home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



III

Оксфорд, май 1884 года

Учебный год уже подходил к концу. Глициния карабкалась вверх по высоким стенам из песчаника, казавшегося золотистым в свете почти летнего солнца. Пронзительно-голубое небо, горячие булыжники мостовой – Грэйс взъерошила волосы, ощущая себя филистимлянкой, жаждущей дождя.

Когда наступала зима, ей всегда казалось, что она любит лето. Однако спустя неделю хорошей погоды выяснялось, что это не так: от жары ей было дурно. На небе не было и, похоже, не предвиделось ни единого облачка, и Грэйс решила, что разумнее всего провести день в библиотечной прохладе, за книгой, которую она заказала для себя на прошлой неделе. Прежде чем браться за задуманный эксперимент, ей хотелось посмотреть, как это делали до нее. По дороге в библиотеку ей стало еще жарче, капельки пота катились по спине, и она с сожалением думала о том, как славно было бы, если бы библиотечные правила позволяли во время работы потягивать холодный лимонад.

Пересекая площадь перед главным входом в Бодлианскую библиотеку, она видела, как на стенах трепещут от горячего ветра афиши, зазывающие на балы в колледжах и театральные постановки. На театре она навсегда поставила крест после чудовищной прошлогодней постановки «Эдуарда II» в Кэбле. Эдуарда изображал профессор античной истории, а Гавестона играл студент. Грэйс не возражала против того, чтобы профессора-античники и их студенты занимались театром в свое свободное время, но не готова была платить шиллинг за это зрелище. Осторожно поправив свои накладные усы, Грэйс взбежала по ступеням Камеры Рэдклиффа. В подвале Камеры располагался самый темный во всей библиотеке читальный зал. Грэйс поздоровалась с привратником при входе. Тот, не ответив на ее приветствие, преградил путь другой молодой женщине, которая проявила неблагоразумие, не стащив одежду у одного из своих приятелей.

– Послушайте, мисс, куда это вы направляетесь? – миролюбивым тоном обратился он к ней.

Девушка озадаченно моргнула, но тут же сообразила, что у нее нет провожатого.

– Ох, да, действительно. Извините, – сказала она, поворачиваясь к нему спиной.

Подняв бровь, Грэйс стала спускаться по винтовой лестнице. Ей всегда казалось странным, что кому-нибудь может прийти в голову соблюдать правило о недопущении в библиотеки женщин без сопровождения. Ведь каждому, включая профессоров, студентов и даже прокторов, было хорошо известно, что если на табличке написано: «По газонам не ходить», то кто-нибудь непременно станет скакать по траве. И так поступит любой человек, понимающий, что такое Оксфорд.

Читальный зал находился в круглом помещении, и, соответственно, вся мебель в нем располагалась по кругу. Все книжные шкафы были одинаковы, и даже теперь, в конце своего четвертого, выпускного года здесь Грэйс не сразу смогла найти конторку библиотекаря. Прежде она ориентировалась по указателям на колоннах, обозначавшим предмет, которому посвящены книги на расположенных рядом полках, но в прошлом месяце теологическую секцию передвинули. Наконец, найдя взглядом конторку, Грэйс пересекла зал по выложенному плиткой полу и шепотом попросила выдать ей книгу. Она заказывала книги на имя Грэгори Кэрроу, престарелого родственника, окончившего университет несколько десятилетий назад, однако библиотекари никогда не сверяли имена на карточках, требуя лишь, чтобы предъявитель являлся студентом или выпускником Оксфорда.

– «Американский научный журнал» – для чего вам это надо? – слегка раздраженно спросил библиотекарь, вручая ей книгу. Подобно музейным хранителям, библиотекари терпеть не могли, когда кто-нибудь прикасался к их сокровищам. Они явно предпочли бы, чтобы в университете вообще не было студентов.

Грэйс улыбнулась:

– Мне нужно заполнить книгами полки дома. Эта займет много места.

Он заморгал.

– Выносить книги из библиотеки запрещается.

