home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



III. Аристократия и буржуазия на юге Франции

За три дня до парижской резни, 21 августа 1572 г., в Париже, около площади Мобер (Maubert), произошла драка кальвинистов-дворян с сержантами города. То было весьма обыкновенным в те времена явлением. Дворяне затеяли дуэль, — сержанты вмешались с целью помешать ее совершению. В свалке, происшедшей по этому поводу, один из участников, известный историк Д’Обинье, ранил сержанта и вынужден был бежать из Парижа. Он ушел вглубь Франции. То было время, когда, несмотря на ежедневные почти приказы властей, запрещающие всякие собрания и ношение оружия, путешественник повсюду мог встретить бродячие толпы вооруженных всадников. Насилие приходилось отражать насилием, и защищать себя нужно было собственными своими силами. Д’Обинье собрал подобную же шайку человек в 80. То были все храбрые воины, ветераны прежних войн, люди, считавшиеся храбрейшими солдатами французской армии. С ними предпринял Д’Обинье бесцельное шатание по Франции. На дороге дошло до них известие о страшной парижской резне. Мгновенно изменилось их настроение. Ужас охватил их, и каждую минуту они ждали смерти. Везде виднелись им опасности. И вот, когда они были близ Орлеана, кто-то крикнул: «Вот они!» («Les voici!») Достаточно было этих слов. Храбрейшие и смелейшие (hasardeux) воины разбежались, как «стадо баранов»[497].

Таково было первое впечатление, произведенное на гугенотов резнею. Но то был не единственный пример. На всем пространстве, занимаемом Франциею, везде, куда доходило известие о резне и где были гугеноты, подобный же страх овладевал ими. Большинство искало спасения в бегстве, а бегство это было так сильно, что, по выражению одного современника, «земли им не хватало» («la terre leur manqua»). Обширная эмиграция началась из всех провинций Франции, лежащих на севере, востоке и в ее центре. Жители Пикардии, Нормандии, Бретани и других областей, обращенных к Англии, «предались в полное распоряжение волнам», спасаясь от бури, грозившей им на родине. Они ушли на близлежащие острова и материк, «не обращая внимания на то, с какой стороны дует ветер»[498]. Монгомери с женою, двумя лейтенантами, Коломбьером и С. Мари-д’Эньо, и многими дворянами, удалился на остров Джерси (Jersey) под покровительство губернатора Поусетта. На других островах скопилось также значительное число гугенотов. На одном только острове Гернси (Guernesey) очутились более 42-х пасторов, спасавших свою жизнь[499]. Те из гугенотов, которые жили в восточных областях, убежали в Германию и Швейцарию, а из центральных областей — в Сансерр, Рошель и гористые местности юга. Оставшиеся или заперлись в замках, или принесли повинную и отправились к мессе[500]. Всеми гугенотами овладело какое-то оцепенение, отчаяние. Удар был так неожидан, что никто из тех, на кого он был направлен, не думал о сопротивлении. Без сопротивления позволяли гугеноты запирать себя в тюрьмы, выводить оттуда, убивать; они соглашались даже убивать и друг друга. В Париже лишь два человека решились оказать сопротивление[501]. В остальной Франции таких храбрецов почти не было. Печать[502] успела разнести по всей Франции рассказы о тех ужасах, которые совершались в Париже. Беззащитность таких сильных людей, как Колиньи и его друзья, их смерть и преувеличенное мнение о страшной силе власти убивали охоту поднять руку для защиты своей жизни. Резню представляли в таком виде, как будто она была давно задуманным делом, для исполнения которого все было приготовлено. А против силы, которою обладала власть, ничего не могли сделать разбросанные по всей Франции гугеноты.

Но нигде страх не был так силен, как в городах, среди буржуазии, принявшей кальвинизм. Здесь никто почти и не заикался о сопротивлении и борьбе с властью. Речь шла лишь о спасении себя, об ограждении своей жизни ценою каких бы то ни было уступок. Страх обуял всех и замечательно, что он был наибольший там, где резня была наименьшая, или где ее не совсем не было[503]. Города вроде Нима, Монтобана, Кастра, заявляли готовность сдаться. Если они вели переговоры о сдаче своих крепостей, старались уклониться от немедленного принятия гарнизона, то единственно с тою целью, чтобы выиграть время. Они ожидали лишь успокоения страны, прекращения резни и затем готовы были на всякие уступки. В то время, когда один из них переходил в католицизм, другие, сохранившие верность своим религиозным убеждениям, соглашались исполнять обряды своей веры тайно, и это даже в тех местах, где до резни месса была совершенно изгнана. Правда, были лица — их называли «рьяными» (z'el'es, seditiosi), — требовавшие восстания с оружием в руках, видевшие в сдаче городов и принятии гарнизонов гибель своих муниципальных прав и привилегий — этого достояния отживающих Средних веков, — преданные своему городу до забвения даже общих интересов партии, но их было мало. Их голоса заглушались на вече, их предложения осмеивались. Большинству горожан казалось не только невозможным, но и просто смешным бороться с сильно вооруженным правительством, а особенно после того, как столько «братьев» убито, так много убежало за границу. Такое настроение было вполне понятно.

