home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 32. ТАМ, ГДЕ ПЕХОТА НЕ ПРОЙДЁТ


     Дорогу от Белорусского вокзала до Грузинского переулка я знаю хорошо. Во времена моей работы в архитектурной науке было у меня несколько командировок в Минсельхоз РСФСР, здание которого именно там и размещалось.

     Иду мимо кирпичной пятиэтажки вдоль Грузинского Вала, народу на улице неожиданно много. Похоже, на днях была оттепель, и теперь, когда ударил мороз, вся московская грязь замёрзла буграми и колтунами, а сегодня всё это безобразие ещё и снежком припорошило. Иду, скользя, даже пару раз умудрился брякнуться, к счастью, без потерь. У девятиэтажек начинается Грузинский переулок. Мне нужен дом номер 12, ага, это, кажется как раз следующая панелька. Считай, что пришёл. Интересно, как выглядит бывший бравый командир экипажа дальнего бомбардировщика? Время без четверти девять, думаю, что уже вполне удобно ломиться в двери к незнакомым людям.

     - Дз-з-з-з-з, противно звенит входной звонок. Я стою на лестничной площадке третьего этажа перед дверью, обитой коричневым коленкором, прижатым к доске бутончиками обойных гвоздей. Подъезд выкрашен до середины высоты бледно-зеленой краской. Ничего так смотрится гораздо лучше, чем открытый сурик или ультрамарин, как любят наши строители.

     За дверью слышатся уверенные шаги, затем щелчок щеколды. Дверь распахивается передо мной.

     - Ну, вот ты каков, сынок Мусаиба. Заходи, заходи, нечего на пороге стоять.

     - Здравствуйте, Николай Иванович! От мамы с папой вам большой и горячий привет и поздравления с наступившим Новым годом!

     - Ты давай, проходи, хватит тут политесы разводить. Сейчас сядем за стол, вот тогда и будешь рассказывать. Да смотри, с подробностями. Что. Зачем. Почему.

     Хозяин, крепкий моложавый мужик в генеральских бриджах образца пятидесятых годов и белой майке, с начисто выбритой квадратной челюстью и совершенно седыми редкими волосами, зачесанными назад.

     - Антонина Спиридонна, ты как? К торжественному завтраку готова?

     - Готова, готова, балабол старый. – Раздается приятный грудной женский голос с кухни. – Боря раздевайся, мой руки и ступай на кухню. Всё уже на столе.

     Бросаю рюкзак в прихожей, куртку на свободный крючок, разуваюсь и шагаю в ванную. Пять минут, и я сижу за столом в светлой и чистой типовой кухоньке. Передо мной на столе классический гранёный стакан горячего чаю с лимоном, а посреди стола возвышается большое керамическое блюдо с горкой жареных пирогов. Рядом притулилась миска со сметаной и электрический самовар по последней моде стилизованный под старину. Я тоже достал гостинец.

     - Наша сибирская смородина сорта «Чемпион», попробуйте, она, конечно, не такая ароматная как с куста, но всё равно. Консервирование без горячей обработки, только ягода и сахар. Говорят, все витамины сохраняются.

     Сквозь тюлевые занавески кухня залита ярким солнечным светом. Как всегда, мороз приходит вместе с ясной погодой. В квартире жарко.

     Разговор перескакивает с погоды на последние спортивные события. Потом на политику. Я вспоминаю про первый полёт Ту-144.

     - Николай Иванович, а вы слышали, что дней десять назад наш сверхзвуковой Ту-144 первый пассажирский полёт совершил?

     - Во-первых, это был не пассажирский перелёт, а всё-таки только почтовый, во-вторых, после катастрофы в Ле-Бурже наши руководители не верят никому. Ведь это же надо так нам подгадить! А в-третьих, ты то откуда узнал?

     - А что? Кто-то всё-таки диверсию устроил? Я читал, что там какая-то камера у кого-то выпала куда-то по недосмотру попала и что-то там сместила… Последний вопрос хозяина я игнорирую. Чёрт! Неужели проболтался,… Похоже, маневр удался.

     - Да, какая, к чертям камера! Французы - сволочи, пустили свой «Мираж» поперек курса. Наши парни попытались уклониться, а самолёт на сверхзвуке управляется плохо, вот и погибли все вместе с машиной. Естественно всё засекретили, чтобы скандал с Францией не затевать. Что-то эти гады заплатили, но мужиков, то не вернёшь. Там же такие ребята были… - Николай Иваныч замолкает на минуту.

     Я же продолжаю авиационную тему.

     - А как вы считаете, когда можно ждать выхода на пассажирские линии этой машины?

