home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

Лондон, ноябрь 1883 года

В телеграфном отделе Хоум-офиса всегда пахло чаем. Запах исходил от пачки «Липтона», прятавшейся в глубине ящика письменного стола Натаниэля Стиплтона. Раньше, до того, как телеграф вошел в широкий обиход, здесь был чулан для хранения швабр и прочих необходимых для уборки предметов. Таниэлю не раз доводилось слышать, что отдел ютился в столь тесном помещении из-за глубокого недоверия министра внутренних дел ко всем этим флотским изобретениям, но даже если слухи и не соответствовали действительности, бюджета отдела никогда не хватало на замену сохранившегося от прежних времен ковра, пропитавшегося старыми запахами. Поэтому к свежему аромату чая примешивались запахи чистящего порошка и мешковины, сквозь которые иногда пробивался запах мастики, хотя никто тут ничего и никогда ею не натирал. Теперь вместо щеток и швабр на длинном столе располагались в ряд двенадцать телеграфных аппаратов. Днем каждый из операторов обслуживал по три аппарата, соединенных с различными точками внутри Уайтхолла и за его пределами и снабженных соответствующими наклейками с надписями, сделанными тонким почерком какого-то позабытого клерка.

Сегодня вечером все аппараты хранили молчание. Между шестью вечера и полуночью в отделе оставался один дежурный оператор на случай, если поступит какое-либо срочное сообщение, но, проработав в Уайтхолле три года, Таниэль не мог припомнить, чтобы после восьми часов заработал хотя бы один аппарат. Лишь однажды из Форин-офиса пришла какая-то странная, лишенная смысла телеграмма, однако выяснилось, что это была случайность: кого-то угораздило сесть на аппарат на другом конце провода. Не только сесть, но еще и раскачиваться. Таниэль тогда поостерегся проявлять любопытство и не стал ни о чем расспрашивать.

Таниэль осторожно сместился к левому краю стула и подвинул к себе книгу. Провода от телеграфных аппаратов были пропущены через отверстия в столе, откуда уходили в пол, причем все двенадцать располагались как раз в том месте, где должны были бы находиться колени оператора. Старший клерк любил жаловаться, что, сидя боком на стульях, они напоминают барышень из высшего общества во время уроков верховой езды, однако его недовольство становилось куда более серьезным, если кто-нибудь из них задевал провода: замена их была делом весьма дорогостоящим. Выходящие из телеграфного отдела провода опутывали здание, а дальше сеть их распространялась по всему Вестминстеру. Один шел через стену в Форин-офис, другой заканчивался в телеграфной комнате Парламента. Два соединялись с пучком проводов, тянущихся к Центральному почтамту на Сен-Мартен-ле-Гран. Остальные были подключены непосредственно к дому министра внутренних дел, Скотланд-Ярду, Министерству по делам Индии, Адмиралтейству и к прочим департаментам. Некоторые линии были не слишком-то и нужны, быстрее было бы просто высунуться из окна главного офиса и прокричать сообщение, однако старший клерк считал подобное поведение недостойным джентльмена.


На часах Таниэля время приближалось к четверти одиннадцатого, искривленная минутная стрелка всегда слегка зависала над двенадцатью. Время для чашки чая. Он всегда откладывал чаепитие на ночь. Стемнело уже во второй половине дня, и сейчас в помещении было так холодно, что от дыхания поднимался пар, а бронзовые телеграфные ключи покрылись влажным налетом. Тем приятнее было думать об ожидающей его чашке горячего напитка. Он извлек на свет коробку «Липтона» и, положив ее поверх чашки и зажав под мышкой номер «Иллюстрированных лондонских новостей», направился в сторону кованой лестницы.

На пути вниз клацанье лестницы под ногами окрасилось в ярко-желтый ре-диез. Он не смог бы объяснить, почему ре-диез казался ему желтым. У нот были собственные цвета. Это имело смысл в те времена, когда он еще играл на фортепьяно: стоило ему взять неверную ноту, как звук окрашивался в коричневый цвет. Он никому не рассказывал об этой своей способности видеть цветные звуки. Разговоры о желтых ступенях и впрямь выставили бы его сумасшедшим, а правительство Ее Величества, вопреки мнению «Иллюстрированных новостей», не держало на службе откровенно ненормальных индивидуумов.