Нигде монархический дух не пустил таких глубоких корней, как в среде среднего сословия, горожан. Королевская власть дала многим городам привилегии, поддерживала и защищала их в их борьбе с феодальными баронами. В союзе с нею удалось горожанам добиться самостоятельного положения среди французской нации, из простого roturier возвыситься до буржуа, который мог получить, да даже и получал, права дворянства от той же королевской власти. Каково бы ни было иногда поведение власти относительно горожан, как ни тяжелы казались им жертвы денежные, взимаемые с них властью, — все-таки сочувствие их было на ее стороне, все-таки они видели в ней лучшего защитника своих прав, чем в каком-нибудь бароне, для которого лишь его личные выгоды значили все, который с высоты своего величия взирал с презрением на массу рабочего класса. Они никогда не забывали имени тех королей, которым они были больше всего обязаны, и всегда старались выставлять их и их действия как лучший образец для подражания. Так относились они к Людовику XI, сама память о котором была так ненавистна дворянству. В своей жалобе королю Карлу IX на тяжесть налогов и разорение страны поборами и грабежом они на каждом шагу указывали, как поступал Людовик XI, как уважал он права и привилегии провинций[504].

Теперь в XVI в., благодаря энергической деятельности королей и особенно Людовика XI, среднее сословие пользуется громадным значением. В его руках сосредоточена вся судебная, финансовая, отчасти даже административная власть. Действительно, по единогласному свидетельству современных писателей, ни разу до этой эпохи не пользовалось среднее сословие такими правами, не испытывало такого обширного влияния на дела. «Люди народа, — говорит Суриано, — держат в своих руках четыре важнейшие должности. Во-первых, должность канцлера, имеющего доступ во все советы, хранящего королевскую печать, без согласия которого ничто не может быть обсуждаемо, никакое решение исполнено. Во-вторых, должность государственных секретарей, которые, каждый в своей сфере, управляют делами, хранят бумаги, содержащие в себе секретнейшие действия правительства. В-третьих, должность президентов, советников, судей, адвокатов и всех тех, кому вверены уголовные и гражданские дела на всем пространстве королевства. В-четвертых, должность казначеев, сборщиков податей, управляющих всеми доходами и расходами короны»[505]. А эти люди, вышедшие из среды легистов, когда-то так ревностно и горячо защищавших дело королевского могущества, жертвовавших за него своими головами, возводивших власть короля в теорию, — слишком хорошо помнили и хранили традицию своих предков. Обладая большими денежными средствами, имея доступ к таким должностям, как, например, должности судебные, требовавшие известных знаний, среднее сословие всегда заботилось об образовании своих детей. «Во Франции, гораздо большее число студентов существует, чем в какой-либо другой стране», — говорит приведенный мною венецианский посол в своем донесении сенату[506]. А это были по преимуществу дети лиц среднего сословия. Принцы лишь недавно стали отдавать детей своих в школы. Остальная масса дворянства была крайне невежественна, немного было таких, которые были бы в состоянии написать грамотное письмо. А в университетах, каковы Тулузский, Орлеанский, в Бурже преподавание совершалось по старым началам. Византийское и римское право были главными предметами изучения. Руководством служили трактаты, сочиненные легистами[507]. Молодежь могла вынести и действительно выносила отсюда монархические идеи, любовь к порядку и власти. Достаточно вспомнить Лопиталя, этого энергического деятеля централизации, воспитывавшегося в Тулузском университете, чтобы оценить силу влияния на молодое поколение старых традиций легистов.

Оттого и выходило, что парламенты, например, по сознанию современников, были «как бы восемью крепкими столбами, на которые опиралась французская монархия» (Кастельно).

Но этого мало. В руках среднего сословия сосредоточивалась торговля и промышленность, у него скоплялись значительные капиталы, которых жаждали, но которыми редко обладали и власть, и дворянство. Это было новым предлогом ласкать буржуазию[508], оказывать ей внимание, возвышать ее. А это было одною причиною более в ряду побуждений поддерживать монархию.