     - Да, лучше бы никогда. – Ворчит бывший ас. - Топлива она жрёт, как слон; шумит, как сто Ту-104, аэродромов для нее нужных мало. Выигрыш во времени, даже если будет лететь вдвое быстрее, чем другие модели, не принципиальный. Какая разница, прилечу я за четыре часа или за два? Для войны это ещё может быть оправдано, а для гражданских перелётов смысла ни на грош.

     - Боря, а ты смотрел новую комедию «Здравствуйте, я ваша тётя!»? – Это уже Антонина Степановна решает сменить тему.

     - У нас в Бразилии так много диких обезьян! – цитирую я одну из своих любимых комедий. - Калягин там очень хорош.

     - Да, там и Казаков, и Джигарханян просто великолепны. А эта фраза: - «Я старый солдат, и не знаю слов любви», наверняка будет крылатой, - подхватывает Антонина Спиридоновна.

     Разговор плавно перетекает на обсуждение новинок кино, эстрады и литературы. Воскресный день позволяет хозяевам не задумываться о времени. Они с интересом расспрашивают меня о жизни в Новосибирске, о родителях, об школьных успехах, о планах на наступивший год.

     - Борис, а почему ты собрался в Московский Университет поступать? В Новосибирском же тоже есть факультет журналистики. Это и чисто в бытовом отношении проще, и меньше денег будут тратить твои родители, и тебе никуда ездить не надо. А учиться статьи писать лучше в живом деле.

     - Я бы с вами, Николай Иванович, согласился, но если думать не только о периоде обучения, а, так сказать, на перспективу, то в Москву съезжаются учиться со всего Союза. После окончания однокурсники будут работать во всех газетах и журналах, на всех теле и радиостудиях. Вы представляете, какая это сеть? Только ради этого стоит попытаться рвануть сюда. Ведь студенческая дружба самая прочная, так все говорят. Кроме того, именно в Москве сосредоточены самые лучшие журналисты СССР и всегда будут шансы познакомиться с настоящими мэтрами. Журналистика это же не инженерия, где, действительно, не так важна личность. Бином Ньютона он таковым и останется вне зависимости от того, кто его применяет.

     В разговоре возникает пауза, во время которой я собираюсь с мыслями. Под мерное движение челюстей я думаю. Стоит ли мне рассказывать Захарову о своей истинной сущности? Поверит ли? А если поверит то, что это мне может дать?

     Из раздумий меня возвращает голос Николая Ивановича:

     - Какие у тебя планы на сегодня? А то давай, передохни часок да пойдём, я тебе окрестности покажу. Ты же вроде бы говорил, что в Москве в первый раз?

     - Это было бы здорово! Я в столице ещё не был.

     Хозяева показывают мне место моего обитания на эти пять московских дней. Оказалось, что сейчас у них свободна целая комната, так как сын служит в Белоруссии. Дочка с семьёй в сентябре получила двушку и теперь с мужем и внучкой живёт на окраине Москвы в районе Медведково и работает офтальмологом в районной поликлинике.

     Засунув шмотки на выделенную мне полку, смыв с себя грязь и суету вагонной жизни я снова выхожу к хозяевам.

     - Николай Иванович, курсант Рогов готов к любым походам.

     - Узнаю Гришку Рогова, тот тоже такой же шустрый был. Молодец, не стал рассиживаться. Да и правильно! Что время зря терять. Сейчас подожди минут десять, я оденусь и выдвигаемся. – Он скрывается в своей комнате, не переставая при этом разговаривать. - Двинем мы сегодня с тобой не Москву смотреть, её ты и сам прекрасно посмотришь, а съездим в Подольск. Там на окраине стоял полк АДД, где экипаж наш сложился. Это будет гораздо интереснее, да и мне самому приятно вспомнить юность боевую. Потом отцу расскажешь, ему тоже понравится. Там у него помнится с какой-то прачкой, даже что-то вроде романа приключилось. Лучше бы конечно, в Рязань махнуть, где нас расписали по самолётам, но до Рязани далеко –пять часов поездом, а Подольск всего час на электричке.

     - А у тебя, лейтенант Захаров, никакой прачки там не приключилось? – это внезапно в разговор вклинивается супруга бравого полковника.

     - Что ты, что ты, как можно! У меня как под Варшавой приклеилась одна связисточка, так до сих пор не отклеится. Ты у меня одна единственная по гроб жизни – в тон ей отвечает Николай Иванович, натягивая меховые летчицкие унты.

     - Минутная готовность! – как там наши небесные братья – космонавты говорят, - Ключ на старт! Протяжка один! Ключ на дренаж! Поехали!

     Остаток дня мы провели в походе по местам боевой славы моего родителя. От того грунтового аэродрома ничего уже не осталось. Его перепахали еще во время войны, когда фронт сдвинулся на запад. Но березовые и осиновые колки на месте. Можно было представить, что в 1943 всё выглядело приблизительно также.