– Да, – сказала она, – я знаю. Я построила для себя секретный подвальчик. Спасибо, – добавила она, забирая книгу.

В библиотеку не разрешалось проносить еду, но у нее в кармане была спрятана пара кусочков запрещеного печенья. Рискованно, конечно, так как подобные преступления карались отлучением от пользования библиотекой на двадцать четыре часа, но это было необходимо. Колледж Леди-Маргарет-Холл находился достаточно далеко от центра Оксфорда: Грэйс примерно с тем же успехом могла бы отправиться в Брайтон, а до конца триместра оставалось совсем немного времени, и она не могла себе позволить терять бесценные часы на дорогу в колледж и обратно, чтобы пообедать.

Кроме того, ей пришлось ждать больше недели, чтобы получить заказанный том. В Бодлианской библиотеке хранятся все книги, изданные со дня ее основания, но лишь наиболее востребованные из них находятся непосредственно на полках. Штабеля редко используемых книг сложены на полу подземного хранилища, намного превосходящего по размеру читальный зал, а совсем уж непонятные вещи отправляются в запасники, устроенные в старых оловянных шахтах в Корнуолле, и доставляются в Оксфорд поездом, если на них приходит запрос. Еще сложнее, чем к американским научным журналам, было получить доступ к первым копиям ньютоновских Principia, прикованным цепями к столам в рукописном отделе библиотеки: для пользования ими требовалось письменное разрешение тьютора.

– То-то я никак не мог найти свой новый пиджак, Кэрроу.

Грэйс повернулась в своем кресле и взвизгнула, когда Акира Мацумото сорвал с нее фальшивые усы.

– Ты и без них вполне убедительно изображаешь мужчину, – сказал он, садясь напротив нее и щелчком отбрасывая усы в сторону.

Грэйс пихнула его под столом ногой. У нее болела губа. Она сделать ему замечание, чтобы он говорил потише, но вдруг сообразила, что в зале не было никого, кроме них двоих и библиотекаря. Все остальные наслаждались солнечной погодой снаружи. Поэтому, передумав, она спросила:

– А что ты здесь делаешь? Я думала, ты корпишь над японской поэзией в Верхней читальне. Или, может, ты хотел позаимствовать мои усы, чтобы они тебя впустили?

Мацумото улыбнулся. Этот рафинированный сынок японского аристократа был не столько студентом, сколько баснословно богатым туристом. Он числился в Новом колледже, пользовался возможностями, предоставляемыми университетом, но, насколько было известно Грэйс, не учился, а только оттачивал свой и без того безукоризненный английский и занимался переводом японских стихов. Он уверял, что это сложная и очень важная работа. Однако, чем больше он на этом настаиал, тем больше Грэйс убеждалась в эфемерности его занятий.

– Я сидел в кофейне, – сказал он, – и вдруг увидел свой пиджак, проходящий мимо. Я последовал за ним. Не хочешь ли ты мне его вернуть?

– Нет.

Пальцем в белой перчатке Мацумото ткнул в обложку ее книги. На улице Грэйс умирала от жары, облаченная в его пиджак и накрахмаленный воротничок, но Мацумото, похоже, даже не вспотел.

– «Относительное движение Земли и светоносного эфира». Объясни мне, бога ради, человеческим языком, что такое светоносный эфир.

– Это субстанция, через которую перемещается свет. Как звук проходит сквозь слой воздуха, или как рябь бежит по воде. На самом деле это невероятно интересно. Это похоже на пропущенные элементы в периодической таблице: математические расчеты показывают, что они должны существовать, но никто еще не смог доказать это экспериментально.

– Господи, – вздохнул он. – Это до ужаса скучно.

– Человек, написавший эту статью, почти достиг успеха, – настойчиво сказала Грэйс. С некоторых пор она решила, что ее долг – хоть немного просветить Мацумото в науках. Неловко, когда тебя все время видят в обществе человека, полагающего, что Ньютон – это название города.