В городах все более и более усиливалась партия, стремившаяся жить в ладу с властью. Ее богатство и образование давали ей возможность располагать на выборах значительным числом голосов и захватывать в свои руки важнейшие муниципальные должности, как, например, должность мэра или консулов. Она являлась верною поддержкою власти. Несмотря на сопротивление черни, на ее революционные наклонности, власть всегда могла обуздывать ее посредством своих клевретов в среде богатой буржуазии[509]. А эта последняя чувствовала потребность в власти и подчинялась ей.

С другой стороны, усиливающаяся централизация вводила в города новые элементы. Ордонанс Муленский 1566 г. значительно суживал судебную власть муниципии, передавая все дела гражданские ведению правительственных судов, вводя в города значительное число своих чиновников[510]. Партия монархистов увеличивала свои силы и, как будем иметь еще случай показать, угрожала иногда гибелью муниципальной свободе. Она приняла без сопротивления новый закон. В Рошели, например, мэр Бланден, из партии монархистов, с особенною энергиею поддерживал его[511].

Монархические чувства с такою силою овладевали умами, что иностранцы, посещавшие Францию, стали указывать на них как на существенный признак французской нации. «Существуют страны, — говорит один венецианский посол, — более богатые, более плодородные, как, например, Венгрия и Италия, более могущественные, как, например, Германия и Испания, но нет ни одной, которая была бы так объединена, так легко управлялась, как Франция. Ее сила — в единстве и повиновении… Свобода, без сомнения, — одно из величайших земных благ, но не все люди одинаково достойны ее… Французы, чувствуя себя мало способными к самоуправлению, отдали и свою свободу, и свою волю в руки короля. Достаточно сказать королю: «Мне нужна такая-то сумма, я приказываю», — чтоб его воля была исполнена так быстро, как будто вся нация согласилась на то сама, собственною волею. Дело зашло так далеко, что некоторые ясно понимающие дела французы говорят: наши короли назывались когда-то Reges Francorum, теперь их можно назвать Reges servorum. Королю отдают все, чего он ни потребует[512]. Такое же мнение высказывают и другие писатели[513]. Все они единогласно утверждают, что французы — наиболее почтительный, наиболее повинующийся власти народ[514].

Такое повиновение власти короля обнаруживали горожане даже и тогда, когда находились во враждебных отношениях к ней. На каждом шагу старались заявить они свое уважение к власти[515]. Жители Рошели даже во время осады (1572–1573 г.) пели:

En toute ob'eissance

Vous tenons notre Roi,

Roi de Pologne et France

Nous vous jurons la foi[516].

(Со всем послушанием

Мы относимся к Вам, нашему королю.

Король Польши и Франции,

Мы клянемся Вам в верности).

После резни эти монархические чувства выступили наружу. «Рьяные», вышедшие преимущественно из среды черни и желавшие борьбы во что бы то ни стало, должны были на время умолкнуть пред настоятельными требованиями тех, которые, по словам Джованни Микиеле, хотели сохранить свободу религии, сохраняя повиновение королю. Они желали повиноваться ему, потому что он абсолютный монарх. А французы такой народ, что не могут, не хотят, да и не умеют жить вне Франции, так как не знают другого Бога, кроме своего короля[517]. В среде городских обитателей было немало таких, которые вполне разделяли мнение Карпантье, что «истинный француз не может без погибели души своей отвратиться от повиновения, которым он обязан королю»[518]. Они образовали в городах сильную по числу своих членов партию, которая готова была оставаться при своих религиозных убеждениях, отвращалась от мессы и идолопоклонства, но не желала протянуть руку помощи тем, которые «под предлогом религии стараются возбудить смуты и войны»[519]. «Что может быть общего, — спрашивал один из них, — между делом (cause) (которое есть не что иное, как незаконное собрание и союз некоторых из наших, не желавших пользоваться миром, а стремившихся нарушить приказания короля) и моим миролюбивым характером и занятием юриспруденциею, которая заключается в охранении и соблюдении законов и жестоко наказывает мятежные умы?»[520]. А такой вопрос могли задать себе многие. «Мы заботимся, — отвечал он на свой вопрос, — мы заботимся лишь о мире и спокойствии и ненавидим войну. Мы готовы променять копья на рукоятку сохи, а шпаги на лопату»[521]. Они были вполне довольны тем, что давала им власть, удовлетворялись той степенью свободы совести и богослужения, какую нашла она возможным уступить им. Победоносно указывали они на то, что католики недовольны, что они подозревают короля в сочувствии еретикам[522]. Их монархические чувства не могли выносить тех тенденций, какие обнаруживали гугеноты из «рьяных», стремившиеся «разрушить французскую монархию и создать свое собственное самостоятельное управление»[523].