     Рассказал мне бывший командир экипажа и случай, который только по счастливой случайности не закончился трагически для папани. И всё по его бесшабашности. Захотелось ему, видите ли, устроить фейерверк! В результате попал в госпиталь с ожогом рук и лица, хорошо, что под трибунал за самострел не попал. Своей стариковской натурой думаю, - какие же это были, по сути, мальчишки!

     В поезде Николай Иванович грузит меня рассказами из своей послевоенной жизни. Как их с женой мотало по гарнизонам, как при одном из полётов ему пришлось садиться на вынужденную, и они чуть не сгорели вместе с машиной и остальным экипажем.

     - Боря, - вдруг меняет тему бывший лётчик, - а тебе отец не рассказывал, чего он в авиацию не вернулся. Ну, уволили из ВВС, пошёл бы метеорологом на любой аэродром для начала, а там, глядишь, и снова в небо?

     - Нет, он ничего про ту жизнь не рассказывал. Не знаю, может слишком гордый был. Вот я, когда слушаю его рассказы о том, как он хорошо учился везде, где приходилось, всё время думаю, что толку от этой отличной учёбы было не много. В результате осел в школе, преподаёт «труды».

     - Да, жалко мужика, а ведь он и в самом деле был отличным штурманом. Просто, от бога. Однажды из такой жопы нас вытащил, что до сих пор не верится.

     Я снова выслушиваю очередную историю о фронтовых приключениях славного экипажа Ил-4.

     Первым делом по прибытию в Подольск, который оказался довольно большим городом, мы отправились за речку Пахру. Морозно и солнечно. В лучах полуденного солнца блестят искорки снежинок поднятых лёгкой позёмкой. За Пахрой лежит деревенька Сальково, там располагался 17 гвардейский авиаполк дальнего действия. Мы с Николаем Ивановичем бродим по просёлкам. Он пытается отыскать место, где была взлётка, где стояли бомберы, где жил личный состав. Найти что-либо трудно. Прошло больше тридцати лет, деревенька хоть и не выросла, но хозпостройками обстроилась. В конце концов, мой гид машет устало рукой.

     - Ладно, - похоже, что не вспомню я сейчас, что где стояло, да и не так уж это важно. Я тебе лучше расскажу про фронтовую работу.

     Отсюда отправлялись бомберы, неся смертоносный груз на головы фашистов. – Назидательно, как по писаному, рассказывает бывший лётчик. - К сожалению, бомба не понимает, кого убивает фашиста или нашего мирного жителя, полицая или ребенка. В тот период бомбить летали наши оккупированные города – Брянск, Орёл, Гомель. И чувство от хорошо сделанной военной работы мешалось у нас со злой тоской от осознания того, что стал невольным убийцей невинных. Кроме того, Ил-4 неустойчив, каждую секунду норовит завалиться в крен, уйти с курса, задрать или опустить нос. Нужно беспрерывно крутить штурвал, чтобы самолёт летел в заданном режиме… Напряжение всё время полёта не проходит. Прилетаешь, руки трясутся. И спирт был единственным лекарством от душевной и физической боли. Как ни странно, но никто из нашего экипажа не спился после войны.

     На бомбежку летали и ночью и днём, особенно много вылетов пришлось, когда готовились к Курской дуге. На точность ударов большая высота никак не сказывается, точность попадания в цель зависит от квалификации штурмана. Вот тут твой папаня и отличался. Хороший был штурман!

     Я слушаю ветерана, а сам думаю о своём. Может быть, именно ветераны Великой Войны, своей кровью отстоявшие свободу и независимость могут быть той силой, которая остановит надвигающуюся катастрофу? Ведь пока они еще в силе. Многие даже не на пенсии. Многие занимают важные посты во властных кабинетах.

     Да, они тоже стали частью той бюрократической машины, того всепожирающего молоха чиновничества, который только и ждёт как бы улучить мгновенье и принять обличье алчного волка-обороня, готового на всё ради собственного брюха.

     Тем не менее, ветераны пережили и заплатили слишком большую цену, чтобы вот так просто всё отдать и оказаться у разбитого корыта. Просто они, как и все мы легковерны, эмоциональны и часто действуют не по здравому размышлению, а по эмоциональному порыву.

     После полуторачасовой прогулки по сугробам мы ловим попутку и возвращаемся в Подольск. Смотрим парк имени лётчика-героя Виктора Талалихина. Полковник покупает восемь гвоздик. Четыре кладёт к памятнику Талалихину и четыре к памятнику Подольским курсантам, насмерть стоявшим в ноябре 1941 года на этом рубеже.




ГЛАВА 25. КЫШ ВЫ ШКЕТЫ ПОД ВАГОНЫ | Сунул Грека руку в реку | ГЛАВА 34. КАБАКИ ДА БАБЫ ДОВЕДУТ ДО ЦУГУНДЕРА