home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Человек, торгующий лимонадом и его покровитель. — Увядший цветок. — Смерть второй из четырех.

Как только благородные покупатели удалились, торговец поспешил убрать свои корзины и пустые бутылки, приготавливаясь уходить. Он торопился против обыкновения, и услужливая улыбка, запечатлённая до сих пор на его устах, незаметно сменилась более мрачным выражением, смешанным с нетерпением и страхом. Он немного просиял, увидав с противоположной дорожки, той, по которой недавно ещё шла любезная свита, особу, посещавшую его в предшествующее дни.

Этот последний с большей предосторожностью, чем когда-либо, выждал минуту, когда не было ни покупателей, ни гуляющих.

— Ну что же? — спросил он.

— Кончено, — ответил с такой же краткостью торговец.

— Она выпила?

— Все до капли. От меня зависело дать то же угощение всей её свите. Я было покушался…

— Несчастный!

— Будьте покойны, я предвидел, что это могло иметь последствия и обесславить моё ремесло.

— Ты что же, думаешь продолжать торговлю?

— О нет! это так было сказано, вы не понимаете шутки. С тем, что вы мне дадите, я хочу, напротив, уйти как можно дальше из этих мест, и начать ремесло честного человека.

— В добрый час… Вот должное тебе; уезжай, мы никогда не видались, и не узнаем друг друга, если случай заставить нас когда-нибудь встретиться.

— Благодарю, это условлено.

Человек удалился боковой и ближайшей дорожкой.

Торговец следил за ним с насмешливой улыбкой.

— Нет, господин, — сказал он в бороду, — мы не узнаем друг друга… если я не буду иметь интереса тебя отыскать.

Потом, с хохотом, он спрятал полученный им кожаный кошелёк к карман, который от этой добавки изрядно вздулся, и повез маленькую ручную тележку, в которой помещался его товар.

Также как и его покровитель, он выбрал ближайшую и самую пустынную дорожку.

Каково же было его удивление, когда по прошествии тридцати шагов, при крутом повороте, он заметил сидевшего на корточках у деревенского холмика с крестом, которые на каждом шагу встречались в деревне, что-то в роде нищего, съёжившегося, с деревянной чашкой перед собой для сбора милостыни.

Наш человек сделал гримасу неудовольствия; первое его движение было повернуть назад, и он конечно сделал бы это, если б не тележка. Что ещё более усиливало его опасение, это то, что нищий, вместо того, чтоб читать молитвы или петь псалмы, был недвижим и нем.

Притом нельзя же было долго оставаться так, он решился, наконец, приблизиться к кресту, вынул из кармана несколько лиардов, бросил ему в чашку и взялся за оглобли. При этом он вздохнул, думая, что отделался.

— Пст! пст… — сказали сзади его.

Он сделал вид, что не слышит, но это повторяемое воззвание заставило его остановиться и обернуться.

Нищий, завертываясь в лохмотья, протянул руку и глядел в чашку.

— Ты не слишком-то щедр для прежнего товарища, мой маленький Жано, — сказал он, вставая.

— Человек на костылях!.. — сказал Жано, узнанный в своем костюме пирожника.

Нищий, почти вдвое выше его, держал нераздельный с ним костыль, конец которого был обит железом.

— Кажется, твои дела поправились, с тех пор как ты украдкой ушел из нашего общества?

— Я хотел попробовать честной жизни. Авось это мне удастся лучше мне нищенства?

— Твое слово?

— Клянусь словом члена братства нищенства, — сказал разбойник, плюнув на землю, и сделал на том месте крест носком сапога.

— Бедный Жано, у тебя тут, кажется, даже образовался нарыв вследствие трудов праведных, — сказал его собеседник, открывая курточку, и показывая на выпуклость, образуемую мешком с золотыми.

— Именно, дружище!

== О! та!.. та!.. Надо полечить; начнем с кровопускания.

Он понимал это по-своему и протянул руку к нему, чтоб завладеть мешком.

Но Жано мигом сделался свиреп; он отодвинулся в глубь тележки и вынул нож.

— Не сметь! — вскрикнул он, — это мое добро; я хочу его сохранить.

— Боже мой! ты не видишь, что я хотел тебя испытать, негодяй?.. Ты не заметил, что я следил за твоими действиями?… Ты не подозревал, что я знал человека, который заставлял тебя действовать? Я всё знаю; тебе не нужно скромничать… Ты отравил герцогиню, и то, что ты прячешь, это награда за преступление.

— Почему ты это предполагаешь?

— Я не предполагаю, я уверен, потому что я отказался от этого предложения, я.

— А!..

— Давай деньги!

— Нет… нет!

— Берегись, я имею право над тобою, изменник братства нищества, — деньги!..

— Никогда! — воскликнул разбойник, отталкивая ножом руку, хотевшую завладеть его кошельком.

— А! Фальшивый товарищ! Искариот! — вскрикнул бывший каторжник. — Ты упрямишься!

Схватив его обеими руками со страшным движением, он нанес по черепу Жано такой удар своим костылем, что раздробил его на две части.

Дикий и глухой крик раздался из тела, которое упало окровавленное.

Без малейшего волнения Пбер Кольфа нагнулся, отстегнул карман и преспокойно спрятал его под свои лохмотья.

После чего, бросив взгляд отвращения на труп, прибавил:

— Вот один, которому не удалось дело.

После этого надгробного слова, он ушел самым спокойным шагом, как честный нищий, которому совесть ни в чём не упрекает.