Испуг и отчаяние присоединились к ним и тех, кто, хотя и не разделял вполне их убеждений, держался средних умеренных мыслей (moyen jugement). Соединенные общею опасностью и страхом, они вполне господствовали в городах не только северных, но и южных, в которых кальвинизм был господствующею религиею. Их действия во всей полноте обнаруживали их образ мыслей. Они руководились лишь своими монархическими чувствами и страхом. Это выразилось вполне, как 1) в их отношениях к католикам, так и 2) в сношениях с королевскою властью.

В городах северной и средней Франции гугеноты далеко не были сильны. Они составляли самую незначительную часть общего числа городских жителей[524]. Католики постоянно преследовали и убивали их, устраивая им noyades. После резни все они (если не оказались в числе убитых) или отправлялись к мессе, или убежали (главным образом в Сансерр). Совсем другое на юге. Здесь гугеноты были многочисленны. Не только среди дворянства, но и среди городского населения насчитывали они значительное число своих последователей. В одной Тулузе, например, этой резиденции инквизиции, зародыше католической лиги, число гугенотов простиралось до десяти тысяч при общем населении, не превышавшем сорока или пятидесяти тысяч[525]. В больших городах, каковы Монтобан, ним и другие, гугеноты были господствующим населением. Во многих гористых местностях Лангедока даже была изгнана месса[526].

Те же сцены, которые происходили в городах севера, совершались в такой же степени и на юге. Только роли действующих и страдающих лиц переменялись. На севере страдали преимущественно гугеноты, на юге — католики. Здесь не ограничивались одним уничтожением крестов, икон, мощей, сожиганием церквей, разрушением монастырей. Подобные действия, хотя и в меньшем числе, мы встречаем и на севере[527]. Жители Суассона, например, жалуются на те же подвиги гугенотов, из-за которых и жители Тулузы приносят жалобу королю[528]. В городах совершались сцены, ни мало не уступающие своею жестокостью тем, которые совершались католиками на севере. Знаменитая Michelade в Ниме[529], совершенная в сентябре 1567, по ходу своих действий часто напоминает парижскую резню 24 августа. А это был не единственный пример. В Памье[530], Монпелье[531] и многих других городах гугеноты не щадили католиков.

На юге католики дрожали за свою жизнь так же, как гугеноты на севере. Даже во время резни 1572 г., несмотря на то, что нравственный перевес был на их стороне, они страшно боялись ответной резни со стороны гугенотов и даже спасались бегством от воображаемой опасности[532].

Но их боязнь была совершенно напрасна. Несмотря на численное преобладание, гугеноты были слишком испуганы, слишком овладело ими желание повиноваться власти. Ни одна сцена, напоминающая собою прежнее обращение гугенотов с католиками, не повторилась ни в одном из тех городов, где резня прежде была нередким гостем. За все время после резни и до начала восстания мы встречаем лишь один случай, как бы нарушающий справедливость нашего вывода. Я говорю об убиении одного католика в Монтобане. Но, во-первых, это факт сомнительный, а, во-вторых, если и был, то его вызвало нестерпимое поведение католика. По словам современника, то был мясник. Когда его вели в тюрьму, он произносил страшные ругательства, направленные против гугенотов, грозил им смертью, хвалился, что сам убьет многих из них, так как ему это нипочем и не в первинку[533].