– Его эксперимент оказался неудачным, но лишь потому, что он выбрал недостаточно строгие параметры, и, кроме того, внешние вибрации смазали чистоту эксперимента. Но сам его замысел совершенно блестящий. Видишь вот эту штуку, этот прибор – он называется «интерферометр». Он должен помочь. Если мне удастся соорудить его, внеся некоторые исправления, где-нибудь, где абсолютно отсутствуют вибрации, – например, в каменном подвале колледжа, – это будет просто восхитительно…

– Я расскажу тебе, что значит «восхитительно», – перебил ее Мацумото. – Это мой законченный перевод «Хякунин иссю».

– Боже милосердный!

– Заткнись, Кэрроу, и хотя бы сделай вид, что ты в восхищении.

Она наморщила нос.

– Ну давай, покажи.

Он достал книгу из холщовой сумки. Это был томик in quarto, в симпатичной обложке, и, когда Мацумото раскрыл его, Грэйс увидела, что на одной стороне разворота стихи были напечатаны по-японски, а на другой – по-английски.

– Все полностью закончено и отшлифовано. Я вообще-то горд. Я напечатал только один экземпляр, тщеславия ради, тщеславия моего отца, я имел в виду. Сегодня я забрал его из типографии.

Грэйс полистала страницы. Каждое стихотворение состояло всего из нескольких строчек.

– Посмотри номер девять, – сказал Мацумото. – И нечего строить рожи. Это лучшие образцы японской поэзии, они станут лекарством для твоей сухой математической души.

Грэйс открыла стихотворение под номером девять.

Роза успела

Утратить свой цвет,

Пока в ленивых мечтах

Напрасно текла моя жизнь.

Я смотрю, как падают длинные нити дождя.

– Не самый впечатляющий пример мужской честности, – сказала она.

Мацумото расхохотался.

– А что, если я тебе скажу, что в нашем языке одно и то же слово означает «цвет» и «любовь»?

Грэйс снова прочитала стихотворение.

– Не вижу ничего, кроме банальности, – сказала она. Одним из недостатков Мацумото было его обыкновение настойчиво и соблазнительно завлекать встречающихся ему на пути людей в сети своего обаяния, добиваясь от них обожания. Восхищение было ему необходимо, как воздух. Грэйс встречала его друзей, и они ей не нравились. Они следовали за ним повсюду, как свора легавых за охотником.

– Ты безнадежна, – сказал он, отбирая у нее томик. – Клади на место книгу с этой жуткой научной дребеденью, Кэрроу, а то опоздаем.

Грэйс не поняла.

– Опоздаем?

– Национальный союз суфражистских обществ. В твоем колледже. Через четверть часа.

– Что? Ну нет, – запротестовала Грэйс. – Я и не собиралась туда идти. Все эти идиотки с их дурацкими чаепитиями…

– Послушай, ты ведь тоже принадлежишь к женскому роду, как ты можешь отзываться о них так пренебрежительно? – упрекнул Мацумото, поднимая ее со стула. – Бросай свою книгу и пошли. Это очень важно, к тому же женское движение начинает приобретать весьма пугающие формы. А эта барышня, Берта, судя по ее виду, запросто может кинуться на тебя с вязальными спицами наперевес, если ты проигнорируешь ее собрание.

Грэйс попыталась вырваться, но Мацумото был не только на голову выше, но и сильнее ее: как оказалось, под его безупречным нарядом скрывались неожиданно крепкие мышцы. Ей удалось лишь слегка отклониться в сторону, чтобы забросить журнал на тележку для сдаваемых книг.

– Слушай, я ведь знаю, что тебе совершенно наплевать на суфражисток с их идеями, что ты такое затеваешь?

– Конечно, мне не наплевать, я считаю, что у вас должны быть права.

– Ты, наверное, говоришь так потому, что тоже боишься вязальных спиц…

– Шшш… – прошипел Мацумото, и они молча прошли мимо библиотекаря. Затем подошли к лестнице, и Мацумото, взяв ее за руку, потащил вверх по ступеням.