Большая печь в буфетной никогда до конца не остывала, тлеющие угольки от прошлой топки не успевали окончательно погаснуть за короткий перерыв в работе государственной службы между поздними вечерними сменами и ранними утренними часами. Он помешал угли, и они ожили и заискрились. Он стоял, прислонившись поясницей к столу и ожидая, пока закипит вода, и глядел на свое искаженное отражение в стенках медного чайника. Отражение окрасило его в гораздо более теплые тона, чем он был на самом деле: в его облике преобладали серые оттенки.

Он развернул захрустевшую в абсолютной тишине газету. Таниэль рассчитывал найти какой-нибудь любопытный материал на военную тему, но обнаружил лишь статью, посвященную последней речи мистера Парнелла в парламенте. Он зарылся носом в шарф. Если очень постараться, можно растянуть приготовление чая минут на пятнадцать, с удовольствием сократив на это время один из восьми присутственных часов, но в остальные семь ему было нечем заняться. Конечно, время текло быстрее, когда попадалась нескучная книга или газеты писали о чем-то более интересном, чем тревожные новости о требованиях независимости для Ирландии, как будто Клан-на-Гэль не занимался все последние годы забрасыванием бомб в окна правительственных зданий.

Он проглядел оставшиеся страницы газеты. Ему попалась реклама идущего в Савое «Чародея». Он уже видел спектакль, но мысль о возможности сходить на него еще раз немного подняла настроение.

Чайник засвистел. Таниэль медленно налил себе чаю и, прижимая чашку к груди, побрел по желтым ступеням обратно в телеграфный отдел, в одинокий круг света от офисной лампы.

Один из телеграфных аппаратов работал.

Он склонился над ним, испытывая сперва лишь легкое любопытство, но почти сразу увидел, что аппарат соединен со Скотланд-Ярдом, и поспешил поймать конец телеграфной ленты. Она почти всегда сминалась после первых трех дюймов. Лента затрещала, грозя порваться, но сдалась, когда он потянул за нее. Выползавшие из аппарата точки и тире новейшего кода имели вид нетвердый, как почерк старого человека.

– Фении – оставили мне записку, в которой обещают, что —

Остаток сообщения все еще, стрекоча, проходил через машину, пронизывая сумрачное помещение пунктиром ярко светящихся быстрых точек. Он довольно быстро распознал почерк оператора на другом конце провода. Стиль кодирования суперинтенданта Уильямсона напоминал нерешительную манеру его речи. Сообщение выползало из аппарата отрывистыми толчками, с длинными паузами.

– они собираются взорвать бомбы во всех общественных зданиях – 30 мая 1884 года. Через шесть месяцев от сегодняшнего дня. Уильямсон.

Ухватившись за ключ, Таниэль подтянул аппарат к себе.

– Это Стиплтон из Хоум-офиса. Пожалуйста, подтвердите последнее сообщение.

Ответ пришел нескоро.

– Только что нашел записку у себя на столе. Угрожают бомбами. Обещают – сдуть меня со стула. Подписано Клан-на-Гэль.

Он застыл, склонившись над аппаратом. Когда Уильямсон сам посылал телеграммы и знал, что переписывается со знакомым оператором, он подписывался именем «Долли», как если бы они были членами одного и того же мужского клуба.

– Вы в порядке? – спросил Таниэль.

– Да. – Долгая пауза. – Должен признаться – несколько шокирован. Иду домой.

– Вы не должны ходить без провожатого.

– Они ничего не – сделают. Раз они сказали, что бомбы будут в мае – значит бомбы будут в мае. Это – Клан-на-Гэль. Они не размениваются на ерунду и не станут гоняться за мной с крикетными битами.

– Но зачем тогда сообщать вам об этом сегодня? Это может быть ловушка, чтобы выманить вас из офиса в определенное время.

