговору о тебе. Если ты не можешь жить без своей девушки, значит, должен ее разыскать и вернуться. Но хорошо подумай: действительно ли ты любишь ее, или ты отравлен до кончиков ногтей римской культурой, без которой твое существование невозможно? А женщина всего лишь повод или самообман?

— Я уже думал об этом. Знаешь, чего на свете я больше всего хочу? Взять Алорк и уехать туда, где несет свои лазурные воды Данапр. Где волхвы готовят волхвов, а пахари пахарей. Где нет этих гнусных мунер и согнутых от унижения рабов. Где женщины не выбрасывают своих детей на помойку. Я очень благодарен тебе за приют, все перечисленное мною есть и в твоем горячем песчаном царстве, но мне нужен мой дом, понимаешь? Сейчас этот дом разорван на две части, ибо любимая мною женщина в одной части света, а любимый край — в другой. Я хочу соединить свой дом. Пусть порыв мой обречен, но я должен хотя бы попытаться. Понимаешь?

— Понимаю. Но для этого что-то нужно изменить в себе, чтобы звезды стали вращаться иначе и менять твою судьбу.

— Мне кажется, я знаю.

— Тогда молчи. Если знаешь, молчи, не расплескивай. Помни, всегда помни, как ты подносил к пересохшим губам воду после долгого блуждания по пустыне. Вот точно так же и неси свое внутреннее знание. Я дам тебе самого лучшего коня.


Глава 12 | Набег | Глава 14