– Должен тебе признаться, что мне удалось организовать выдающуюся партию в покер в соседней комнате, предназначенной для мужей и братьев, покорно ожидающих своих повелительниц. Однако милейшая Берта не допустит в это общество представителя неправедного пола, если только он не явится в паре с достойным образцом рода человеческого.

– Теперь понятно. Я тебе нужна в качестве входного билета.

– Так и есть.

Грэйс задумалась. Она хотела возмутиться, но потом решила, что он имеет некоторое право на вознаграждение за свое терпение: ведь на протяжении долгих четырех лет она таскала его за собой по всем библиотекам Оксфорда.

– Ну что же… ладно, хорошо, наверное, это справедливо.

– Превосходно! Я угощу тебя бокалом вина.

– Спасибо. Но, пожалуйста, когда игра закончится, громко объяви, что отправляешься в свой клуб…

– Хорошо, конечно.

Он поцеловал ее в макушку, и она ощутила запах его дорогого одеколона. Грэйс почувствовала, что краснеет.

– Не трогай меня!

Они как раз были наверху лестницы. Привратник посмотрел на нее с подозрением.

– Вот ты и выдала себя, – рассмеялся Мацумото, когда он уже не мог их расслышать. – Женщины не умеют по-настоящему дружить.

– Женщины не лезут друг к другу…

– Ой, смотри-ка, вон кэб – можешь его остановить? Они никогда не останавливаются по моему требованию: видимо, считают меня предвестником вторжения желтолицых.

Грэйс помахала кучеру, чтобы он остановился. Оксфордские кэбы всегда были чище и новее лондонских, и сейчас, несмотря на жару, от кожаных сидений пахло только полиролем для кожи и чистящей солью. Мацумото нырнул в кэб вслед за ней.

– К колледжу Леди-Маргарет-Холл, пожалуйста, – распорядилась Грэйс, и кэб загрохотал по булыжной мостовой.

Колледж Леди-Маргарет находился на дальнем конце длинного широкого проспекта. Они миновали библиотеки, жилые дома, затем стены Кэбл-колледжа из красного кирпича, выложенного зигзагообразным узором, – Грэйс он казался нелепым, она подозревала, что подрядчики попросту не смогли достать настоящий котсуолдский песчаник, так как колледж, в котором обучался Мацумото, скупил весь камень для строительства своих новых зданий.

В Леди-Маргарет тоже поговаривали о необходимости расширения, и Грэйс надеялась, что планы эти осуществятся. Когда кэб остановился у входа в колледж, Грэйс поразилась тому, как убого выглядело здание даже в сравнении с Кэблом. Она почти никогда не нанимала кэб, так что никогда так быстро не переходила от величественных оксфордских шпилей к своему колледжу, и поэтому редко замечала его крошечные размеры. Его даже трудно было назвать настоящим колледжем, если сравнивать с остальными. Снаружи он выглядел, скорее, как помещичий дом – со стенами из белого камня, красиво увитыми диким виноградом, в окружении кустиков лаванды, – однако не слишком представительным. В нем проживало всего девять студенток.

Сегодня, вопреки обыкновению, здесь царило оживление. Подъезжали кэбы, из них выпархивали дамы с зонтиками и направлялись к дверям под руку с мужьями или слегка впереди них. Некоторые из мужчин, завидев Мацумото, устремлялись ему навстречу с надеждой во взглядах.

– О, Грэйс, решили наконец-то присоединиться к нам?

– Добрый день, Берта, – улыбнулась ей в ответ Грэйс, чувствуя, однако, что улыбка у нее получилась больше похожей на гримасу. Берта жила в соседней комнате, она изучала классические языки – по мнению Грэйс, самый бесполезный предмет из всех возможных. Трудно найти тему для разговора с персоной, которая проводит свои дни в постижении лингвистической премудрости людей, живших более двух тысячелетий тому назад. Конечно, и Мацумото имел достаточно странные пристрастия, но античники были, к тому же, сплошь истовыми католиками. В настоящий момент Берта маячила у главного входа с видом важным, как у епископа.