– Нет-нет. Это чтобы нас – напугать. Они хотят, чтобы в Уайтхолле знали, что этот день настанет. Если политики будут бояться за свою жизнь, они станут внимательнее прислушиваться к требованиям ирландцев. Они говорят: «в общественных зданиях». Это больше, чем просто в течение одного дня держаться подальше от Парламента. Я им не интересен. Поверьте, я – знаю этих людей. Я многих из них отправил за решетку.

– Будьте осторожны, – не вполне успокоенный, отбил Таниэль.

– Спасибо.

Аппарат еще отщелкивал последнее слово суперинтенданта, когда Таниэль, оторвав ленту, ринулся в дальний конец темного коридора, к двери, из-под которой пробивался отсвет от зажженного камина. Он постучал, потом распахнул дверь. Сидевший в комнате старший клерк взглянул на него и сердито нахмурился.

– Меня тут нет. Надеюсь, у вас что-то действительно важное.

– Это телеграмма из Скотланд-Ярда.

Старший клерк выхватил у него листок. Здесь был его кабинет; он читал, сидя в глубоком кресле у камина, галстук и воротничок валялись рядом на полу. Каждую ночь повторялась одна и та же сцена. Старший клерк уверял, что остается в кабинете на ночь, поскольку храп жены мешает ему спать, однако Таниэль начинал подозревать, что жена попросту уже забыла о его существовании и поменяла в дверях замок. Старший клерк прочитал телеграмму и кивнул.

– Хорошо. Вы можете идти домой. Лучше я сам сообщу министру.

Таниэль ответил ему кивком и торопливо вышел. Никогда прежде ему не предлагали раньше уйти со службы, даже если он бывал нездоров. Зайдя к себе, чтобы взять пальто и шляпу, он услышал на другом конце коридора возбужденные голоса.


Он жил в пансионе; дом находился неподалеку от тюрьмы Миллбанк, к северу от нее, и так близко к Темзе, что каждую осень подвал подтапливало. Возвращаться сюда по ночам пешком из Уайтхолла было жутковато. В свете газовых фонарей туман застилал окна запертых лавок, приобретавших по мере приближения к его дому все более обшарпанный вид. Разруха нарастала постепенно, он как будто путешествовал назад во времени: с каждым шагом следующее здание казалось пятью годами старше предыдущего, а все вместе они застыли, как экспонаты в музее. И все же он был рад раньше уйти со службы. Хоум-офис был самым большим общественным зданием в Лондоне. В мае он станет одной из мишеней. Он повернул голову в сторону, как будто стараясь отвязаться от неприятных мыслей, и засунул руки поглубже в карманы. В прошлом марте ирландцы уже пытались забросить в помещение бомбу через окно первого этажа. Они промазали, взлетели на воздух только несколько велосипедов на улице снаружи; тем не менее в телеграфном отделе от взрыва пол заходил ходуном. Но эти люди не были членами Клан-на-Гэль, просто рассерженные парни, которым удалось стащить где-то немного динамита.


Под широким крыльцом его дома спал местный нищий.

– Здорово, Джордж.

Джордж в ответ промычал нечто невразумительное.

Войдя в подъезд, Таниэль, стараясь не шуметь, поднялся по скрипучей деревянной лестнице: стены в доме были очень тонкие. Его комната, с видом на реку, находилась на четвертом этаже. Несмотря на свой безрадостный вид снаружи – из-за сырости и туманов стены были покрыты плесенью, – внутри пансион выглядел гораздо симпатичней. В каждой из простых опрятных комнат имелись кровать, плита и раковина. Хозяйка предоставляла пансион только одиноким мужчинам; годовая плата в пятьдесят фунтов включала в себя комнату и одноразовое питание. По сути, примерно то же самое, только бесплатно, получали заключенные в тюрьме по соседству. Порою это обстоятельство наводило его на горькие размышления. Он прежде мечтал о доле лучшей, чем арестантская. Поднявшись на свой этаж, Таниэль обнаружил, что дверь в его комнату приоткрыта.