Но зато во всех других городах юга гугеноты так боятся католиков, что даже и не думают об оскорблении католиков, об истреблении столь ненавистного им папизма и идолопоклонства. Даже более. Они готовы поступиться своими правами в пользу католиков, стараются не давать им ни малейшего повода к неудовольствию. В Аннонэ (Annonay), например, в городе, в котором издавна существовала гугенотская церковь, в котором большинство жителей принадлежало к кальвинистской церкви, известие о резне навело такой страх на гугенотов, что при малейшем движении со стороны католиков, даже «при одном слухе о чем-нибудь подобном, они обращались в бегство, не будучи ни кем преследуемы»[534]. В Кастре, где гугеноты были еще сильнее, чем в Аннонэ, проповеди (pr^eches) были прекращены, несмотря на энергическое противодействие «рьяных»[535]. В Мазаме, Сент-Аманде и других городах гугеноты сделали подобное же постановление. Колокольный звон, созывавший «верных», замолк надолго[536]. В городах Brageyron, Сент-Фуа, Клеран, где число католиков было крайне ничтожно, жители отправились в значительном числе к мессе[537]. А это происходило тогда, когда в Кверси было уже начато вооруженное восстание. Из области Велэ (Velay) гугеноты бежали уже в ноябре и искали спасения в Виваре и других местностях[538]. Это произошло вследствие указа, изданного губернатором провинции, об обязательном хождении к мессе[539]. В город Сен-Вуа (St. Vby), где не было ни одного католика, жители, сначала решившие совершать богослужение, прекратили свои проповеди[540]. В других городах, где католиков было много, гугеноты беспрепятственно позволили запереть себя в тюрьму, не показали сопротивления, когда их стали убивать. Так поступили, например, жители Гайллака (Gaillac)[541], Кондом (Condome)[542], Дакса (Dax)[543]. Из остальных городов Гаскони гугеноты ушли, предоставив католикам полную свободу богослужения[544]. Даже в Беарне, где кальвинизм был господствующею, даже единственно терпимою религиею, где католиков преследовали, издали даже эдикты, отнимающие от них право совершать процессии и прочее[545], католиков только удалили из города По[546].

В своих поступках они руководились лишь желанием угодить власти как в лице французского, так и в лице Наваррского короля, издавшего знаменитый эдикт, вводивший в Беарн исповедание католицизма. В своем рвении они доходили даже до доносов на своих же единоверцев[547].

Но нигде настроение не высказывается с такою ясностью, нигде с такою определенностью нельзя проследить мотивы тогдашней деятельности горожан, как в Ниме. Здесь первое известие о резне заставило одних, и таких было очень много, с семьями и добром бежать в гористые местности Лангедока, а других обратило в католицизм, вызвало у них отречение от «заблуждений»[548]. Те, кто остался верен своим убеждениям, кто сохранил приверженность к кальвинизму и вражду к мессе и остался в городе, согласились закрыть проповеди[549]. Едва только было получено известие о том, что совершалось в Париже, как на народных собраниях, созываемых вечевым колоколом, почти ежедневно, важнейшие лица города с согласия всех стали вводить ряд мер, имевших целью оказать повиновение власти[550]. 7 сентября было получено письмо от короля, в котором он требует строгого исполнения своего эдикта и запрещает всякие проповеди. Составляется новое вече. Предложение консулов «оказывать полное повиновение королю» (prester toute obeisance au roi) и, вследствие этого, прекратить богослужение по протестантским обрядам, принимается всеми беспрекословно[551].

Трусость буржуазии выразилась еще рельефнее в тех отношениях, в какие жители гугенотских городов стали к королевской власти, по поводу требований этой последней сдать городские крепости и принять королевские гарнизоны.

Большинство горожан было глубоко убеждено в том, что нет ни малейшего основания предполагать, что кто-либо подымется против короля после такого страшного избиения гугенотов, какое произошло во Франции, что вряд ли найдется хоть один принц или кто-либо из знати, который не только восстал бы с оружием в руках против власти, но даже открыто исповедал бы свою принадлежность к «стаду верных». Они не рассчитывали на собственные слабые силы и приставали к тем, кто по искреннему и глубокому убеждению шел за властью, требовал полного неограниченного ее господства.

В Монтобане, этом важнейшем и сильнейшем оплоте кальвинизма на юге, уже в течение нескольких веков пользовавшемся самою широкою муниципальною свободою, партия «умеренных» и монархистов заправляла делами. Ее испуг после известия о резне был чрезвычайно силен. Городское правление в лице консулов, не решалось даже открыто охранять города, укреплять его. Оно боялось нарушить волю короля и его эдикты и навлечь на город гнев могущественного монарха. Только из предосторожности, и то с большим страхом, согласился городской совет назначить стражу для охранения городских ворот. Но то не были официально утвержденные стражи, а простые граждане, которым было предписано совершать простые прогулки вдоль городских стен и наблюдать за входящими и выходящими из города, но с крайней осторожностью, чтобы не возбудить подозрений[552]. Все усилия консулов были направлены к тому, чтобы воспрепятствовать волнениям в городе, чтобы не вызвать пагубного для города вмешательства власти. Они послали к двум консулам-католикам, Прево и Дюма, убежавшим из города при известии о резне, приглашение явиться назад и вступить в отправление своих обязанностей[553] и вместе с тем издавали указы, заключавшие в себе запрещение оскорблять католиков, издеваться над чужою религиею, какова бы она ни была — протестантская или католическая[554].