Начальник нищенского братства действительно произвёл акт правосудия. Жано, изменник своей шайки, совершил ужасное и зверское преступление.

Хорошее самочувствие герцогини вследствие отдыха у арки вскоре прошло.

Ночь она провела беспокойно, в лихорадочном состоянии, опасаясь преждевременных родов, послали за доктором, который объявил, что ничего не понимает в этом припадке, и своими заботами отвратил катастрофу.

Но с этой минуты здоровье фаворитки ухудшилось, силы её ослабевали и — самое ужасное явление — красота исчезла, как красота розы, подточенной червяком.

Это был ужас при дворе.

Король, впрочем, видел в этом минутное затмение этой прекрасной красоты. Он объяснял это, согласно с докторами, положением его милой герцогини: в двадцать лет не переходят так внезапно от красоты к престарелости.

Она сама себе это повторяла, чтоб успокоить себя против открытий зеркала; но минутами она чувствовала страшные спазмы, не имеющие ничего общего с её положением, но которые делали его опасным, и наконец, внезапные обмороки. Ужасная перемена происходила в её организме, которой она никак не могла понять, — так она была внезапна и не чувствительна.

Это ослабление одинаково отразилось как на физическом, так и на моральном плане, и выразилось общим расслаблением мыслей.

Это накатывало одно за другим и без причин — обмороки, отвращение, скука, потом содрогания, внезапные желания, невозможные капризы, которыми она насильно привязывалась к действительным вещам.

Однажды, уже были последние хорошие дни, она велела устроить празднество с музыкой, иллюминацией, угощением на острове, находящемся против дворца, среди Сены, под огромной плотиной, которая служила знаменитой машине.

Король приехал туда сам и для этого случая острову, избранному для празднества, дали имя одной из пьес Мольера: Волшебный остров.

Генрих Ротелен поехал в провинцию завершать траур по Анаисе де-Понс, но Шарль де-Севинье должен был присутствовать на этом параде, также и Клоринда де-Сурдис и г-жа Кавой. При дворе не любят ни скучных лиц, ни долгих сожалений.

Для короля привели гондолу, преподнесенную ему дожем Венеции; другие приглашенные запаслись барками и лодками, которые по случаю изящно украсили.

Сена, покрытая этой флотилией, представляла самый оригинальный и веселый вид. Музыка, пёстрые обойки, флаги всех цветов с вызолоченными кончиками, блестевшими на солнце, туалеты пассажиров и гребцов, всё способствовало волшебству. Большая часть из гребцов были дворяне царского дома, молодые офицеры, любезные кавалеры и с прекрасными манерами.

Фаворитка сама испытывала чувство удовольствия, выражавшееся на её лице улыбкой, напоминавшей осеннее солнце, которое освещало это веселье.

Шарль Севинье, который выучился у своего друга де-Кётлогона мореплаванию, правил сам и один прекрасным челноком, легким, как скорлупа от ореха, но не менее быстрым, в котором Клоринда и г-жа де-Кавой, доверявшиеся его ловкости, сидели на корме одна подле другой.

В восторге от его искусства, они качались на волнах, аплодируя его эволюциям, когда он догонял другую барку, и его силе, когда он её перегоняла, но иногда они очень наклонялись, так что их пальцы касались воды.

Вдруг одна барка держала пари достигнуть первой известной цели. В ней сидели тоже две молодые женщины, и правил ею тоже моряк, друг Шарля, желающий отличиться перед глазами своих дам.

Эта регата немедленно началась с таким увлечением, которое вызвало интерес и аплодисменты; до третьей части плавания это было триумфом для обоих гребцов, шедших ровно.

Но Севинье, желая непременно перегнать, и так как ему загородили дорогу несколько барок, не успевших отплыть в сторону, чтоб обойти их, сделал резкое движение и уронил одно весло.

Необдуманным движением, чтоб его поймать, он ужасно наклонил барку; обе испуганные дамы последовали тому же направлению, вместо того, чтобы сделать перевес; челнок опрокинулся килом кверху, и все трое упали в воду.

Все взоры были устремлены на них; все издали страшный крик.

Севинье умел плавать; он вскоре всплыл, но чтоб нырнуть опять с толпой моряков, поспешивших к нему на помощь, отыскать обеих подруг.

Г-жу Кавой вскоре вытащили и положили на землю, где вскоре она пришла в чувство.

Клоринды же всё не было.

Пять смертельных минут прошли, её всё не находили.

Все перестали дышать; все следили испуганным взором за усилиями моряков, все они оказывались тщетными.

Ещё три минуты прошли — и нет её!

Прошло около десяти минут, когда Севинье, с отчаянными усилиями, показался вдруг между двумя барками, придерживаясь одной рукой, а другой оспаривая у волн тело своей любовницы.

Их вытащили обоих и посадили на барку.

Он немедленно потерял сознание.

Одну минуту думали, что они оба лишились дыхания; может быть, так было бы и лучше, потому что должен был выжить один — и в каком отчаянии!..

Клоринда умерла, умерла от воды, как её подруга Анаиса от огня.

Решительно, траур при дворе всё увеличивался, и когда Шарль де-Севинье и Генрих де-Ротелин несколько дней спустя встретились, они бросились в объятия один другого, вспомнив ужасныя предсказания отравителя, и спросили.

— Теперь за кем очередь?


Две души, которые понимают друг друга. — Ужасная смерть первой из четырёх. — Несчастная брачная ночь. — Разбитый графин. | Четыре фрейлины двора Людовика XIV | Кратковременное царствование, — Разбитый идол. — Монтеспан и Ментенон сиделки.