– Вы, быть может, хотите переодеться во что-нибудь более приличествующее случаю? – спросила она, приподняв бровь при виде мужского костюма Грэйс.

– Да, тут и впрямь слишком жарко.

Стянув с себя пиджак, Грэйс вручила его Мацумото.

– Я вернусь через минуту, но тебе не нужно меня ждать.

– Кто это? – поинтересовалась Берта. – Вход со слугами запрещен. Здесь и так тесно.

– Это Акира Мацумото. Он не слуга, а троюродный брат императора.

– Вы говорите по-английски? – спросила Берта слишком громко.

– Да, – невозмутимо отвечал Мацумото, – хотя, должен признаться, я неважно ориентируюсь в пространстве на всех языках. Не могли бы вы мне напомнить, где я должен ожидать? Мне в прошлый раз объясняли, но я забыл.

– Пройдите прямо и налево. Там будут освежительные напитки и закуски, и… ну да, – сказала сбитая с толку Берта.

Мацумото улыбнулся и проскользнул мимо нее в сторону комнаты для ожидания, откуда доносился запах табачного дыма. Грэйс смотрела ему вслед. Она не могла до конца понять природу его шарма: был ли он следствием глубоко укорененного человеколюбия или же просто помогал ему при всех обстоятельствах получать желаемое. Ей хотелось думать, что первое предположение было наивным, а второе – более реалистичным, но он всегда вел себя одинаково. Ее собственного добродушия, как правило, хватало не больше чем на двадцать минут. Она тряхнула головой и неторопливо пошла наверх переодеваться.


Брат подарил Грэйс на день рождения карманные часы с двумя крышками: под одной находился циферблат, а на обратной стороне был филигранный решетчатый узор. При открывании задней крышки этот узор, перегруппировавшись, превращался в силуэт крошечной ласточки. Искусный часовой механизм приводил фигурку ласточки в движение: позвякивая серебряными крылышками, она летала и пикировала вниз, оставаясь на внутренней стороне крышки. Грэйс захватила часы с собой, чтобы чем-то себя развлечь. Когда она вошла в зал, собрание уже началось, и она тихонько проскользнула в задний ряд. Достав часы, Грэйс провела ногтем по клейму, оставленному мастером на задней крышке. К. Мори. Скорее всего, итальянец, англичанам не свойственно столь богатое воображение.

Берта стояла на сцене, на том месте, где обычно находился преподавательский стол, и, сцепив перед собой ладони и мило краснея, произносила речь. Из зала время от времени раздавались жидкие апплодисменты. Вся ее речь состояла из банальностей. Грэйс стала открывать и закрывать крышку часов, следя за порханием ласточки, и при каждом открытии и закрытии крышки раздавался резкий щелчок. Этот звук, однако, нисколько не раздражал сидящих рядом женщин: они были заняты вязанием.

– Итак, – продолжала Берта, – я полагаю, что наш союз должен оказывать всемерную поддержку правительству мистера Гладстона, используя наше влияние на мужчин, а также собирая пожертвования для его партии. Есть ли желающие выступить?

Дама в белом капоре подняла руку.

– Я не уверена насчет мистера Гладстона, – сказала она. – Вряд ли можно полностью ему доверять. Мой дядя занимается френологией, и он говорит, что у мистера Гладстона типичная для лжеца форма черепа.

– Это абсолютная чепуха, – возразили ей из зала. – Мой муж работает в Хоум-офисе и считает его образцом джентльмена. На Рождество он угостил вином всех своих сотрудников.

Грэйс перевернула часы циферблатом вверх, сожалея, что гений мистера Мори не изобрел устройства для ускорения времени. Прошло всего пятнадцать минут. Собрание продлится как минимум еще час. И действительно, у Берты ушло примерно столько времени, чтобы изложить свое предложение. Когда, наконец, общее согласие было в целом достигнуто, в двери просунулась голова привратника, который, прочистив горло, объявил:

– Хм, дамы… Джентльмены просят сообщить, что они отправляются по своим клубам.