Письма короля, содержавшие в себе увещания жить мирно, свободно исповедуя свою веру, обещания сохранять ненарушимо эдикты о мире, действовали с особенною силою на умы[555]. В них монархисты находили лучшее подтверждение своих действий, на них и указывали, опровергая «рьяных», отстраняя их предложения. Поэтому-то, когда было получено новое послание короля, обещающее полную свободу совести под условием принять в Монтобане губернатора[556], жители Монтобана были так настроены, что решились принять гарнизон. Напрасны были протесты партии «рьяных», поддерживавшей прибывших в Монтобан дворян (Сериньяка и других). Их никто не слушал[557], и аристократы вынуждены были оставить город.

Не лучше было состояние других городов западного Лангедока. Жители Кастра отказали в поддержке барону Пана (Panat) и виконту Полэну (Paulin)[558] и по первому требованию власти согласились впустить гарнизон[559]. Партия «рьяных», употребившая всю свою энергию для возбуждения духа оппозиции в среде своих сограждан, должна была уйти в Рокекурб[560]. Жители Милло (Milhau) дали также свое согласие Жану Везену, сьеру де Семел (Semel), назначенному к ним губернатором, сдать город. Они потребовали только, чтобы его свита состояла не более чем из шести человек[561]. Если они не последовали вполне примеру Кастра, то в этом не было виною отсутствие у них доброй воли или желания повиноваться власти. Во всех других городах, как области Кверси, так и соседних с нею, жители поступали совершенно так же, как и горожане Монтобана. Как и эти последние, они не решались запереть городские ворота и назначить стражу[562].

В другой части Лангедока, в другом не менее важном центре кальвинистской деятельности на юге, в Ниме дела находились в том же положении, и здесь известие о резне произвело такое же потрясающее действие на жителей и усилило и без того чрезвычайно сильно партию монархистов.

В Ниме существовало нечто вроде земского суда (si`ege pr'esidial), зависевшего от Тулузского парламента. Таким образом, в городе большая часть наиболее влиятельных личностей принадлежала или к юристам, или вообще к людям, носившим название gens de la robe longue. Это была та сила, на которую всегда опиралась власть, в которой она находила верного союзника. Она не обманулась в них и теперь. Страх, овладевший жителями, открывал им обширное поле для деятельности, и они воспользовались им насколько могли. Их влияние было так сильно, что, по выражению современника, немногого недоставало Ниму, чтобы жители сдали его королю[563].

Девятого августа курьер привез из Парижа известие о резне. Мы видели, какое впечатление произвело это известие на горожан. Не потерялись лишь члены магистратуры. Верховный судья, Монкальм, и первый консул города, Виллар, распорядились созвать вече[564]. На другой день утром, 30 августа, звон вечевого колокола раздался с башни думы. Собрание горожан не было особенно велико, но оно состояло главным образом из лиц судебного сословия, адвокатов и купцов, т. е. из таких элементов, которые с особенною силою были привязаны к миру и для которых торжество власти казалось их собственным торжеством. Оно и пришло к таким решениям, которые вполне могли удовлетворить власть. Предложения председателя собрания, Виллара, были приняты единогласно[565]. Было постановлено образовать городскую стражу по воле и желанию королевских чиновников, а пока выбрать двух наиболее почетных лиц города обоих вероисповеданий для охраны ворот и спокойствия в городе и для предупреждения могущих возникнуть в городе беспорядков, грозящих вывести город из подчинения власти[566]. Кроме того, было предписано иметь строжайший надзор за тем, чтобы никто из иностранцев (etrangers) не проник в город через те ворота, которые должны были оставаться открытыми[567].

Решения веча были немедленно же приведены в исполнение, и к Жуайезу, начальнику королевских войск в Лангедоке, были посланы депутаты с извещением о принятых мерах. В то же время, согласно общему желанию веча, к сенешалю был послан Бом (Baulme), сын контролера, С просьбою явиться в город и «употребить всю власть, данную ему королем, для водворения спокойствия в городе»[568].

Цель, к которой стремилась буржуазия, — «гарантировать город от смут» и «жить в повиновении королю»[569], достигалась вполне, и власть в лице Жуайеза осталась вполне удовлетворенною принятым решением города. На вече 4 сентября, на котором присутствовали и рабочие, было прочитано письмо Жуайеза, в котором он расточает похвалы городу за его решение «жить в повиновении власти» и увещевает стоять твердо в принятом решении[570].