Он остановился, прислушиваясь. У него не было ничего, что могло бы заинтересовать вора, хотя на первый взгляд запертый ящик под кроватью мог произвести впечатление ценной вещи. Откуда было знать взломщику, что ящик набит нотами, к которым он не прикасался уже много лет.

Таниэль задержал дыхание и снова стал слушать. Было абсолютно тихо, но тот, внутри, тоже мог затаиться. После продолжительного ожидания он толкнул дверь кончиками пальцев, она распахнулась, и Таниэль резко отступил назад. Никто не вышел. Оставив дверь открытой, чтобы комната освещалась из коридора, он схватил лежавшую на буфете спичку и чиркнул ею о стену. Поднеся горящую спичку к фитилю лампы, он ждал, пока та зажжется, и кожей чувствовал чье-то присутствие, уверенный, что незнакомец сейчас проскользнет у него за спиной.

Когда лампа наконец зажглась, она осветила пустую комнату.

Он стоял с обгоревшей спичкой в руке, прислонившись спиной к стене. Все вещи были на своих местах. Сгоревший кончик спички раскрошился и упал на пол, оставив на линолеуме черный след. Он заглянул под кровать. Ящик с нотами стоял нетронутый. Деньги, отложенные для сестры, которые он хранил под половицей, тоже оказались целы. Укладывая на место половицу, он вдруг заметил поднимающийся из носика чайника пар. Таниэль прикоснулся пальцами к стенке чайника: он был горячий. Открыв заслонку плиты, он обнаружил, что угли под сизым налетом все еще тлеют.

Посуда со столешницы исчезла. Он задумался. Вор, как видно, был в отчаянном положении, если решил украсть немытые тарелки. Он открыл буфет, чтобы посмотреть, не утащили ли у него заодно и столовые приборы, и обнаружил все свои тарелки и миски, сложенные аккуратной стопкой. Они были еще теплыми после мытья. Он снова огляделся вокруг. Ничего не пропало, или, во всяком случае, ничего, о чем он мог вспомнить. В конце концов, озадаченный, он снова спустился вниз. Снаружи, казалось, было еще холоднее, чем всего несколько минут назад. Как только Таниэль распахнул дверь, на него хлынул поток ледяного воздуха, и он плотно обхватил себя руками. Джордж все так же спал на крыльце.

– Джордж, Джордж, – позвал он и, задержав дыхание, потряс нищего за плечо. От старика пахло немытым телом и звериным мехом. – Ко мне залезли в квартиру. Кто это был, не ты ли?

– У тебя нечего красть, – проворчал Джордж; сказано было так, будто старик точно знает, о чем говорит, но Таниэль решил пока оставить это без внимания.

– Ты кого-нибудь видел?

– Может быть.

– Я… – Таниэль пошарил в карманах. – У меня есть четыре пенса и резинка.

Джордж вздохнул и сел в своем гнезде из грязных одеял, чтобы взять монеты. Где-то в складках его одеяла пискнул хорек.

– Я не слишком хорошо видел, ты понял? Я спал. Ну, или старался уснуть.

– Так ты видел…

– Пару ботинок, – ответил он.

– Понятно, – сказал Таниэль. Джордж был немолод уже в начале времен и поэтому, хоть иногда и раздражал, заслуживал снисхождения. – Но здесь живет множество людей.

Джордж досадливо посмотрел на него.

– Если бы ты целыми днями сидел тут на земле, ты бы всех запоминал по обуви, и ни у кого из вас нет коричневых ботинок.

Таниэль не был знаком с большинством своих соседей, однако поверил нищему. Насколько ему было известно, все они работали клерками, вроде него самого; из таких, как они, состояла толпа людей в черных пальто и черных шляпах, наводнявших Лондон в течение получаса каждое утро и каждый вечер. Он машинально посмотрел вниз на свои черные ботинки. Они были старыми, но начищенными до блеска.

– Еще что-нибудь заметил? – спросил он.

– Господи, что такого важного он у тебя украл?

– Ничего.

Джордж выдохнул с присвистом.

– Тогда чего ты волнуешься? Поздно уже. Кое-кто хочет поспать, пока не явился констебль и не вышвырнул его отсюда ни свет ни заря.

– Хватит уже ныть. Ты вернешься сюда в ту же секунду, как только он уйдет. Таинственный незнакомец вламывается в мою квартиру, моет посуду и исчезает, ничего не взяв. Я желаю знать, что это было.

– Ты уверен, что это не твоя мать приходила?

– Да.

Джордж вздохнул.

– Маленькие коричневые ботинки. На каблуке какая-то надпись не по-нашему. Может, мальчишка.

– Верни мне мои четыре пенса.

– Проваливай, – зевая, сказал Джордж и снова улегся.

Таниэль прошелся по пустынной улице в неясной надежде увидеть где-нибудь впереди мальчика в коричневых ботинках. Земля затряслась под ногами: это поздний поезд проследовал через подземный туннель, выпустив клубы пара через решетку в мостовой. Таниэль неторопливо побрел назад. Ему вновь пришлось преодолеть три лестничных пролета, и от этого заныли ноги. Возвратившись к себе в комнату, он снова распахнул дверцу плиты. Не снимая пальто, он уселся на край кровати и протянул руки к горячим углям. Его взгляд привлекли очертания какого-то темного предмета прямо перед ним. Он замер: сначала он подумал, что это мышь, но предмет не двигался. Это была бархатная коробочка, перевязанная белой лентой. Таниэль видел ее в первый раз. Он взял коробочку в руки. Она оказалось довольно тяжелой. К ленте была прикреплена круглая наклейка с узором из листьев. Надпись на ней, выполненная острым каллиграфическим почерком, гласила: «Мистеру Стиплтону». Он потянул за ленту и открыл коробочку. Петли на крышке были тугие, но коробочка открылась бесшумно. Внутри лежали карманные часы.

Таниэль медленно взял их в руки. Часы были сделаны из розового золота, он такого никогда не видел. Цепочка мягко скользнула вслед за часами, ее безупречно гладкие звенья были соединены между собой так искусно, что невозможно было разглядеть даже мельчайших следов пайки в местах, где они замыкались. Он пропустил цепочку между пальцев, и ее застежка звякнула о запонку. Однако открыть крышку часов он не мог, как ни старался. Он подержал часы возле уха, но не услышал тиканья, а колесико для завода отказывалось вращаться. И все же внутри часового механизма, по-видимому, продолжали вращаться какие-то шестеренки, так как, несмотря на пронизывающий холод, корпус часов оставался теплым.

– Сегодня же мой день рожденья! – выкрикнул он в пустоту комнаты внезапно озарившую его мысль; напряжение спало, и ему стало стыдно из-за собственной глупости. Конечно же, это приезжала Аннабел. В письмах он сообщал ей свой адрес, кроме того, на всякий случай он уже давно послал ей ключ от своей комнаты. Раньше ему всегда казалось, что ее разговоры о том, что она как-нибудь нагрянет к нему в Лондон, были просто сестринскими нежностями: денег на железнодорожные билеты у нее не было. Таинственный мальчик, о котором говорил Джордж, это, по всей видимости, один из ее сыновей. Не будь он таким усталым и растерянным, он бы сразу догадался по каллиграфическому почерку на наклейке, что это дело рук его сестры. Хотя это и было обязанностью дворецкого, как правило, именно она писала имена гостей на карточках перед столовыми приборами, когда старый герцог устраивал у себя званый обед. Перед глазами у него встала картина: он сам сидит за кухонным столом, решая арифметические примеры, он еще слишком мал, и ноги его не достают до пола; сестра сидит напротив него, склонившись над карточками и поскрипывая перышком, а рядом их отец делает с помощью тисочков блесну для ужения рыбы.

Он еще мгновение подержал в руках часы, затем опустил их на заменяющий ему прикроватную тумбочку деревянный стул, на котором он обыкновенно держал воротнички и запонки. На золотом корпусе часов заиграл отсвет от горячих углей, и этот цвет напоминал человеческий голос.


* * * | Часовщик с Филигранной улицы | cледующая глава