home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XIV

Девушка выглядела довольно нелепо. На ней было платье, зеленое, как оперение колибри, хотя в моде были белый и бледно-голубой, и ее волосы были коротко пострижены. Двигалась она с грацией неисправного велосипеда: то чересчур быстро, то слишком медленно. Чем-то она напоминала ему Мори, вернее, человека, каким мог бы быть Мори, не будь он так тесно связан с пожаром в Скотланд-Ярде. И говорила она с присущей Мори серьезной правдивостью.

– У вас необычное произношение для человека, работающего в Форин-офисе.

– А у вас необычная прическа, – ответил он. Их пикировка напоминала азартную игру: он только недавно выучился танцевать и разговаривать одновременно. Фэншоу всю неделю давал ему уроки прямо в офисе, полагая, что если даже нескладехи из русской секции освоили эту премудрость, то он тем более не допустит, чтобы кто-либо из его парней опозорил весь отдел.

Она согласно кивнула – два коротких кивка, как будто внутри у нее была до упора закрученная пружина.

– Раньше у меня были длинные волосы, но я как-то подожгла их по неосторожности, и с тех пор мне кажется, что стриженые волосы безопаснее.

– Но каким образом?

Она отвела глаза в сторону, и сквозь слаженную игру струнного оркестра в углу зала он услышал, как скрипнули ее стиснутые зубы. Цвета музыки смешивались с фигурами танцующих, и подчас Таниэль не мог уверенно определить источник вспышки: то ли это брильянтовая булавка в женской прическе, то ли звук скрипки в оркестре. Подолы колышущихся над полом юбок создавали собственные оттенки, а мужские голоса иногда терялись, перекрываемые красными звуками виолончели. Последний раз в таком ярком месте Таниэль был на постановке оперетты Гилберта и Салливана.

– Я изучаю физику в университете. Кое-какие испытания прошли неудачно. Я правильно понимаю, что вы работаете в восточной секции? – спросила она, не давая ему возможности подробнее расспросить об экспериментах.

– Да, так и есть.

– Значит, вы знаете Фрэнсиса Фэншоу?

– Я работаю под его началом.

– Мы с ним вместе удили рыбу детьми. И… как там, интересно?

– Не так интересно, как изучать физику в университете, – ответил он, желая вернуться к этой теме прежде, чем нить беседы уведет их слишком далеко.

– Ну, теперь с этим кончено, – сказала Грэйс и стала расспрашивать Таниэля о его работе, о том, что представляет из себя японский и насколько он труден для изучения. Когда оркестр перестал играть, она сделала быстрый реверанс.

– Ну что ж. Было приятно познакомиться.

С дальнего конца зала распорядитель объявил, что через несколько минут начнется выступление Эндимиона Гризта. Таниэль посмотрел в его сторону, затем снова на Грэйс. Она наблюдала за беседовавшим с Фрэнсисом Фэншоу пожилым человеком – ее отцом, судя по схожей форме подбородка.

– Пойдемте, послушаем это вместе. Мне не хочется сидеть там одному.

– Отчего же?

– Потому что композитор уж очень претенциозен и его музыку чертовски трудно слушать.

– Вы тоже от кого-то прячетесь? – рассмеялась Грэйс.

– Нет, но я обещал купить ноты для хозяина моей квартиры. Хочется сначала послушать это самому, чтобы знать, что меня ожидает в дальнейшем.

– Хорошо, – согласилась она, по-видимому, с облегчением.

Они прошли через зал к роялю и креслам, обтянутым гобеленовой тканью и расставленным в ряд. Вокруг было довольно людно, публика уже уселась в ожидании выступления. Возможно, собравшиеся еще не были знакомы с музыкой Гризта. Сам композитор уже устанавливал ноты на пюпитре, на тулье его шляпы красовалась неизменная розовая лента. Он поправил ее, глядя на свое отражение в черном лакированном корпусе рояля, отполированном столь тщательно, что, когда он бросил на крышку свои шелковые перчатки, они, заскользив, упали на клавиши. Грэйс ссутулилась в кресле, так что плечики ее платья приподнялись над ее собственными плечами.

– Так, значит, вы много знаете о музыке?

Он помотал головой.

– Нет. Просто иногда покупаю билеты на галерку Альберт-холла.

– Однако, судя по вашим словам, вы знаток музыки, – сказала Грэйс, понизив голос.