Подобное увещание было совершенно излишне. Горожане не только не думали впускать в город революционный элемент, в виде иностранцев (беглых гугенотов из других городов), но ввели еще и новые меры, имевшие целью вполне обеспечить город от волнений. Согласно желанию консула Виллара, в городе было установлено нечто вроде временного правительства, состоявшего из шести лучших горожан (notables), выбранных поровну из обоих вероисповеданий. Они должны были собираться в казначействе и заботиться о спокойствии города[571]. Большинство руководилось в этом случае страхом. В город, несмотря на усиленный надзор, успели проникнуть в значительном числе гугеноты, бежавшие из разных городов. Солидные буржуа питали особенное недоверие к ним, и, устанавливая временное правительство, они потребовали от него принять меры для изгнания иностранцев и возвращения беглых католиков[572].

Их опасения были не безосновательны. Партия «рьяных», чрезвычайно слабая в Ниме, находила в новоприбывших поддержку для своих целей. Она была крайне недовольна теми мерами, которые принимало вече. Но вначале она не имела смелости открыто заявлять свое неудовольствие. Постановление веча о прекращении проповедей было поводом к начатию ею враждебных манифестаций. Несмотря на прямое запрещение собраний с целью проповедовать, недовольные собирались на богослужения по своим обрядам[573]. Прибытие в город барона Порта (Portes), присланного Жуайезом, не успокоило умов. Напротив, волнение все более и более усиливалось. Вооруженные собрания протестантов, совершенно уже прекратившиеся в Ниме, возобновились опять[574].

Партия монархистов была поставлена в крайне затруднительное положение. С одной стороны, она чувствовала, что почва уходит из-под ее ног, а с другой, необходимость поддерживать власть короля была для нее важнейшею и священнейшею обязанностью. А между тем Жуайез, успевший получить сведения на счет состояния города, прислал в город Монтале (Montalet) с приказом положить оружие и выгнать всех чужеземцев из города под страхом быть объявленными мятежниками и ослушниками королевской власти[575].

Третьего октября вечевой колокол созвал новое собрание граждан. На нем, как кажется, недовольные насчитывали значительное число голосов. Правда, согласно предложению одного из членов суда было составлено послание к Жуайезу, исполненное чувств самой глубокой преданности власти, и кроме того, постановлено послать двух депутатов к королю для представления ему просьбы от города Нима и получения от него прямых приказаний насчет дальнейшего поведения, но на предложение Жуайеза — изгнать иностранцев, собрание было вынуждено дать дать отрицательный ответ[576].

Мы не можем представить вполне достоверных сведений[577]. Насчет дальнейшего поведения Нима. С третьего октября по 25 ноября нет документов, могущих разъяснить поведение горожан, и единственным источником служат донесения историков[578].

Как кажется, ответ веча вызвал со стороны Жуайеза требование сдать город королю и принять гарнизон. Партия монархистов была того мнения, что следует немедленно сдать город, чтобы заслужить благоволение власти. Но партия «рьяных», состоявшая главным образом из черни, противодействовала всеми силами такому решению. Пример Рошели и Монтобана показывал, что восстание возможно, а пример Кастра, впустившего гарнизон и поплатившегося за это резнею гугенотов, предостерегал от скорого и необдуманного решения. «Рьяные» не желали еще открытого разрыва с властью. Они думали путем переговоров затянуть дело и дождаться того времени, когда наступит общий мир во Франции. Они не отделались вполне от страха и заставляли вече давать Жуайезу уклончивые ответы, исполненные выражений полной преданности королю. Сила привязанности к власти и могущество партии монархистов были еще не столько сильны, что до самого конца октября горожане не принимались за укрепления города.

Пример Нима, его колебания и нерешительность отражались вполне и на всех тех городах, которые лежали в Восточном Лангедоке. И здесь, как и в Ниме. Жители пришли к одинаковым решениям. Их недеятельность и страх были так велики, что католики успели даже захватить у гугенотов некоторые города, как, например, Вилленеф. Они не решались открыто противодействовать власти и только благодаря настояниям «рьяных» давали уклончивые ответы на требования принять гарнизон. Так поступали, например, гугеноты городов Обена (Aubenas) и Прива (Privas)[579]. В области Велэ (Vfelay) католики не встречали вначале никакого противодействия со стороны гугенотов и забрали в свои руки много гугенотских замков[580].