По залу волной пробежало движение, женщины спешили поймать своих близких, чтобы те не забыли развезти их по домам. Грэйс выскользнула из зала первой и нашла Мацумото, ожидавшего ее у выхода, прислонившись к дверному косяку.

– Вот и все, – сказал он. – Долг исполнен. Не так-то это было и сложно, правда?

– Ты так говоришь, потому что тебя там не было. Пойдем скорей отсюда. Если женщины получат избирательные права, я эмигрирую в Германию.

У него насмешливо приподнялись уголки губ.

– Это так неженственно с твоей стороны.

– Если бы ты только слышал, что они несли! О, мы не можем поддержать Гладстона, потому что у него такая нелепая прическа, но нет, постойте, на самом деле он славный человек, пусть даже у него такой чудной нос…

Они вышли на улицу, где к вечеру стало уже прохладней, и Мацумото, приподняв бровь и посмотрев на нее, сказал:

– Не хотелось бы говорить об очевидном, Кэрроу, но, тем не менее, ты одна из них.

– Я нетипичный пример, – отрезала она. – Я получила хорошее образование. Я не трачу времени на мычание по поводу посуды и прочих глупостей. И я считаю, что тех, кто этим занимается, на пушечный выстрел нельзя подпускать к голосованию, а уж о парламенте я и не говорю. Господи, если бы женщины получили туда доступ, наша внешняя политика стала бы зависеть от формы бакенбардов кайзера. Пусть только кто-нибудь попросит меня подписать петицию, он сразу получит от меня пинка. Клянусь! – она сделала паузу. – Ты, кажется, обещал угостить меня вином?

– Да, – улыбнулся Мацумото. – Если ты вернешься со мной в Новый колледж.

– Да, пожалуйста.

– Ты странная. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Я понимаю, – вздохнула она. – Это белое вино? Красное по вкусу напоминает мне уксус.

– Конечно, это белое вино, я ведь японец. Давай пройдемся пешком, если ты не возражаешь, сейчас стало гораздо прохладнее, – предложил он, указав на затянутое облаками небо.

– С удовольствием.

На ходу он взял ее под руку.

– Должен отметить, мне не нравится твое платье. Оно просто ужасно. У моей одежды покрой гораздо изящнее.

– Это так. Можно мне надеть твой пиджак?

– Конечно, – он набросил пиджак ей на плечи.

– Это не тот пиджак, в котором я ходила сегодня, у него твой запах.

– Я хочу поберечь свой новый пиджак. Кстати, печенье оказалось очень вкусным.

Ветер усилился, и Грэйс вдела руки в рукава, но затем остановилась. На каждом рукаве было только по одной серебряной пуговице, и эти пуговицы были сделаны в форме ласточки. Она посмотрела на Мацумото.

– Они очень красивые.

– Да, тебе нравится? Я их специально купил. У меня всегда была слабость к ласточкам. Ребенком я часто смотрел на их стаи, стоя на стенах замка. В Японии очень много лаэто память о доме.

Грэйс вынула из кармана часы и показала ему филигранную ласточку. Мацумото почти никогда не говорил о Японии. То есть, конечно, он мимоходом упоминал о ней, чтобы подчеркнуть несовершенство англичан, но при этом никогда не рассказывал ей о жизни там. Она ошибочно считала, что он просто не думает о Японии.

– Можно посмотреть? – с улыбкой спросил он ее.

Грэйс передала ему часы. Мацумото стал вертеть их. Фигурка ласточки сохраняла вертикальное положение независимо от того, в какую сторону он поворачивал часы.

– Что-то мне это напоминает, – пробормотал он; его черные глаза приобрели неожиданно жесткое выражение. – Чья это работа?

– Какого-то итальянца.

Он вздохнул с облегчением.


предыдущая глава | Часовщик с Филигранной улицы | IV Лондон, 30 мая 1884 года