– Неужели? – отозвался он, стараясь выглядеть одновременно смущенным и польщенным ее похвалой. – Он начинает.

Грэйс выпрямилась, плечики ее платья вернулись на свое место.

Как он и ожидал, вступление представляло собой поток неприятных цветов и высокоумных теоретических построений. Он понимал, что было бы нечестным по этой причине считать Гризта претенциозным; масса людей с удовольствием слушала подобную музыку, а некоторые и сочиняли ее сами, поскольку им нравилось находить в музыке матаматическую основу. Тем не менее ему всегда хотелось ответить таким людям (в случае, если бы ему вдруг вздумалось читать хвалебные рецензии на концерты Гризта), что если метод и математика одержат верх над реальной сутью вещей, в мире уже никогда не родится новый Моцарт. Вернее, Моцарты будут появляться на свет, но их всех задвинут в комическую оперу и никогда не допустят до симфонического оркестра. Слушая Гризта, он не мог справиться с грустью, но Таниэля поддерживала надежда уговорить Мори не играть его произведения слишком часто. Правда, ему, скорее всего, не придется терпеть это долго. Таниэль вспомнил об Уильямсоне: может быть, он сейчас тоже в этом зале?

Музыка перетекла в знакомую, быструю мелодию, которая поначалу показалась похожей на остальное, но нет! Таниэль неожиданно для себя обнаружил, что может ее напеть. Он посмотрел на потолок, чтобы рассмотреть цвета на пустой плоскости, полагая, что ошибся по рассеяности, но формы и оттенки остались неизменными. Именно этот отрывок Мори играл по утрам. В программке было отмечено, что соната специально сочинена по случаю бала и исполняется впервые.

– Эта часть получше, – прошептала Грэйс.

Таниэль ответил медленным кивком.


После выступления он, извинившись перед Грейс, устремился за Гризтом и поймал его у входа в соседнюю комнату, где продавались ноты. Барышни уже выстроились за ними в небольшую очередь. Некоторые из них обсуждали друг с другом вторую часть, напевая музыкальные фразы и стараясь их запомнить.

– Извините, пожалуйста.

– Хм? – вопросительно промычал Гризт. Прочная немецкая основа проглядывала даже в столь коротком, произнесенном им звуке. Венская консерватория.

– Вторая часть. Вы ее уже раньше где-нибудь исполняли?

– Нет, – настороженно ответил Гризт, – никогда. Ноты были напечатаны только сегодня утром.

– Стиплтон! – раздался голос Фэншоу.

– Стиплтон? – повторил Гризт. – Это вы раньше…

– Простите, – сказал Таниэль. Фэншоу на ходу улыбнулся Гризту и, подхватив Таниэля под руку, отвел его в сторону.

– Вы, кажется, подружились с мисс Кэрроу.

– О, я не позволил себе ничего неподобающего…

– Я вас в этом и не подозреваю. Однако вы не учились в Итоне и, к счастью для вас, не являетесь вторым сыном графа, поэтому к вам не будет претензий из-за дурных манер, нет, погодите, дослушайте до конца; не могли бы вы продолжать с ней беседовать в нелепой с точки зрения светских условностей, но решительной манере, за что я вам буду безмерно благодарен, и чтобы я при этом в своей благородной кротости не имел ни малейшей возможности вставить хоть словечко?

Таниэль попробовал осторожно высвободить руку, однако Фэншоу схватил его за пальцы и настойчиво сжал их.

– Но почему?

– Лорд Кэрроу хочет выдать ее замуж, а я, на свою беду, являюсь вторым сыном графа. Вы с ней уже познакомились. Вам бы хотелось на ней жениться? Мы с ней знаем друг друга с раннего детства, и, поймите меня правильно, она интересный человек, но она всегда была сумасшедшей, проводящей свои дни на чердаке, набитом взрывчатыми веществами. Ради всего святого, Стиплтон, спасите меня, а не то я сейчас начну вышивать прямо на буфетной стойке.

– Она мне нравится, – сказал Таниэль, рассмеявшись.

– Великолепно! Вы прелесть!

Фэншоу смешался с кавалерийскими офицерами, а Таниэль, набрав в легкие воздуху, пошел приглашать Грэйс на следующий танец. У той был сконфуженный вид.

– Фэншоу попросил вас занимать меня?

– Да. Я ведь не просто бесполезный идиот.

Она засмеялась. Но он заметил ее взгляд в сторону оживленно болтавшего с офицерами Фэншоу. Ее спина была напряжена, в глазах натянутое выражение.

– Вы хотели бы выйти замуж за Фэншоу? – спросил Таниэль.

– Мне надо выйти за кого-нибудь замуж, чтобы получить нормальное место для лаборатории. Тетка оставила мне дом, – помотала головой Грэйс, но не стала вдаваться в детали. Затем сразу перескочила на другую тему: – Короче говоря, завтра я буду в ресторане гостиницы «Вестминстер», и мне хотелось бы угостить вас чаем, если вы не работаете в воскресенье. Как насчет половины одиннадцотого?

– Спасибо, с удовольствием. Но почему?

– Потому что вы были ужасно добры ко мне безо всякой на то причины. У вас, быть может, есть занимающаяся наукой сестра?

– Нет, но у меня есть друг, который… занимается тем же разделом химии, как мне кажется.

Она рассмеялась, и он присоединился к ней, но внезапно осознал, что назвал Мори другом, хотя целых две недели боролся с собой, избегая этого слова.

Наклонив голову, Грэйс заглянула ему в глаза.

– С вами все в порядке? Вы вдруг погрустнели.

Таниэль отделался каким-то расплывчатым объяснением, о котором тут же забыл.


Бал завершился заполночь, и, когда Таниэль свернул, наконец, на Филигранную улицу, было уже около часа ночи. Все здесь выглядело призрачно в свете одиноких уличных фонарей, но все же иначе, чем в ту ночь, когда он впервые попал сюда после взрыва. Не шумел дождь, и он слышал поскрипывание старых деревянных построек, охлаждавшихся и оседавших после жаркого дня, а по все еще освещенным окнам угадывал, в каких домах живут холостые квартиранты. Слышно было журчание воды в сточных канавах под мостовой. В витрине пекарни все еще вращалась, поблескивая, модель колеса обозрения, бросая движущиеся тени на глянцевую поверхность тортов и пирожных, утративших свой цвет в полумраке. Один из тортов был украшен фигуркой сахарного лебедя.

На первом этаже дома под номером двадцать семь все еще горел свет. В гостиной то звучали, то замолкали странные фортепьянные аккорды. Он прислонился лбом к стене. Черт возьми, ноты! Он совсем о них забыл. Таниэль распахнул дверь.

Мори сидел, поджав под себя одну ногу, бесконечно наигрывая одну и ту же музыкальную фразу и все время сбиваясь: ему никак не удавалось одолеть интервальный скачок между октавами. Все лампы были погашены, горела только одна свеча на пустом пюпитре.

– Простите меня, я забыл про ноты, – сказал, досадуя на себя, Таниэль.

– Ничего, – Мори наконец оторвал руки от клавиш, с треском распрямляя уставшие пальцы. – Как вам понравился…

– Но вы только что играли эту вещь, – прервал его Таниэль. – Я спросил о ней Гризта, и он ответил, что исполнял ее сегодня впервые; думаю, он солгал. Сыграйте еще раз. Я уверен, что это она и есть.

– Я не могу. Я ее забыл.

– Вы не можете забыть что бы то ни было так внезапно.

Мори отвел плечи назад, как птица, не решившая, лететь ей или нет.

– Вы, вполне вероятно, и не можете, но посмотрим, что вы скажете, дожив до моего возраста. Как мисс Кэрроу, была в форме?

Улыбка застыла на лице у Таниэля.

– Откуда вы об этом знаете?

– Вы только что… рассказали мне, – сдвинул брови Мори.

– О, я, как видно, пьян больше, чем мне кажется. Или мои преклонные годы уже не за горами. Как бы то ни было, с ней было интересно. Я хочу вскипятить чаю, попьете со мной?

– Нет. Думаю, мне лучше отправиться в постель со своей простудой. Я вообще-то не собирался сидеть допоздна. Спокойной ночи, – сказал он, поднимаясь по лестнице.

Ожидая, пока закипит чайник, Таниэль заглянул в шкафчики в поисках меда. Лимоны у них были: Мори держал их на подоконнике, используя кислый лимонный сок для очистки деталей часов от масла. Поиски Таниэля увенчались успехом: он обнаружил баночку с куском медовых сот внутри. Он положил немного в чашку, выжал туда же пол-лимона и размешал все это в горячей воде. Приготовляя полезный напиток, Таниэль думал, что не должен этого делать. Ему не следует беспокоиться по поводу простуды Мори. Интересно, что сказал бы Уильямсон, если бы увидел его за этим занятием? Однако предупредительный сигнал, как видно, устал работать. Таниэль взял приготовленное питье и свой чай и, поднявшись по лестнице, постучал локтем в дверь Мори.

– Впустите меня, я вам кое-что принес.

Молчание, затем звук отодвигаемой защелки.

– Что именно? – спросил Мори осипшим голосом. – А, спасибо.

Таниэль не спешил уходить.

Мори прикрыл ладонью покрасневшие глаза.

– Это лимон?

– И мед. Попробуйте, это хорошо помогает от… Что-то еще не так? – спросил Таниэль, слегка поколебавшись.

– Нет. Отправляйтесь в постель и хватит суетиться вокруг меня. Вам надо выспаться, если вы собираетесь завтра попасть в гостиницу к десяти.

Рука с чашкой застыла возле губ Таниэля. Ему с трудом удалось скрыть свое потрясение, и после небольшой паузы он заставил себя отхлебнуть из чашки, но ему было трудно сделать глоток. Итак, Мори или кто-то еще следил за ним. До боли в пальцах сжав ручку чашки, он пытался оценить, с какого момента это происходит. Если с самого начала, то им известно, что он работает на Уильямсона. Ему никогда не приходило в голову скрывать свои долгие визиты в подвал Хоум-офиса. Но если бы они об этом узнали, то уже давно затащили бы его на какой-нибудь пустой склад и расспросили с помощью пары крепких плоскогубцев. Следовательно, это началось недавно. Таниэль как будто чувствовал у себя за спиной чье-то тяжелое дыхание, он покрылся гусиной кожей, и вместе с этим пришло четкое осознание, что сейчас сама его жизнь может зависеть от его способности, не показывая виду, немного поболтать, допить свой чай и покинуть дом до рассвета.

– Мне не требуется особенно много времени на сон, и я с удовольствием за вами поухаживаю.

Однако он допустил слишком долгую паузу. Когда до Мори дошел смысл его слов, его плечи поднялись и две маленькие морщинки между бровями стали глубже. Таниэль бросился к лестнице, но Мори оказался проворнее и перекрыл ему дорогу прежде, чем Таниэль достиг площадки. Увидев руку Мори у себя на груди, он перекрестным движением тоже уперся рукой ему в грудь.

– Мне придется столкнуть вас с лестницы, если вы сейчас же меня не пропустите, – тихим голосом произнес Таниэль.

– Не надо. Я не следил за вами, это не то, что вы думаете, пожалуйста, – он говорил надтреснутым голосом, и Таниэль чувствовал через жилет, как бьется его сердце. – Я не следил за вами. Я думал, что вы сами мне это сказали. Вы собирались мне это сказать. Я устал, и я путаюсь, когда… вы слышали, как это случалось со мной раньше. Я отвечаю не на тот вопрос, отвечаю на вопрос, который вы еще только собираетесь задать, а не на тот, который уже задали.

– Что вы имеете в виду?

– Я… помню то, что возможно, а если этого не происходит – забываю, – сказал он, не двигаясь с места. – Вы только что могли это наблюдать. Вы забыли купить ноты, и поэтому я забыл, как играть эту музыку. Вы как раз собирались рассказать мне о встрече в гостинице, – повторил он. – Вы собирались.

– Что значит «помню»? – спросил Таниэль, не убирая руки с его груди.

– Я имею в виду, что я не видел этого, не знал об этом и не пришел к этому логическим путем.

– «То, что возможно».

У Мори дернулось плечо и, хотя он не оглядывался, было ясно, что он помнит о крутой лестнице у себя за спиной. Таниэль не давал ему отодвинуться.

– Прошлое, – сказал Мори, проведя пальцем линию в воздухе, – это то, что было и есть. Будущее, – он показал испещренную линиями ладонь, – это то, что возможно.

– Продолжайте.

– Я вижу вероятные вещи очень отчетливо, как будто это недавнее прошлое… именно поэтому я их так часто путаю. Маловероятные вещи предстают обрывочными, как что-то произошедшее много лет назад, потому что перед ними нагромождены часы или годы более вероятных событий.

Цикада на часах в мастерской успела качнуть маятник четыре раза, прежде чем Таниэль снова заговорил. Мори не мог смотреть на него так долго.

– В вашей тетради… в дневнике. Вы описали сегодняшний день, но ошиблись.

– Это не дневник. Это для… – он сделал над собой усилие, – из всего, что может произойти, происходит только что-то одно, но вначале я знаю обо всем. Иногда маловероятные вещи гораздо лучше или интереснее, чем то, что вероятно. Поэтому я их записываю, чтобы сохранить как свидетельство, когда я о них забуду. Это тетрадь для мертвых воспоминаний. Сегодня я лишь чуть-чуть ошибся, меньше, чем обычно. Я сделал эту запись десять лет назад, когда и подумать не мог, что в будущем покину Японию.

Таниэль стиснул зубы. Ему хотелось сказать, что все это чепуха, но все написанное было почти верно. Если бы шарик рулетки остановился на другом номере, Грэйс не наткнулась бы на него, и Фэншоу не подошел бы к нему как раз в ту минуту, когда он собирался купить ноты. У Таниэля было бы время купить их и заодно вспомнить, что в документах Форин-офиса значилось, что сегодня, четырнадцатого, день рожденья Мори; он вернулся бы домой вовремя, купив по дороге украшенный сахарным лебедем торт и дешевое красное вино. В этот теплый вечер они вышли бы в сад. Было совершенно ясно, что это теневая память, так же ясно, как его гипотетическая гибель в «Восходящем Солнце».

– Я знаю, что невозможно проверить то, что могло случиться, но не случилось. Но завтра, – сказал Мори, кивком подтверждая свои слова, когда Таниэль сосредоточился на том, что он говорит, – в гостинице обслуживающий вас официант уронит чайный поднос. У него усиливается тремор в левой руке, но он надеется, что, если не обращать на это внимания, все само пройдет. Мисс Кэрроу будет в зеленом, и на столике будут стоять тюльпаны. Вы ведь не любите тюльпаны. В половине одиннадцатого, возможно, пойдет дождь. И в ресторане будет мужчина с борзой, которая любит джем, если только около Черинг-Кросс не произойдет столкновения двух экипажей.

Таниэль убрал руку и посторонился, давая Мори пройти.

– Ну что ж, завтра, значит, посмотрим.

Подойдя к своей двери и повернувшись к ней спиной, Мори остановился.

– Вы можете меня запереть, если хотите, – сказал он очень тихо.

Таниэль сморгнул. Он уже был готов, несмотря на поздний час и длинное расстояние, отправиться пешком в Пимлико.

– Да.

Мори достал из кармана и покорно отдал ему ключ.

– Только… я понимаю, я бы тоже отказался от квартиры, если бы подозревал, что хозяин по какой-то причине следит за мной, но… Зачем вам убегать прямо сейчас? Как вы думаете, что может произойти? С моей комплекцией я вряд ли смогу причинить вам какой-нибудь вред.

Таниэль изучающе посмотрел на него. Был ли это искренний вопрос, или же все вместе представляло собой безумную историю, сочиненную сонным бомбистом, застигнутым врасплох, – так ли это важно, если выяснится, что Мори полностью или частично вовлечен в преступление?

– Люди, устраивающие слежку за государственными служащими, как правило, действуют не в одиночку, – сказал он наконец. – По проводам постоянно передается множество важных вещей. Мне пришлось подписать почти столько же документов о неразглашении, сколько я закодировал телеграмм. Вам должно быть это известно, вы ведь тоже состояли на государственной службе.

– Да, – Мори закусил нижнюю губу. – В любом случае извините меня.

– Все в порядке.

Мори слегка кивнул и сделал шаг назад.

– Дверь надо слегка прижать, – сказал он, затворяя ее за собой.

Таниэль повернул ключ. Замок бесшумно закрылся, и с обратной стороны двери где-то на уровне плеча Таниэля послышался мягкий удар – по-видимому, Мори стукнулся головой о филенку.

Взяв ключ, Таниэль вошел в свою комнату и сел на кровать, стаскивая с себя одолженный галстук и запонки. Он был не в состоянии о чем-нибудь думать. Единственное, на что был способен его мозг, это подать сигнал, что воротничок впился ему в шею.


предыдущая глава | Часовщик с Филигранной улицы | cледующая глава