При таком положении гугенотов, притом повальном оцепенении (consternatio)[581], которое охватило собою как главные, так и второстепенные центры гугенотской партии, при сильном возбуждении духа повиновения, где было искать помощи против власти, против могущих разразиться бед?

Большинство гугенотов было убеждено в бесполезности сопротивления, даже в полной его невозможности. Оно считало кровопускание слишком сильным, а монархические чувства успели особенно сильно повлиять на умы. «Подданные, — так говорили многие из них, — не имеют права подымать оружие против короля»[582]. Священная личность короля, предписания священного писания, пример первых христиан, переносивших все гонения, — как бедствия тех государств, в которых существовала борьба партий (например, гвельфы и гибеллины в Италии партии Алой и Белой Розы в Англии). И много других оснований, все это служит, по их мнению, лучшим доказательством незаконности всякой борьбы с властью. Да кроме того, если бы даже восстание и было законно, то где взять средства для борьбы, в чем найти предлог для нее? Король более уже не малолетен, принцев, которые могли бы управлять королевством, нет, король в ясных и определенных словах дал обещание ничего не предпринимать во вред «истинной религии». Многие шли еще дальше. Они осуждали все то, что было сделано во времена прежних смут принцем Конде и адмиралом Колиньи, вслед за Карпантье и другими повторяли они выражения, отрицающие память прежних войн. Они доказывали, что нет ни аристократии, ни сколько-нибудь замечательных военачальников, ни денег, ни надежды на помощь со стороны иностранных государств. И это в то время, когда на стороне короля и сила, и авторитет, и иностранная поддержка, и деньги, и армия, и хорошие и испытанные военачальники. Их мнение таково, что надо все перенесть, тем более что самая резня есть не что иное, как наказание Божие за те пороки, которые внедрились в среду гугенотов[583].

Эти и подобные им речи представлялись гугенотам тем более убедительными, что все те сведения, какие они могли получить о резне как со стороны своих же собратий, таки со стороны католиков изображали резню в самом преувеличенном виде. Со всех сторон доходили до них слухи о том страшном количестве жертв, которые падали под ударами в католиков в Париже, Mo, Тулузе, Бордо, Шарите, Сомюре и других городах.

Но все подобные донесения были крайне далеки от истины. Несомненно, произведенная резня была совершена в гораздо больших размерах, чем какая-либо из тех, которые случались прежде то в Васси, то в Руане, то в других местах. Уже одною своею обширностью она превосходила прежние частные избиения гугенотов. Но ни число жертв вообще, ни число убитых аристократов не было так велико, как то доказывали гугеноты в своих памфлетах, равным образом и число обращений в католицизм. Действительно, в Париже, например, куда преимущественно собралась знать, лишь очень небольшое число дворян было убито. Большинству дворян удалось избежать смерти, и в этом числе находились и такие, которые играли далеко не последнюю роль в прежних религиозных войнах. Ледигьер, например, ушел из Парижа еще до резни[584]. Все те, кто перебрался на жительство в Сен-Жерменское предместье: Монгомери, Люзиньян, Ферриер и многие другие[585], целы и невредимы убежали или в свои замки, или за границу. Гизы дали очень многим убежище в своем отеле[586]. Другие католики, как барон Везен (Vezins)[587] и Виллар[588], сохранили жизнь таким энергическим деятелям, как Ренье (Regnies), Полей и другие. А между тем число всех дворян, явившихся в Париж, не превышало, по словам одной протестантской брошюры, тысячи человек[589], а убитых власть насчитывала всего двадцать[590], да и в мартирологах приведенные имена не превышают того же числа[591]. Если гроза и разразилась, если она и унесла значительное число голов, то это были преимущественно буржуазные головы. Им досталось больше всего. В среде той же буржуазии насчитывали больше всего и обращений в католицизм. В то время, например, когда в Шампани[592] число обращений дворян было крайне ничтожно, и деятельность Гиза не привела в этом отношении ни к какому существенному результату, в Берри, в одном Бурже, до половины октября число обращений достигло до 200, а в мае 1573 прибавилось еще 100 человек[593].

Таким образом аристократия пострадала меньше всего, а между тем общее мнение гугенотов состояло в том, что именно с целью истребления аристократии как сословия, в среде которого оппозиция централизационным тенденциям власти была сильнее, чем в каком-либо другом, и была предпринята всеобщая резня. Королевская власть не достигла ожидаемых результатов. Но как повела себя аристократия? Насколько силен был испуг в ее среде? В какие отношения поставила она себя как в отношении к королевской власти, таки в отношении к гугенотам других сословий?


* * * | Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции | * * *