home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VI. Политические теории кальвинистов и опыты политической организации

«Если бы Конде был жив и с двадцатью тысячами конницы и пятидесятые пехоты находился в центре Франции, — он не потребовал бы и половины того, что требуете вы»! Так ответила Екатерина Медичи на требования гугенотских послов, отправленных ко двору Монтобанским собранием (24 августа 1573 г.), и этими немногими словами совершенно точно определила то изменение, какое произошло в настроении кальвинистов после Сен-Жерменского мира, изменение, сделавшееся вполне решительным вследствие всеобщей резни в августе-сентябре 1572 г. и нарушения того доверия, с каким гугеноты относились к королю. Идеал, к достижению которого стремились гугеноты как политическая партия, выяснился и определился, их тенденции обнаружились с полной ясностью, и цель, к которой они стремились, сняла с себя те покровы, под которыми они скрывали ее, часто вполне искренно.

До резни на первом плане стояли религиозные вопросы: права и свобода совести, свобода богослужения, а у более рьяных — стремление сделать кальвинизм господствующею религиею во Франции. Политические тенденции или были очень слабы, или же, если и заявлялись, то в крайне умеренных и сдержанных выражениях, исполненных полнейшей преданности и повиновения королевской власти и ограничивавшихся лишь требованием изгнать Гизов, устранить их от управления страною и созвать Генеральные штаты. Ни о каких радикальных реформах, в смысле старых времен, времен господства феодального права, не было и речи. Правда, Гизы и католическая партия старались представить действия гугенотов прямым сопротивлением власти короля, не раз обвиняли их в желании изменить существующий порядок, но все эти и подобные им обвинения гугеноты отвергали самым решительным образом. Правда, в среде гугенотов стали проявляться тенденции несколько иные, чем у большинства, даже проповедовались теории тираноубийства, но они не имели большого успеха и разбивались об роялизм Колиньи и его сподвижников. Напротив, с 1572 г., а особенно с 1573 г., политические интересы выступили на первый план; религиозные же, если и были защищаемы и даже может быть с не меньшею энергиею, чем прежде, не были уже главным и существенным вопросом для гугенотов. Когда они избрали принца Конде своим вождем (в 1574 г.), то взяли с него обещание «употребить все силы для блага как дворянства, так и всего народа» (а известно, что в те времена разумелось под словом «благо» дворянства), обещание, о котором прежде почти и не думали. Гугеноты не только заявляют решительное требование полной свободы своего культа, но открыто стремятся к восстановлению старого порядка, требуют реформ в государстве в духе прежних, феодальных времен, когда дела решались не в силу одного желания (plaisir) короля, а по воле и согласию знати.

Таким образом, борьба, начатая с требования религиозной свободы и удаления Гизов, приняла иной характер и перешла на почву жгучих политических вопросов. Дело шло не о том только, имеет или не имеет права любой гугенот молиться публично по обрядам своей церкви во всех городах и селениях Франции, не о том только, чтобы Гизы были удалены, но и о том, о чем хлопотало дворянство прежде, когда силою вынуждало у Людовика X хартии, а против Людовика XI защищало «bien public».

Подобная перемена в настроении и образе мыслей гугенотов не была явлением случайным или внезапным. Она подготовлялась исподволь и была неизбежным результатом, как сложившихся обстоятельств, так и того переворота, который произошел в среде кальвинистской партии, переворота, в силу которого совершилось перемещение власти из рук пасторов в руки знати, или, точнее, ослабление влияния консисториальной партии и религиозных целей на представителей одного из могущественнейших элементов партии. То было вполне понятным явлением. Реформа была обязана своим существованием и своими успехами главным образом содействию, какое оказали ей с одной стороны пасторы, а с другой — знать. Лишь благодаря тому обстоятельству, что новая религия не нашла поддержки в правительстве, а, следовательно, обратилась в религию народа и, с другой стороны, встретилась со все более и более усиливавшимся неудовольствием в его среде, она могла пустить глубокие корни во Франции, так как она послужила, так сказать, каналом, при посредстве которого это неудовольствие могло найти выход. А неудовольствие в среде народа проявилось не вдруг, самые формы его проявления создавались постепенно, и те элементы, из которых оно образовалось, далеко не представляли вначале того единства в действиях, какое выработано было впоследствии. Кроме того, привычка повиноваться власти, смотреть с благоговением на особу короля, на его действия, связывала на каждом шагу даже наиболее рьяных в среде недовольных.

Новая религия с ее проповедниками и строгою организацией) представляла собою наиболее удобную форму, в которую могла укладываться возникающая оппозиция центральной власти. Она проповедовала повиновение власти короля и в то же время отвергала права ее на свободу совести и дозволяла отказывать ей в повиновении в тех случаях, когда власть задумывала управлять совестью народа; она рисовала непривлекательными красками личность тирана, давая этим критериум для оценки поступков власти, приучая массы критически относиться к действиям короля, и указывала в то же время на прежний, аристократический строй общества, как на лучшую форму правления. С другой стороны, своею крайнею нетерпимостью к чужим мнениям, ко всякому проявлению свободы в деле религиозной догматики, своею суровою дисциплиною, не допускавшею ни малейшего уклонения от раз начертанных правил поведения, объединяла и сближала разрозненные элементы, подготовляла их к общей деятельности. Обладая, таким образом, качествами, которых не было ни у одного из элементов, входивших в состав кальвинистской партии, она тем самым открывала своим служителям, открывала целой консисториальной партии обширное поле для влияния, можно сказать даже делала ее заправляющим элементом в целой партии.

Но такое положение дел продолжалось не долго. Сила и энергия религиозного рвения ослабевала; стремление сделать кальвинизм господствующею религиею в государстве уступало место простому желанию обеспечить за гугенотами право существования и свободного и повсеместного исповедания религии, а вместе с тем усиливалось стремление к достижению политических целей, и внимание большинства стало обращаться на вопросы мирские, оставляя религиозные ведению пасторов. Отсюда вышло то, что к партии стали примыкать лица, в глазах которых вопросы религиозные не имели значения и которые не заботились об интересах консистории и синода, да и у искренно преданных делу религии проявлялось некоторое равнодушие к консистории и пасторам. Таким образом, пасторы теряли влияние на ход дел, и власть стала переходить в руки светского, мирского элемента и именно дворянства, как наиболее могущественного и влиятельного. Варфоломеевская резня поставила его в резкие отношения к власти, определила характер этих отношений, развязала руки знати и этим устранила необходимость влияния консистории, как организующего элемента.

Это перемещение власти сразу же обнаружилось на характере воззрений гугенотов, на содержании и характере их литературы.

Ни одна партия во Франции не обладала до того времени такою обширною и богатою литературою, какою обладали гугеноты. Но ни разу еще она не была так богата и разнообразна[1089], как после резни и особенно после Булонского мира, доказавшего еще раз гугенотам, что им нечего ожидать от королевской власти. Действительно, начиная с 1573 г. и в течение следующих семи лет выходят одни за другими ряд памфлетов, превосходящих друг друга резкостью и решительностью своих мнений. В половине 1573 г. появились две брошюры: «Право магистратов над их подданными» («Droit des magistrats sur leurs sujets») и «Франко-Галлия» («Franco-Gallia»), послужившие основою для всех других. Они проложили путь, и в следующие годы были напечатаны такие памфлеты, как «Речи о божьих судах против тирании, афоризмы и знаменитые речи против тиранов» («Discours des jugements de Dieu contre la tyrannie, apophtegmes et discours notables contre les tyrans»), «Франко-Турция» («France-Turquie»), «Речи о различных властях» («Discours de diverses puissances»), «Ответ на вопрос, дозволено ли народу и знати с оружием в руках сопротивляться вероломству и жестокости господина» («R'eponse `a la question s’il est loisible au peuple et `a la noblesse de r'esister par armes `a la f'elonie et cruaut'e d’un seigneur») и целая масса других, написанных в том же духе, направленных к одной и той же цели, вполне согласных в своих выводах.

Одно заглавие этих брошюр указывает на их характер, как и на характер тех вопросов, которые затрагиваются в них. То были брошюры с политическим содержанием, правда опиравшиеся в своих выводах на то, что было выработано прежде, но гораздо более решительные и смелые, более широкие и по задаваемым вопросам и по предлагаемым решениям, представлявшие, поэтому, значительную противоположность с тем, что писалось гугенотами прежде.

Действительно, до резни гугенотская литература сосредотачивалась главным образом в произведениях, затрагивавших теологические вопросы, развивавших те положения, которых Кальвин коснулся в своих произведениях. Что же касается до брошюр с политическим содержанием, то их было немного, да и те затрагивали незначительные политические вопросы, и притом затрагивали несмело и робко, касались лишь Гизов, выставляя в ярком свете их поведение и всеми силами стараясь выгородить королевскую власть.

Разрабатывая вопрос об отношениях между церковью и государством, французские публицисты, из партии гугенотов не пошли дальше того, что было сказано Кальвином в его Institution; они просто комментировали Кальвина, и лишь немногие из них решались сделать прямой вывод из положений, поставленных им, решались порвать связи с королевской властью. Мы видели, какими побуждениями руководились они, какие причины не допускали их смело разрешить вопрос: они не теряли надежду совершить реформу в церкви при помощи власти и в ее действиях и поступках отыскивали благоприятные для себя, для своего дела, симптомы. Если они говорили, что у них нет иного желания, как видеть торжество реформатской религии во Франции, то в этом не было задней мысли. «Это зависит от короля, — писал один из гугенотов, — и цель моя убедить его примерами царей и словом Божиим, что он должен искоренить идолопоклонство в своем государстве и водворить в нем истинное и чистое служение Божеству»[1090]. И как бы в вознаграждение за добрую решимость короля, они заявляли ему свою преданность, доказывали, что все их желание, вся просьба заключается в уничтожении идолов, и что «тот не может назваться истинным сыном церкви, кто не в состоянии подчиниться законам и повелениям тех, кого Бог поставил главою»[1091]. «Нас, — говорили они, — воспитывали с самой колыбели в таком уважении к королю, что мы дрожим при одном его имени и готовы отдать ему нашу жизнь»[1092]. При таком настроении не было ничего удивительного в том, что они не шли дальше угроз и объявляли, что гнев божий покарает короля, если он откажется исполнить желания гугенотов. «От вас одних зависит, — писали они королеве-матери, — чтобы истинная религия была признана и почитаема во всем королевстве. Достаточно вам сказать, что вы этого хотите, — и все суеверия, всякое идолопоклонство исчезнут, и восстанет истинное служение Богу… Если вы поступите так, вы же первая и пожнете плоды; вы увидите, что ваш народ окажет вам все то повиновение, которым он обязан вам согласно заповедям Божиим… Если же вы не изгоните идолопоклонства, то будете причиною гнева божия против вас и вашего народа. Когда волнение обнимет все королевство, вы лишитесь тогда возможности действовать, и Бог откроет другие средства насадить семена Евангелия, и все обратится вам в стыд»[1093]. Но каковы эти средства — гугеноты не говорили; они не решались высказаться даже и тогда, когда надежды на поддержку со стороны власти исчезли, когда уже в Шотландии Бэканан смело разрубил узел и провозгласил тираноубийство лучшим средством против зла…

Другой род литературы, уже с содержанием не религиозным, а политическим, был крайне ограничен по своим целям. Тут не было ничего кроме простого нападения на злоупотребления. Изредка указывали на старые обычаи, по которым когда-то управлялось государство, но редкий из гугенотов затрагивал вопросы об отношениях к власти, о правах дворянства, никто почти не пытался возвести феодальную старину в политическую теорию.

Как и в брошюрах религиозного содержания, высказывали гугеноты и в своих requestes, и в разного рода других памфлетах и манифестах полную преданность власти и на каждом шагу заявляли, что ведут борьбу лишь с целью освободить короля из плена или защитить права совести[1094]. Так, даже в 1567 г. в своей просьбе королю[1095] они продолжали заявлять свои верноподданнические чувства и нападали на Гизов за то, что они клевещут на них, обвиняя их, гугенотов, в стремлениях, противных их долгу по отношению к природному государю[1096]. Они указывали при этом на вредные для власти происки Гизов, торжественно объявляли, что взялись за оружие против воли и с большим неудовольствием, и просили короля назначит самый строгий суд над их действиями и над поступками Гизов и покарать их, если они окажутся виновными во взводимых на них преступлениях[1097]. Охлаждение к королю, уменьшение к нему уважения обнаружилось, как мы видели, только во время третьей религиозной войны, но и то крайне слабо и нерешительно.

За все это время, гугеноты лишь один раз попытались ясно определить свои отношения к власти, да и то вследствие тех деспотических замашек, к которым стала прибегать королевская власть[1098]. Королевский совет, ввиду того сопротивления, которое обнаружили города вроде Рошели, отказавшиеся подчиниться приказаниям короля, решился открыто провозгласить теорию королевской неограниченной власти. В мнении, поданном членами совета королю, мнении, предупредившем несколькими годами известные нам советы Понсе, доказывалось, что Франция — монархия, что ее король не может быть связан волею народа, так как он лицо ответственное лишь пред Богом и волен издавать какие угодно законы и уничтожить все то, что издано его предшественниками. Если король не будет изъят из-под власти законов, то, говорили они, он не будет более верховным владыкой (souverain).

То было подробным развитием известной фразы Франциска I, что «такова наша воля» (tel est notre bon plaisir), но в то же время то было впервые высказанное с такой решительностью, с таким весом мнение, к которому не привыкли такие города, как Рошель, считавшие дарованные и приобретенные ими привилегии и вольности правом ненарушимым, не зависящим от чьего бы то ни было произвола, даже если бы произвол этот исходил от самого короля. Поэтому-то, когда сделались известными решения государственного совета, Рошель протестовала против высказанных на нем мнений и указывала и на историю отношений городов и власти, и на те клятвы, которые давали короли — сохранять права и свободу подданных. Клятва, говорили жители Рошели, была во все времена делом обоюдным: король клялся соблюдать права подданных, — подданные — повиноваться королю. Таким образом, ни тот, ни другие не вправе нарушить клятву, так как нарушение ее есть клятвопреступление, и король, нарушивший ее, а, следовательно, совершивший смертный грех, ставший чрез это атеистом, не может считаться государем. Подданные освобождаются от клятвы в верности королю, от признания его государем и вполне могут быть оправданы, если поднимут знамя восстания.

Но подобные теории еще не находили достаточно простора для своего развития: доверие к королевской власти, хотя и значительно поколебленное, сохраняло силу. Восторг, с которым был принят мир в Сен-Жермене, служит лучшим тому доказательством.

Но зато на Гизов обрушивалась вся та ненависть, которая накопилась в сердцах гугенотов еще во времена Генриха II и которая увеличивалась с каждым годом все более и более, ненависть, вытекавшая из соперничества и обусловливаемая тем значением, которым Гизы пользовались при дворе, и тем обширным влиянием, которое они имели на дела. Они бесконтрольно управляли государством, а короли и Франциск II и Карл IX были тогда еще детьми. Оттого на Гизов падало обвинение во всех действиях, во всех мерах, направленных против гугенотов. Преследования и сожигания верных, неблагоприятные для религии эдикты, устранение принцев крови из дома Бурбонов от управления делами государства, от управления, принадлежавшего им по праву, — все это приписывалось одним только Гизам во всех тех брошюрах, которые отличаются политическим характером.

В этих брошюрах гугеноты советовали «верным» оказывать повиновение власти короля, но зато относиться к Гизам с полным недоверием[1099]. Цель Гизов, говорилось в них, — истребление королевского дома, принцев и дворян. Все усилия употребляют они для достижения этой цели: грабят и разоряют именем короля народ и сочиняют генеалогии, возводящие род их ко временам Карла Великого и доказывающие их происхождение от него, а следовательно и право их на королевскую корону[1100]. Эти притязания со стороны выскочек представлялись публицистам гугенотской партии верхом преступления, и они требовали от своих собратий сопротивления всеми возможными средствами подобному опасному намерению Гизов, требовали защиты королевства от разрушения, недопущения Гизов до захвата короны к ущербу и разорению народа[1101].

Действия и стремления Гизов выставлялись как действия и стремления нестерпимых тиранов, обрисовывались самыми мрачными красками. Гизы, — писали гугеноты, — отягощают народ налогами, нестерпимыми взиманиями, они завладели королем и препятствуют слову истины дойти до его ушей. Королевская казна разграблена: все деньги отданы наемным войскам в то время, когда армия остается без жалованья. «От тебя, кардинал, — говорили публицисты партии, обращаясь к главе и самому даровитому и энергическому деятелю из дома Гизов, — от тебя, окрашенного нашей кровью, у твоих клятвопреступлений, честолюбия и жадности, у зверства твоих братьев, исполнителей твоих кровавых предприятий, требует Франция возвращения жизни дворянам, которых ты посылал на бойню в Италию, Германию и Корсику, отчета в награбленных тобою миллионах золота; от тебя требуют вдовы своих мужей, мужья невинности своих жен, отцы — детей, сироты — отцов и матерей, вопия об отмщении к Богу»[1102].

То были действия, которых не могла вынести свободолюбивая Франция, не могли перенести гугеноты, напитанные доктринами Кальвина о неповиновении властям, преследующим религию, и они начали борьбу.

«Но, — писали они, — мы боремся не против короля, а против тирании Гизов и умоляем принцев крови спасти трон и Францию от тиранов»[1103]. Тирания Гизов должна быть уничтожена, потому что иначе погибнет Франция и дворянство.

Но как поступить с тиранами, как избавиться от тиранов? — «Одно мщение, кровавое мщение спасет от них Францию», — вот что говорил автор брошюры «Tygre»[1104]. А Польтро убивает Гиза, и крик всеобщей радости вырывается у всех гугенотов. Разрешение затруднения найдено: «Смерть тиранам! Польтро — святой человек[1105], он заслужил «венец на небесах» за свой подвиг[1106], его память должна быть священной у всех[1107], он — пример величайшей храбрости, один из десяти освободителей Франции»[1108]. День убийства стал днем торжества церкви:

Allons, jeunes et vieux,

Revister le lieu

Auquel ce furieux

Fut attrap'e de Dieu,

Poltrot payant nos voeux,

L’exemple merveilleux

D’une extresme vaillance,

Le dixiesme des preux,

Lib'erateur de France.

(Вперед, стар и млад!

Осмотрим то место.

Где этот неистовый[1109]

Был настигнут Господом.)

и был наказан при посредстве этого, «единственного в своем роде» Польтро,

Sur qui tombe le lot

De retirer de presse

Le parti huguenot

Dans sa plus grand dettresse[1110].

(На которого пал жребий

Вырвать из тисков

Гугенотскую партию.

Находящуюся в самом отчаянном положении).

Итак, тирании должно сопротивляться всеми силами, ей должно оказывать полное недоверие, от нее можно освобождаться всеми средствами, даже убиение тирана не есть преступление; оно — великий подвиг в пользу спасения государства.

Гугеноты, таким образом, и в области политической признавали тираноубийство вещью законною и дозволенною. Но, если в сфере религиозной они признавали, что можно убить и короля, то здесь ограничивались пока лишь одними Гизами.

Но что будет, если виновником зла, причиною тирании окажутся не Гизы, что, если король сам станет тираном, если он потребует от «верных» того, что запрещено заповедями божьими, потребует поклонения идолам? Что делать, как поступить тогда? Держаться ли выжидательной политики, оказывать ли лишь пассивное повиновение, или идти дальше, браться за оружие?

Материал для вывода готов: его собирал Кальвин, когда указывал на единственное исключение из общего правила, требующего безграничного повиновения властям предержащим, его дополнили и увеличили те сочинители памфлетов, которые говорили о гневе Божьем, о наказании, которое неизбежно постигает того, кто дерзнет не только защищать, но даже потворствовать идолопоклонству. С другой стороны, тираноубийство возводится в теорию, признается святым делом. Оставалось сделать вывод, и сама королевская власть подготовила его, можно сказать, вынудила его у гугенотов, вырывая у них сознание, что дом Валуа принес Франции гораздо больше бед, чем все Гизы вместе взятые.

Около половины 1573 г., в самый разгар борьбы гугенотов с властью, выпущена была в свет брошюра под заглавием «О правах власти над поданными»[1111], и в ней впервые не только были ясно и определенно формулированы те вопросы, на которые намекали гугеноты в своих брошюрах, но и дано им самое широкое и смелое объяснение. Влияние той обстановки, в которую поставили гугенотов действия власти, сказалось вполне на смелых и решительных выводах автора брошюры, на его энергическом слоге и резкости выходок. Брошюры, вышедшие в свет после нее, лишь дополняли и развивали то, что в ней было поставлено, как простое положение.

На основании всех этих брошюр я попытаюсь в настоящей главе представить возможно полное воззрение гугенотов на отношение подданных к власти, на лучшую форму правления и т. п. Слишком много ошибочных взглядов существует в исторической литературе относительно характера теоретических мнений гугенотов, слишком узко и односторонне объясняли их[1112], а отсюда объясняли и смысл, и характер всей борьбы партии с королевской властью, чтобы можно было обойти эту сторону вопроса, на которой обыкновенно останавливаются меньше всего, несмотря на ее важное значение. Если допустить, что излагаемые в этих брошюрах теории были разделяемы всеми гугенотами, — значит впасть в сильную ошибку; то не меньшею, если даже не большею ошибкою будет и то, если исследователь сочтет их за мнения отдельных лиц[1113]. То были мнения наиболее могущественного элемента партии, мнения, составлявшие его profession de foi, правда, значительно, как увидим, видоизменяемые под влиянием обстоятельств вследствие необходимости найти опору в буржуазии, но все-таки в основных чертах своих сохранившие тот характер, каким отличалось и то сословие, в пользу которого они были составлены. Поэтому-то, они служат наилучшим средством уяснить и определить цель и характер борьбы, а равным образом и стремления знати как могущественнейшего и заправляющего элемента партии, так как они не были чем-либо созданным досужею фантазиею, а вытекали логически из жизни, из выработанных еще прежде воззрений и постоянно влияли на поведение вождей партии, сообразовавшихся в своих действиях с основными началами их же теорий. Один тот факт, что жизнь и теория сходились вместе, что основные начала и организации, и теорий представляют полное тождество, лучше всего доказывает, что эти теории разделялись многими, а не составляли принадлежность отдельных умов.

Исходный пункт теории лежал в условиях времени и обнимал интересы всей партии, всех ее элементов, — дальнейшее развитие переходило уже на почву интересов знати, к которым прилаживались и интересы других сословий.

Король издал эдикт о том, что лишь одна католическая религия должна существовать в его государстве, и составил с этою целью формулу отречения от ереси, формулу, которую обязаны были подписать все гугеноты, т. е. другими словами, они обязаны были сделаться папистами, идолопоклонниками.

Вправе ли король потребовать этого у подданных, обязаны ли подданные повиноваться подобным приказаниям?

Подобный вопрос уже был однажды выдвинут на сцену и выдвинут благодаря отказу королевской власти поддерживать реформу. Его затронул Кальвин, но не разрешил вполне, как не разрешили и его последователи. Теперь, в 1572 г., его выдвигали вновь и выдвигали вследствие более резких и решительных требований со стороны власти. Зато и ответ стал вполне ясен для гугенотов, и они не впали вновь в то противоречие, в которое впал Кальвин, когда запрещал «верным» подымать оружие против короля.

На земле нет власти, — так говорили теперь гугеноты, — которой должно было бы повиноваться безусловно, потому что не всегда требует она лишь того, что справедливо, что согласно с религией[1114]. Неизменна и справедлива одна только воля Божия[1115]. Власть свою на земле Бог передает королям, которые являются как бы его делегатами. Но он не отказывается от нее: он один-единственный владыка и повелитель всего сущего; короли же не более, как его вассалы, которым он вручил меч с тем, чтобы они блюли закон его. А по феодальному праву вассал получает приказания от сюзерена и должен выполнять их. Если он нарушит их, то лишается своих прав[1116]. Но, с другой стороны, и народ находится в тех же отношениях к Царю царей[1117]. Следовательно, если король станет требовать чего-либо противного повелениям божиим, а народ окажет повиновение, то этим нарушит свои обязательства по отношению к верховному сюзерену, — а он угрожает гибелью ослушникам его приказаний[1118]. Понятно, отсюда, что Богу должно оказывать полное повиновение, потому что иначе можно стать мятежниками[1119]. Если король потребует нарушения приказаний божества, то хотя он и сюзерен народа, народ обязан отказать ему в повиновении[1120]: его власть и воля имеют силу и должны быть исполняемы лишь дотоле, пока он не требует нерелигиозных или безнравственных действий[1121]. Но едва только он потребует поклонения идолам или отступничества от истинной религии и оскорбления ее, — всякое повиновение должно быть устранено: иначе, «мы уподобимся тем нечестивым, которые почитали тиранов, как богов», или тем, которых «Бог проклял устами пророка Михея»[1122].

Но отказывать власти в повиновении еще не значит покончить все дело. Что если власть силою станет требовать исполнения своих приказаний? Оставаться ли и тогда народу в состоянии пассивного сопротивления? Нет! Он может, даже должен сопротивляться власти, хотя бы и с оружием в руках[1123]. Потому что при защите дела религии нет различия между оружием духовным и материальным[1124]. Как и короли, народ заключил с Царем царей особый договор, в силу которого он обязан выполнять все предписания его[1125]; наравне с королем он вассал верховного сюзерена и обязан в одинаковой степени с королем блюсти церковь[1126]. Как вассал, народ должен защищать интересы своего верховного сюзерена и отражать нарушение его прав и приказаний тем же оружием, каким производится нарушение[1127].

Так всегда поступал народ израильский[1128], так должно поступать теперь.

Итак, борьба с властью из-за нарушения ею истины, из-за преследования ее и требования от подданных поклонения идолам санкционировалось вполне. Она была признана не только делом возможным, но и обязательным для народа, который должен был защищать «свет истины» всеми силами и средствами против насильственных стремлений водворит тьму.

Но гугеноты не остановились на этом: то, что они возводили теперь в теорию, они выполняли на практике и прежде; а между тем Варфоломеевская резня выдвигала на сцену и другие вопросы, а не одни религиозные, и выдвигала еще с большею резкостью и определенностью.

Когда резня совершилась, король, Карл IX, заявил, что не из-за одной религии он приказал убить адмирала Колиньи, а гугеноты провозглашали везде, что истинная цель власти — истребление аристократии и введение турецкой системы управления. То было их глубокое убеждение, и они открыто проповедовали о нем долгое время после резни. В целом ряде брошюр, каковы, например, «France-Turquie», «Les Lunettes de crystal»[1129] и многие другие, они доказывали, что королевская власть поставила главною задачею своей деятельности истребление дворянства, что она стремится стать на ту высоту, при которой она могла бы распоряжаться бесконтрольно имуществом и жизнью своих подданных, что с этою целью пущен в дело яд, и он покончил уже и с принцем Порсиеном и с графом Тенд (Tende), и с герцогом Лонгвилем, и с королевою Наваррскою, т. е. с людьми могущественными и любимцами народа. По мнению гугенотов, правительство систематически стало стремиться к своему усилению и для этого возбуждает одних дворян против других, лишает их мест и передает их иноземцам. А эти иноземцы, пришедшие во Францию без сапог и занявшие влиятельнейшие места, заодно с властью изо всех сил работают над уничтожением дворянства, над истреблением старой системы управления, с целью поставить на ее место невыносимую неограниченную власть, неизвестную предкам[1130]. Одним словом, правительство стремится свободную Галлию обратить в Итало-Галлию[1131].

Таким образом, власть нарушала существующий порядок вещей. Даже более. Она старалась уничтожить права подданных и обратить их в тиранию.

Что делать угнетенным подданным? Как поступить с тираном и его клевретами?

Автор брошюры «France-Turquie» предлагал заточить Екатерину Медичи в монастырь, прогнать существующее правительство и составить оппозиционную лигу, главная цель которой должна заключаться в отказе платить подати[1132]. То были чисто практические советы, — гугеноты не ограничивались ими: они возвели сопротивление власти в теорию.

Еще до резни они пытались однажды разрешить вопрос об отношении подданных к власти, но по отношению не к королю, а к его советникам, Гизам. Они, как мы видели, решали его в смысле положительном и даже провозгласили убиение тирана делом законным и святым. Теперь место Гизов заступила королевская власть, и гугеноты развили свою прежнюю теорию, применили ее к королю и создали новую теорию, уже более широкую и подробную, теорию, заставившую Екатерину Медичи и ее сына с ужасом смотреть на свое положение. Теперь опять воскресали с новою силою те времена, когда аристократия боролась с властью за свои права, когда она в лице своих проповедников, разных Жанов Пти (J. Petit), Легранов и других, торжественно объявляла, что «убийство тирана — дело угодное Богу»[1133].

Гугеноты откровенно объявляли, что сопротивление с оружием в руках есть неотъемлемое право народа, что во всех таких случаях, когда власть нарушает права подданных, они вправе отказать ей в повиновении.

В самом деле, что такое король и что народ по учению публицистов кальвинистской партии? Каковы их взаимные права и обязанности?

Народ, по учению публицистов кальвинистской партии, существовал прежде, чем явились короли[1134]. Он сам создал их и создал для своего собственного блага. Во всех странах, в царстве Израиля, как и во французском государстве, короли обязаны своим существованием исключительно народному избранию[1135]. Народ, избирая их, заключил с ними договор, по которому они обязаны блюсти его пользу[1136]. Отсюда ясно, что народ могущественнее короля[1137], что он обладает верховною властью, а короли являются его слугами. Подобно капитану корабля, король — не иное, что, как управитель государства, народ — собственник[1138]. Он должен соблюдать выгоды народа, и его звание не почесть, а труд, не свобода, а общественное рабство[1139]. От народа получает он законы, на основании его предписаний должен действовать и собственною властью не вправе ни изменять законов, ни вводить новые[1140]. Даже более. Одною своею властью он не имеет права казнить подданных[1141]. Как слуга, а не властитель народа, он не считается ни собственником государства, ни собственником фиска[1142].

Его отношения к народу не отношения владыки к подданным, а брата к брату[1143]. Как хранитель законов, деятель на пользу общую и слуга народа, он, таким образом, является в глазах гугенотов, просто первым между равными. Без согласия представителей народа он не вправе ни заключать мира, ни начинать войны, ни распоряжаться единолично распределением податей, и даже входить в самые необходимые расходы[1144]. Не больше прав он имеет в сфере привилегий и вольностей: он не должен нарушать ничьих прав, ничьих привилегий[1145].

Только в том случае, если он следует вполне всем указанным правилам, он заслуживает название короля, в противном случае — он просто тиран.

Глубокая пропасть разделяет истинного короля от тирана. Все те качества, которыми должен отличаться истинный король, отсутствуют вполне у тирана, все равно будет ли то законный государь или личность, насильственно захватившая в свои руки власть.

Что же такое тиран? Каковы его качества и действия?

Все эти и другие вопросы в том же роде составляли любимый предмет исследования для гугенотов. В брошюре о праве власти над подданными, как и в трактате «Месть тиранам» («Vindiciae contra tyrannos»), в сборнике «Афоризмы и знаменитые речи против тирании и тиранов» («Apoht`egmes et discourse notables contre la tyrannie et les tyrans»), как и в произведении неизвестного автора о «Божьи суды против тиранов» («Jugements de Dieu contre les tyrans»)[1146] и в целой массе других памфлетов, рисовали они эту ненавистную им личность тирана; картина выходила чрезвычайно живая. Но то не была идеальная картина: каждый гугенот видел в ней портрет своего короля, Карла IX.

«В то время, — говорили гугеноты[1147], — когда истинный государь действует во всем согласно воле народа, не нарушает его прав, относится с полною откровенностью ко всем, окружает себя лишь теми, кого назначил ему сам народ, — тиран старается поступать совершенно противоположным образом. Отличить, поэтому, тирана от истинного государя легко: его собственные действия выдают его. На каждом шагу нарушает он права народа, с величайшим подозрением и страшною ненавистью относится к лучшим людям страны[1148] и не щадит крови своих подданных. Он прибегает к ложным доносам и обвинениям, чтобы под видом справедливости уничтожить сильных и добродетельных людей[1149], изгоняет одних, разоряет других, отнимает у них имения и передает их своим клевретам[1150]. Не лучшие люди страны, не избранники народа окружают его, — в свой совет он призывает одних иностранцев, устраняя тех, кто пользуется правом быть членом совета[1151]. В начале своего правления он не узнаваем. Самым ласковым, самым приветливым образом принимает он всех, клянется, что тиранические поступки далеки от его мыслей, издает эдикты в пользу народа, старается облегчить его тяготы и обмануть своею мягкостью и миролюбием «деятелей народной партии». Но это только на время. Не в его натуре сносить свободу народа: он любит видеть вокруг себя лишь одних рабов. И вот, с целью достигнуть этого, он начинает употреблять все средства, чтобы внести пороки в среду народа, развратить его путем удовольствий и развлечений[1152] и создать в его среде раздоры и гражданские войны[1153]. Этим путем он надеется разорить народ, ослабить его и отнять все средства к сопротивлению[1154].

И только достигши этого, он начинает во всем блеске развивать свою деятельность, обнаруживать всю жестокость своей натуры: у него на уме лишь одна жестокость[1155]. Все, что может оказать сопротивление, все те лица, которые отличаются своею храбростью и честностью, которые пользуются значением и влиянием на дела, погибают под его ударами[1156]. При его силе и богатстве, недостатка в средствах избавиться от этих людей не бывает: во всякое время можно создать против них обвинение и очистить от них государство[1157]. А потом, когда это сделано, и сделано по его же приказанию, он начинает уверять всех, что не в нем вина совершившегося, и старается представить его в самых ничтожных размерах[1158].

Окруженный своими сателлитами и любимцами (mignons), он чувствует в них нужду, зная какую ненависть питает к нему народ, и разоряет его, чтобы содержать стражу и угодить любимцам[1159]. Опираясь на них и на наемных телохранителей, он обращает страну в хаотическое состояние. Никто не чувствует себя безопасным от смерти. Среди всеобщей войны всех со всеми, среди постоянной опасности быть заподозренным и казненным, нет гарантий ни для кого. «Даже те, кто присутствует на свадьбе или на пиру, небезопасны: после выпивки, необходимо крепко держать язык за зубами. Игры также мало гарантируют от опасностей, так как здесь арена клеветы и разорения»[1160]. Несчастна та страна, в которой явится тиран. «Какое несчастье, восклицает один гугенот, когда король избивает своих подданных, снимает с них головы, чувствует удовольствие от звука цепей, повсюду проливает кровь, повсюду вносит ужас и разгоняет всех! Если бы львы и тигры управляли государством, могло ли бы быть хуже»?[1161]

Что же должен делать, как поступать народ, над которым установится в виде правительства подобная тирания? Какие меры он должен принять против короля, который, так то делал Карл IX, станет обманом призывать к себе подданных и потом истребит их, который нарушит священнейшие права народа и его сословий?

Очевидно, что договор, связывающий короля с его подданными, должен быть разорван, и народ объявлен свободным от всяких обязательств по отношению к своему сюзерену и должен взяться за оружие для защиты своих прав[1162]. Оппозиция тирании есть неотъемлемое право народа, с какой бы точки зрения ни смотреть на него[1163]. Она оправдывается и правом естественным, в силу которого собака защищается от волка, бык от льва, и правом гражданским, и правом общественным[1164]. Народ, поднявшийся против тирана, даже не может быть назван мятежным: он защищает право и карает величайшее из преступлений — тиранию. Напротив, именно в случае бездействия он становится таким, заслуживает название предателя, изменника и преступника[1165]. Во имя закона и права должен он избавиться от тирана[1166].

Он может и совершенно вправе низложить его, даже убить[1167], призвать для своей защиты иностранцев и вместе с ними бороться против тирана и его клевретов[1168].

Таковы были те в высшей степени радикальные воззрения на власть и на отношения к ней подданных, которые провозглашали открыто гугеноты. Но то не были прогрессивные воззрения, то не были, как обыкновенно думают, мнения, на которых было построено здание европейского радикализма. Либеральные по своей форме, они были в высшей степени ретроградны во своей сущности: они исходили от лиц, заинтересованных в восстановлении того старого и уже отживающего строя, который такою страшною тяжестью лежал на народе и были простыми аргументами в пользу восстания этого строя. Даже более. Они служили защитою, были писаны в видах поддержки требований не всех сословий, а лишь одной знати, причем, в силу необходимости, и только одной необходимости, делались уступки в пользу буржуазии. Одно сличение содержания этих брошюр с тем, что было писано, не говорю уже деятелями Лиги, а даже умеренными католиками, показывает ясно, в чем заключалась суть всего дела. Достаточно для этой цели раскрыть сочинение Ле Бретона (Le Breton): «Remonstrance aux trios estats de la France, et `a tous les peuples chrestiens, pour la deliverance du pauvre et des orphelins», чтобы убедиться, какого рода тенденции преобладали в среде кальвинистской партии. И Лебретон, как и кальвинисты нападают на состояние жалкое страны, ставят его в вину короля, но в то время, когда Лебретон единственное средство спасения находит в перенесении верховной власти в среду городов, у кальвинистов при самом тщательном исследовании нельзя найти и тени чего-нибудь, похожего на предлагаемое католиками господство городов. «Так как, — говорит он, — нет в государстве власти, которая заправляла бы делами, то города должны взять это на себя, так как им одним лучше всего известно, как важно соблюдение правосудия в стране… Необходимо, чтобы мэры, эшевены и городские нотабли получили полнейшую власть в городах, как для созвания Генеральных штатов, так и для управления… Далее, необходимо, чтобы все замки и крепости, которые находятся или в самых городах или вокруг городов и которые принадлежат государству, были переданы в руки эшевенов[1169]. Дворянство допускалось лишь как союзник, как помощь в борьбе с властью, но если кто-либо из знати не отвечал на призыв городов, он должен быть признан бунтовщиком и ему не должно ни в каком случае давать пощады»[1170]. Защищали ли что-либо подобное гугеноты? Старались ли они и в своих брошюрах, и в своей деятельности достигнуть той же цели, дать демократии городов, народу перевес в государстве? Всякий, даже поверхностно знакомый с политической литературой кальвинистов, должен дать отрицательный ответ.

В самом деле, во имя чего ратовали публицисты кальвинистской партии, на каких данных опирались в своих выводах, какой идеал правления выставляли наилучшим для благосостояния общества?

Эти вопросы редко прилагались к политическим теориям кальвинизма, и оттого представление о них было по большей части крайне ошибочным. Не демократический строй, не равенство сословий защищали они. Они не были также, как думает Мишле, предшественниками деятелей 89 года: их идеал находился не в будущем, а в том прошедшем, когда существовал феодальный строй, когда свобода и господство знати служили основным началом жизни. Правда, публицисты эти говорили много и хорошо о «народе», но под этими словами они понимали не массу, не всех, а часть народа, высшее сословие. Его права и были для них важны, — об остальном они не заботились.

В своих выводах гугеноты опирались на Библию и на примеры, представляемые историею Франции и других средневековых государств. Когда они доказывали, что народ выше и могущественнее короля, что он избирает его, то имели ввиду примеры такого избрания в истории своей родины. «Разве франки, — говорили они, — не сажали на щит своих королей? Разве Гуго Капет по наследству получил корону? А в Польше, Испании и других государствах разве не магнаты, как и во Франции, всегда избирали своего короля?»[1171]

Далее. Государь, по учению гугенотов, не имеет права ни издавать законов, ни самовольно налагать податей, или распоряжаться землями фиска. Почему? Потому что так было прежде, когда народ сам назначал налоги, составлял законы[1172]. Когда галльские короли желали одарить церковь, у кого, как не у знати, испрашивали они разрешения распоряжаться государственною собственностью?[1173]

Народ в силу договора разрешает королю управлять собою: со всеми королями Франции поступали так. Они должны были давать клятву в ненарушимости народных прав[1174]. Теперь, в XVI в., король нарушил договор с подданными, нарушил их права. Вследствие этого должно взяться за оружие, необходимо противодействовать его стремлениям «обратить дворян в чернь»[1175]. Какое же основание для борьбы? Потому что так поступали французы в прежние времена, потому что они, несмотря на свое уважение к особе короля, восставали с оружие в руках для спасения страны, для сохранения общественного блага[1176].

Но оппозиционная деятельность народа ограничивалась в феодальную эпоху главным образом одною знатью, — гугеноты в своих памфлетах на нее-то именно и указывают. Если борьба признавалась ими законною, то лишь в том случае, когда ее вела знать. Под народом они разумели не всю массу жителей известной страны, а лишь избранных лучших людей. «Когда мы говорим обо всем народе, — так высказывается замечательнейший из публицистов партии, — то понимаем по этим словом не весь народ, а лишь его представителей: герцогов, принцев, оптиматов и вообще всех деятелей на государственном поприще»[1177]. А такого рода мнений держался не один только Губер Ланге, а все без исключения гугеноты.

Они боялись всякого народного восстания и считали демократические теории наиболее опасными и вредными для общественного блага. «Берегитесь, — говорили они, — господства черни (охлократии), потому что чернь стремится уничтожить дворянство»[1178]. Ее господство — невозможно: она не в силах управлять сама, потому что не может удержаться в границах. Подобно всем невеждам она становится нестерпимою, едва только захватит в свои руки власть»[1179].

Таким образом, за одною только знатью, представителями народа, признавали гугеноты право восстания. И это было вполне логическим выводом из их положения.

Они не признавали теории равенства, — неравенство званий и состояний казалось им вечным и естественным законом бытия. «Никогда, — так доказывал один из них, — никогда не было такой эпохи, когда бы полное равенство существовало на земле»[1180].

После грехопадения первых человеков, как и до него, существовало неравенство, потому что оно установление божие. Нарушить его — значит ниспровергнуть порядок и погубить государство[1181]: одно только неравенство званий и спасет его от гибели[1182]. Но отвергая принцип равенства, гугеноты не останавливались лишь на одной теоретической постановке об отношениях подданных к государю и выясняя его здесь еще с большею полнотою. Несомненно, власть короля, как представителя и устроителя порядка, должна быть велика, но если она не будет ограничена кем-либо, то приведет к тирании[1183]. Ограничивать ее всею массою народа значит еще более увеличивать силу тирана, так как масса всегда поддерживала его. Поэтому, единственное и лучшее ограничение — господство знати. Она служит посредницею между государем и народом, сообщая первому о нуждах народа, предупреждая последнего о грозящей ему опасности[1184]. Если бы случилось, что знать была истреблена, — народ подвергся бы серьезной опасности быть ограбленным[1185]. История и государственная практика представляют тому немало примеров. Для чего, например, турки стараются искоренить дворянство? Вот о чем спрашивали гугеноты. Для того, — отвечали они, — чтобы вполне завладеть и жизнью, и имуществом народа, управлять им по своей воле[1186].

Таковы были те аргументы, на которых опирались гугеноты в своих выводах, таков был и тот идеал, к достижению которого они стремились. Но они не остановились на этом. Отчего, — спрашивали они, — Франция так могущественна, так долго существует, тогда как другие государства, образовавшиеся путем завоевания, падают? Оттого, что Меровей образовал из Германцев и Галлов одно общее целое, ввел управление, ограниченное лучшими людьми[1187], оттого, что она приняла лучшую форму правления.

А теперь в каком она состоянии? Разве она сохранила вполне свои старинные учреждения? Разве должности, принадлежавшие прежде знатным людям, не в руках плутов? Разве они отдаются тем, кто заявил свои доблестные качества при защите общественного блага? А из каких людей состоит государственный совет? Какой пользы можно ожидать от него, когда презрение ко всему честном в ходу между его членами, когда все они — гарпии, кровопийцы, переполнившие Францию кровью ее сыновей? Разве существует хоть один город, хоть одна деревня, хоть один уголок во всей Франции, которые не были бы обагрены кровью тех, кто положился на слово короля? Не есть ли это все дело самого короля? Или, может быть, королем овладели недостойные лица и его именем грабят страну? Если так, то было ли когда-нибудь более удобное время для защиты дворянских прав[1188].

А отчего все это происходит, откуда все эти бедствия, угнетающие Францию? В чем причина зла?

Вопросы сводились у них опять к тому же, к чему, как мы видели, гугеноты приходили чисто теоретическим путем. — Все зло в тирании, в угнетении знати, в стремлении уничтожить ее.

Но если это так, если, следовательно, дворянству необходимо восстать против тирании, так как в нем одном надежда и спасение Франции, если, наконец, его господство — гарантия безопасности и благосостояния страны, то какую форму должно принять правление во Франции, какие учреждения должны быть в ней введены, чьему примеру должно было следовать в их создании?

То был важнейший вопрос для гугенотов, к нему сводились все их рассуждения. Если аристократическая монархия составляет лучшую форму правления, если при ней Франция когда-то благоденствовала, то должно восстановить ее, восстановить и тот старый порядок вещей, который создали предки.

Так разрешался вопрос. В брошюре «Francogallia», вышедшей в августе-сентябре 1673 г. и принадлежащей перу уже известного гугенотам писателя Готомана[1189], этот вопрос рассматривается именно с этой точки зрения, и эта точка зрения признается самим автором наиболее верною и справедливою, прямо ведущею к цели. «Я утверждаю, — пишет он в предисловии, обращаясь к Фридриху, електору Рейнского Палатината, — что главная причина зол и бедствий страны заключается в той ране, которая была нанесена ей рукою того, кто около ста лет тому назад поколебал учреждения наших предков»[1190]. А эти учреждения признавались им идеалом государственно строя, а люди, создавшие их, — людьми громадного ума и способностей[1191]. «Я не сомневаюсь, — восклицает он, — что единственное лекарство наших бедствий заключается в восстановлении тех учреждений, в приведении нашего расшатавшегося государственного строя к тому доброму согласию, которое существовало при наших предках»[1192].

Время, в которое вышло это произведение, было именно таково, когда в произведениях, подобных «Francogallia», чувствовалась особенная нужда. То было время, когда взаимные отношения дворянства и трона достигли до крайней степени напряженности, когда взаимное недоверие и ненависть проявились наружу в значительной степени, а то, что предлагала власть, ее эдикт, данный в Булони, слишком мало удовлетворял дворян, оскорбленных унижением их вождя, озлобленных мерами, к которым прибегло правительство, наглым его обманом и вероломством, когда дворяне добивались с оружием в руках тех прав, которыми они владели некогда, открыто заявляли, громко говорили о том, о чем прежде боялись даже и думать[1193], и добивались доступа к власти, к правлению, от которого их оттеснили итальянца разные выскочки, люди среднего сословия и Гизы. Они стремились спасти bien public, который втаптывался в грязь королевою-матерью и ее креатурами, и протянул и руку сословию, с которым разделяла их вековая вражда, предложили союз городам, обещая им гарантии, прельщая их свободными учреждениями, в которых им дано будет широкое участие. Памфлет Готомана отражал в себе вполне все эти стремления и желания: он выражал вполне то, что смутно бродило в умах, сводил в одну систему все те требования чисто политического характера, которые предъявляла знать, и послужил, так сказать, тем звеном, которое соединит с партиею кальвинистов ту католическую знать, политическая программа которой вполне сходилась с программою гугенотов. Обусловленный событиями Варфоломеевской резни, вызванный ею, этот памфлет тем не менее не затрагивал религиозных вопросов; автор его не выходил в своей аргументации, подобно другим публицистам партии, из положений, основанных на библейском тексте, а опирался исключительно на событиях прошлой истории Франции; ему не было дела до того, что должно предпринять для достижения свободы совести, для обеспечения религиозных прав, — он заботился лишь об отыскании средств, как успокоить взволнованную страну, какие учреждения дать ей, чьему влиянию отдать предпочтение. Оттого впечатление, произведенное книгою, было чрезвычайно сильно: правительство деятельно принялось опровергать доводы автора, предлагало даже деньги, чтобы отклонить его от сочинения трактатов, направленных против королевской власти[1194], дворянство же и гугеноты восхваляли ее, читали нарасхват. «Книга Готомана, — писал современник, — с замечательною силою возбудила умы французов, и доктор Готоман получал заявления благодарности изо всех мест за то добро, которое он сделал, уяснив прочными и достаточными доказательствами то, что было как бы погребено, благодаря ехидству лиц, овладевших королем для угнетения французов»[1195]. Правда, уверяют (между прочим Бонгар[1196] и Пальма Кайе[1197]) — и это служит доказательством для Лабитта другого, в пользу, так сказать, единичности мнений, подобных тем, которые высказал Готоман, — что не все кальвинисты разделяли мнения Готомана, что не у всех встретила его книга радушный прием, но, во-первых, сам же Бонгар сознается, что многим нравилось это произведение, что многие сильно привязаны к нему, доказательство чему — многочисленность изданий этой книги, а во-вторых, следует принять во внимание тот факт, что в эпоху выхода книги и особенно в начале 1574 г. в среде кальвинистов произошел раскол, правда, еще слабый тогда, но все более и более усиливавшийся с течением времени: я говорю о той борьбе в среде партии, которая возникла благодаря союзу с католиками-дворянами, недовольными существующим порядком вещей, и которые выдвинули наружу два направления в партии: направление, стремившееся добиться лишь гарантий, обеспечивающих религиозные интересы, ставившие вопросы о свободе совести и богослужения в основание своих требований, и направление политическое, которое, несмотря на энергическое противодействие со стороны истых кальвинистов, сближалось все более и более с партиею недовольных (malcontents), вербовавшей своих членов главным образом в среде католической знати, и для которого вопросы общественные, вопросы о правах сословий по отношению к короне играли первенствующую роль. В то время как представители чисто религиозного направления могли уже и тогда, при появлении книги относиться к ней недружелюбно, — у представителей политического направления, равно как и у всех недовольных существующим порядком вещей, каковы бы ни были их религиозные убеждения, книга Готомана пользовалась большим авторитетом, служила арсеналом, откуда они брали свое оружие. Дворяне области Форе, самым неблагоприятным образом расположенные к делу религиозной реформы в том виде, в каком она выходила из рук реформаторов XVI в., пользуются тем не менее Готоманом при составлении своей просьбы (requ^ete) королю, целиком берут у него положения, даже целые фразы, или развивают и дополняют то, что у Готомана является как намек[1198]. И это совершенно понятно: книга Готомана была не только политическим памфлетом, но также и историческим исследованием; она представляла собою свод данных, совокупность которых составляет то, что носит название исторического права. А это право, как и сама история, всегда служило, как часто служит еще и теперь, средством, к которому прибегают все партии, чтобы найти в нем оправдание своих действий, санкцию своим требованиям, чтобы прикрыть мантиею законности самые беззаконные и наглые проделки… Для знати, поднявшей знамя восстания против королевской власти, найти в прошедшем полное оправдание своих действий, выставить себя представительницей законных интересов против беззаконного их нарушения центральною властью — значило выиграть в общественном мнении, получить твердую опору своим притязаниям. В произведении Готомана она, эта недовольная знать обеих религий, находила искомое оправдание, составленное с замечательным талантом, находила значительный запас исторических данных и объяснений, которые могли служить щитом и опорою ее требований, и она с радостью приняла памфлет Готомана: она отыскала в нем аргумент в пользу святости своей миссии — спасать bien public.

Никто, может быть, не был в то время более способен, чем Готоман, написать апологию дворянских прав, апологию в защиту борьбы с центральною властью, выставить прошедшее светлым идеалом для будущего, радикальным лекарством против современных зол; ни к кому не могла отнестись с большим доверием, с большею приязнью партия, публицистом которой Готоман сделался еще во времена господства кардинала Лотарингского, ненавистную личность которого он обрисовал такими яркими красками в своем «Послании к тигру Франции». В нем соединялись все те условия и качества, которые необходимы для создания репутации: его громадная эрудиция и его слава как знаменитого ученого, его пылкий, горячий нрав и его гибкий и саркастический ум, его перо, наносившее уже не раз страшные удары врагам, и его слог, в котором, несмотря на чуждые формы языка (он писал по-латыни), проглядывает на каждом шагу личность автора, его настроение и чувства со всеми их оттенками и переходами, наконец, его способность подмечать слабые стороны врага и выставить их в смешном, даже до преувеличения, виде, и его никого и ничего не щадящая насмешка, — все это давало ему возможность с гораздо большею силою, чем кому-либо другому, произвесть впечатление на умы, привлечь к себе внимание. Он был живой человек, человек чувства и деятельности, искренно и горячо преданный своим убеждениям; книга, сухая ученость не успели, да и не могли задушить в нем его порывов. Правда, эти качества, как это бывает всегда, вызывали у одних страшную ненависть: его памфлеты подымали не раз на ноги весь состав тогдашней полиции, и Брантом говорил, что «если бы галантный автор («Тигра») был пойман, то, хотя бы он обладал тысячью жизней, он бы все их потерял»; но зато у других он пользовался сильною привязанностью и уважением. С другой стороны, он был сыном своего века, обладал качествами, или, вернее, приемами, которые, так сказать, прилаживали его к потребностям его времени. В борьбе с противником он не затруднялся прибегать ко всяким средствам: компрометирующие слухи, гиперболическое, часто уродливое изображение личности, запугивание ужасами, которых можно ожидать от известных лиц или известной партии, — ко всему этому прибегал он, чтобы поразить, уничтожить соперника, подорвать к нему уважение и доверие. Так поступил он с кардиналом Лотарингским, с Карлом IX и Екатериною Медичи, так же, если еще не более беспощадным образом, поступал и со своими противниками, Балдуином и Папирием Масоном, написавшими возражения на его книгу «Francogallia». Современники говорили о нем, что он человек «немного легкомысленный, немного нескромный» («un peu l'eger, un peu indiscret»), что он собирает «без разбора очень мало обоснованные факты» («sans examen des fruits tr`es peu fond'es»)[1199], и говорили правду: Готоман действительно обладал этими качествами. Человек крайне раздражительный и пылкий, вечно ищущий сильных ощущений и борьбы, он рожден был для такой эпохи, какова была эпоха религиозных войн, а в такие эпохи качества, выставляемые в виде укора, недоброжелателям Готомана открывают широкий путь… В эпоху, когда гугеноты не задумывались выдавать за непреложную истину, что Екатерина Медичи производит кесарево сечение над гугенотскими женами с целью истребления еретиков, а католики приравнивали ночные собрания гугенотов к саббатам ведьм и выдумывали на кальвинистов всевозможные ужасы и безобразия, когда, как это всегда случается во времена сильной и упорной борьбы общественных элементов, дискредитировать в глазах общества известную личность, известное направление мысли или деятельности — составляет половину успеха, когда публицисты беззастенчиво лгут и дурачат публику, а лица, власть имеющие, подражают им, кто в глазах известной части общества пользуется наибольшим доверием, чьи произведения больше всего читают, как не таких людей, как Готоман?

Но Готоман был подготовлен играть роль, в эпоху после резни, успел привлечь благосклонное внимание и расположение знати и в силу личных отношений. В его жизни, в его развитии, как и в условиях, при которых он выступил на арену общественной деятельности, было много сходно с Кальвином. Сын советника Парижского парламента, он, подобно Кальвину, предназначался к судебной деятельности и сделался даже адвокатом. Но то была деятельность менее всего способная удовлетворить пылкого, энергического юношу. Если эти вечные процессы, без конца идущие один за другим, эта сизифова работа, тянущаяся от утра до вечера и сегодня, как вчера и завтра, это вечное однообразие[1200], доводящее до изнурения, отталкивали Лопиталя, человека, правда, честолюбивого, но с мирными наклонностями, то могли ли они удовлетворить Готомана, у которого громадное честолюбие соединялось с ненасытимою жаждою деятельности, неустанным исканием борьбы? Лопиталь искал отдохновения в деревне, среди природы, в произведениях древности, Готоман не удовлетворился этим и бросился в житейский омут. Он оставил Парламент и процессы, оставил с тем чувством ненависти, которое не умерло в нем и после резни и которое он разделял с гугенотами и знатью, и стал искать в науке, в литературных занятиях, в преподавании того, чего нельзя было найти в стенах суда, в этом «царстве адвокатов». Доктор прав Орлеанского университета в восемнадцать лет, он в глазах отца являлся наиболее способным к судебной карьере и считался наследником его в качестве советника. И эти блестящие надежды теперь разрушались! Разрыв между отцом и сыном был полный. Готоман-сын нанес последний удар сохранившейся еще связи: геройская твердость кальвинистов, подвергнутых на Гревской площади мучительной смерти на медленном огне, произвела на него сильное впечатление, и он сам вступил в ряды последователей нового учения. Когда отец решительно отказался от сына, прекратил выдачу ему пособия, для молодого Готомана настала новая жизнь, исполненная борьбы, лишений и страданий, но вместе с тем такая, которая так соответствовала его натуре.

Еще в Париже он попробовал свои силы на кафедре; его слава как талантливого ученого открывала ему путь даже в заграничные университеты: его приглашали в Оксфорд, в германские университеты, в Лозанну. Иногда он принимал приглашения, но жить для науки и только наукою он был не в силах; его подвижная натура не давала ему покоя. Он перебывал в университетах: Орлеанском, Страсбургском, Лозаннском, Валенском, в Бурже; и везде его встречала сильная и горячая любовь и такая же ненависть. Но едва только открывалась арена для более широкой деятельности, едва только открывалась возможность войти в сношения с вождями партии, с знатью, играть роль, как он бросал все и уходил или к королю Наваррскому, или к принцу Конде в лагерь под Орлеаном. Его честолюбие находило здесь гораздо более полное удовлетворение, здесь он мог заправлять до некоторой степени ходом дел, мог давать советы, сюда и призывали его с этою целью. И здесь-то, среди знати и принцев, благодаря сношениям с ними, он и выработал ту склонность, ту симпатию к знати, которые он постоянно заявлял во все время своей деятельности, выработал и те политические мнения, которые представляют «смесь старых традиций о независимости французской аристократии с демократическим духом Библии и республиканским Греции и Рима». «Он пристрастился к этим мнениям, как пристрастился и к новой вере, отверг те теории общественного права, которые лица его профессии почерпали из изучения римских императорских законов, и с одинаковым отвращением относился и к абсолютной монархии, и к могуществу парламентов»[1201]. Его жизнь, этот ряд с неподражаемым искусством и простотою описанных им самим превратностей судьбы[1202], это вечное скитальничество с многочисленной семьей и больною женой, часто вызываемое опасностью потерять семью благодаря смутам, зрелище постоянных гонений, страшных зверств, резни и пожаров, пребывание в Парламенте, рядом с тем же уважением, тем сочувствием, с которыми встречали его великие мира сего, — все это создало из него ожесточенного, непримиримого врага существующего порядка и защитника того порядка вещей, который существовал когда-то во Франции и при котором знать управляла страной[1203].

Как человек живой, впечатлительный, Готоман отзывался на всякий вопрос, затрагиваемый событиями, и в его произведениях отразились с полною силою все те чувства, которые возбуждали в нем и гонители веры и Евангелия, и нарушители древних законов страны, и вероломные убийцы, и защитники узурпаций. В «Antitribonien»[1204] он является ожесточенным противником того римского права, которое послужило сильнейшим орудием в руках деятелей, вышедших из рядов среднего сословия, для усиления абсолютной власти королей, и требует резко и решительно ограничения его изучения в том виде, как оно вышло из рук Трибониана. «Французы, — говорит он, — должны руководствоваться в своем плавании по этому обширному морю не пустым любопытством, не желанием узнать, не щадя трудов, вещи совершенно бесполезные, часто подобные содомским плодам, прекрасным снаружи, наполненным пеплом внутри, а должны выбрать то, что полезно, что соответствует обычаям и законам страны». В брошюре «Письмо, адресованное тигру Франции» («Epistre adress'ee au Tygre de France»)[1205], в этом блестящем подражании речи Цицерона против Катилины, он идет еще далее, прямо захватывает животрепещущие вопросы дня. Со всем пылом своего страстного и бурного красноречия, со всею тою ненавистью, которую внушили ему страдания единоверцев, владычество иноземцев, попирающих законы страны, извращающих ее извечное устройство, обрушивается он на Гизов, на кардинала Лотарингского. Неудержимо, без перерыва осыпает он обвинениями этого «разъяренного тигра», эту «ядовитую ехидну», захватившую в свои руки управление Францией, и самым рьяным образом защищает права знати, права принцев крови. То был первый шаг Готомана на поприще публицистической деятельности, и шаг, вызвавший сильное волнение, но события шли дальше, и вот он в книге «О ярости галлов» («De furoribus Gallicis»)[1206], в рассказе, составленном на основании донесений очевидцев, снабженном массою документов, бросает открытое обвинение в бесчестном, бесчеловечном поступке в глаза уже не Гизам, а дому Валуа; смелою рукою разрывает он те покровы, под которыми Екатерина Медичи старалась скрыть свои действия, и своим мастерским освещением, с документами в руках, старается показать во всем блеске деяния палачей, похвалявшихся в Риме и Мадриде теми «подвигами», которые старались отрицать в Лондоне, Женеве и Германии. Здесь нет фраз, не восклицаний! Тут господствуют факты, неумолимая, беспощадная логика событий, мрачное освещение и мастерский подбор которых устраняют необходимость указывать словами виновного.

Но все это лишь одно отрицание, критика — положительные воззрения высказываются только кое-где, мельком. Новые события, превосходящие все прежние своею важностью, заставляют его серьезно отнестись к делу. Он уходит в Женеву вследствие резни и здесь предается «в течение долгих месяцев» глубокому изучению «старинных историков Франкогаллии». Труд был потрачен не напрасно: в результате явился план государственного устройства, которое одно и может обеспечить свободу и благосостояние народа, спасти Францию от гибели.

А эта гибель, страшный упадок и унижение Франции составляли факт, резко бросавшийся в глаза всем современникам Готомана. Не только протестант Лану, с ужасом предвидевший скорую гибель страны, не только венецианский посол Суриано и целая масса других писателей ясно представляли то зло, те бедствия, которым подверглась Франция, — сам король открыто сознался в этом. «Порча нравов, — пишет он к сеньору Андре де Бурдейлю 25 октября 1573 г., — постоянно увеличивается и возрастает в моем королевстве, и все те средства, которые я усиливаюсь употребить, не в состоянии задержать развития зла»[1207]. На впечатлительную натуру Готомана, искренно преданную своей родине, жалкое и бедственное состояние страны производило еще более тягостное и сильное впечатление. «Мое сердце, — пишет он в предисловии к своей книге, — обливается кровью при одном воспоминании, что мое несчастное отечество вот уже двенадцать лет находится в пламени гражданских войн, что существуют лица, раздувающие огонь, рассылающие повсюду гнусные творения с целью возбудить против нас ненависть королей и всего мира, и нет никого, кто бы явился тушить огонь»[1208]. «Для Франции, — так думает Готоман, — миновало то время, когда она была счастлива, уважаема, когда изо всех концов Европы стекались самые разнородные личности, чтобы посмотреть на нее, стекалась молодежь, чтобы приобресть познания в ее университетах, — теперь на нее смотрят с ужасом, как на море, находящееся во власти корсаров, от нее отвращаются, как от страны, населенной дикарями»[1209]. Но его патриотизм не может вынести мысли о том, что так должно быть, так будет всегда: он старается открыть причины зла, открыть противоядие.

Эти причины были им открыты благодаря изучению прошедшей истории страны: усиление королевской власти, а, главное, усиление и возвышение того класса лиц, которые захватили в свои руки влияние на дела, заняли все важнейшие должности в государстве, которые отстранили знать, погубили свободу — вот где корень зла, вот что должно подвергнуть радикальной реформе.

Эти лица впервые появились на сцену в правление наследников Гуго Капета, и вот уже триста лет, как они так усилились, что не только уничтожили власть Генеральных штатов, они уравнялись во власти с принцами крови, даже с королями и образовали царство адвокатов или просто крючкотворов[1210]. Влияние их стало громадно и с каждым годом увеличивалось все более и более. Более трети всех жителей городов предалось исключительно занятиям судебными делами, увлеклось жалобами, ведет процессы, сочиняет клеветы, изводит бумагу. Достаточно прожить в Париже три дня, чтобы убедиться в этом[1211]. Судебных мест развелась бездна: мало того, что существует восемь постоянных парламентов, члены которых сделались чем-то вроде сатрапов, — везде установлены мелкие сатрапии, земские суды, усиливающие еще более заразу, распространяющие грабежи и вымогательства, так хорошо знакомые дворянству[1212].

Такое усиление значения и власти парламентов и других судебных мест было простою узурпациею, которой сильно покровительствовали короли. Они стремились ослабить влияние тех собраний, которые носили по праву название Парламента, присвоили это название нескольким советникам, расширили их права, увеличили прерогативы: ни один эдикт королевский не мог быть обнародован без согласия Парламента, ни один чиновник не получил бы какое бы то ни было место без их утверждения[1213]. Королям было не трудно достигнуть желаемого: французы тогда только что начали знакомиться с римским и каноническим правом[1214], и явилось немало лиц, проникнувшихся идеями этого права, готовых поддерживать власть. Эти личности выдвинулись теперь на первый план, благодаря покровительству Филиппа Красивого и других королей[1215]. Но зато, параллельно усилению этих лиц, усилению и возвышению парламентов, шло унижение знати, уменьшение ее влияния: Генеральные штаты оттеснялись все более и более на второй план, теряли прежний авторитет, прежнее значение. Торжество «софистической юриспруденции» становилось все большим и большим, и она радикально изменяла старые порядки: изменились формы суда, уничтожилась прежняя простота и краткость процессов, расплодилась целая ватага (turba) толкователей закона, увеличилось число лиц судебного ведомства, места для которых щедро создавались королями, нашедшими в этом богатый источник доходов[1216]. Результаты такого преобладания «адвокатов» и «крючков» были крайне плачевны: продажность, взяточничество, вымогательства сделались обычным явлением, и они уронили честь Франции в глазах иностранцев, осквернили ее[1217]. Триста лет тому назад французы не знали, что такое жалоба, заботились об «общем благе» (bien public), заседая на Генеральных штатах, а теперь все занялись процессами в этом «царстве адвокатов и процесса».

Зато нет дворянина, нет аббата, нет епископа, нет купца, которые не были бы разорены[1218], зато страдает бедный народ[1219].

Картина состояния Франции, ее унижения, благодаря юристам была нарисована даровитою рукою. Но в ней скрыта одна черта, которая составляет важнейшую часть картины, фон ее. Откуда, из какого сословия выходили все эти адвокаты, «крючки», эти деятели юриспруденции, деятели de la chicanerie?

Готоман не дает прямого ответа на этот вопрос. Являясь защитником политических интересов кальвинистской партии и главным образом интересов знати в ту эпоху, когда успешный исход борьбы зависел, да мог зависеть, от большей или меньшей искренности в отношениях знати к буржуазии, Готоман не мог, — да это было, как яснее обнаружится ниже, вне политических расчетов знати, — указывать прямо на среднее сословие, на буржуазию как на главного виновника зла. Но то, чего он не высказывает явно, что только подразумевается у него, то высказали еще до него его современники, видевшие, как мы имели случай показать[1220], в занятии судебных и финансовых должностей людьми среднего сословия верный признак усиливающегося значения этого сословия. А это усиление совершалось насчет знати, к которой буржуа питала слишком мало сочувствия. «Безрассудная вражда большинства лиц среднего сословия против знати проявляется в делах как мелких, так и важных, так что необходимо защищаться от их ударов», — писали дворяне королю[1221], и они жаловались на то, что все судебные места в руках не дворян, а среднего сословия[1222], жаловались на его ненасытимость и честолюбие[1223], на то, что оно вытеснило знать изо всех должностей[1224], старается разорить его, как и бедных крестьян[1225], что оно достигает этого тем, что судебная власть в его руках[1226]. Они указывали при этом на жителей городов как на главных виновников зла[1227].

Итак, главная причина зла заключается в преобладании среднего сословия, в чрезмерном усилении благодаря этому королевской власти и в крайнем ослаблении власти и влияния знати.

Выносить подобное положение было, по мнению Готомана, менее всего не только в интересах знати, но и в интересах всего государства, так как оно лишало страну правосудия, этого коренного начала всякого благосостояния. Чтобы спасти страну, необходимо вырвать власть из рук и среднего сословия, и «льстецов и угодников королевского сластолюбия»[1228], необходимо обуздать власть короля, которая «в силу собственной своей природы склонна обратиться в тиранию»[1229]. Тогда народ не будет управляться, как стадо скота, и в качестве свободных людей, разумные существа — люди — не будут подчиняться доброй воле короля или его доброму желанию[1230]. Но как вырвать власть из рук тиранов, где материал, где силы для борьбы?

Франция всегда была страною, в которой царствовала свобода, и всегда ее сыны защищали эту свободу. В те отдаленные времена, когда на французской почве обитали Галлы, свобода была уже ее достоянием. Вся Галлия делилась на республики, управлявшиеся по собственной воле, но образовывавшие федерацию; все они вместе, в известное время года собирались для обсуждения дел, касающихся всей страны. Все жители принимали участие в управлении и не могли снести над собою тиранической власти одного. Овернские Штаты судили на смерть Цельтилия за то, что он вздумал провозгласить себя королем[1231]. Правда, короли существовали в некоторых частях Галлии, но их избирал народ, и они не имели абсолютной власти и имели больше сходства с пожизненною должностью, чем с королевскою властью[1232].

Римляне завоевали Галлию, и свобода Галлов была подавлена, но не уничтожена. Правда, благодаря отсутствию свободы, прежние добродетели ослабели[1233], но в лучшей части населения сохранялась любовь к свободе, и восстания часто потрясали римское владычество[1234]. Эти восстания не приводили к цели, а между тем стремление свергнуть ненавистное иго понуждало искать средств к освобождению. Собственных сил было мало, и галлы обратились с просьбою о помощи к германцам, к франкам[1235]. То было племя, прославившееся своею любовью к свободе. «Творцы свободы — таково было имя, которое повсюду создали им их подвиги»[1236]. Призыв Галлов был услышан, и они явились в Галлию, свергли иго римлян, основали вместе с Галлами свободное государство под властью королей и создали учреждения, обеспечивающие свободу[1237].

С этого времени свобода пустила глубокие корни, и жители страны сопротивлялись всегда тирании королей. В восстании с оружием в руках находили они опору своих требований, в исстари существовавших учреждениях легальное оправдание своих действий.

Ни один король не отличился, — говорит Готоман, — такою ловкостью и хитростью, как Людовик XI, и он управлял государством так, что во многих случаях отклонялся от того пути, которому следуют истинные государи. Он не любил своих подданных, удалял и презирал принцев крови и сеньоров королевства и возвышал до важных степеней в государстве лиц низкого и подлого происхождения[1238]. То было самое сильное нарушение извечных прав, которое было сделано когда-либо прежде, нарушение, о котором Готоман в предисловии к своей книге отзывается как о ране, нанесшей самый губительный удар благосостоянию страны. Допустить подобное нарушение значило уничтожить все прошлое страны, все ее вольности. Знать менее всего была способна на это и решилась защищаться с оружием в руках нарушенные права и силою привести короля к разуму[1239]. «Принцы, — говорит Готоман, — раздраженные постоянными жалобами и просьбами народа, решились собрать войска и начать войну, чтобы защищать общественное благо и показать королю, как дурно управляет он государством»[1240]. Они торжественно объявляли повсюду, что цель войны — общественное благо, и обещали народу освободить его от податей и налогов»[1241]. То было вполне законное восстание: никакой король не вправе заявлять, что он имеет власть требовать всего, чего угодно от подданных[1242], так что если он поступает как тиран, если народ угнетен и унижен, то восстание является не только справедливым, но и необходимым[1243]. «Разве положение граждан, — восклицает Готоман, — должно быть худшим, чем состояние древних рабов?»[1244]

Так поступали всегда французы, так должны поступать и теперь. Но во имя чего, в силу каких прав, для какой цели поднималось подданными оружие против короля? Другими словами, какую конституцию государства оберегали подданные, когда решались браться за оружие?

То были вопросы, для разрешения которых и была написана книга, и они в большей или меньшей степени, с большею или меньшею справедливостью и достоверностью, разрешены Готоманом.

Он принимает как факт, как явление необходимое ту форму, которую приняло управление во Франции, он допускает существование монархии и короля, как допускала ее почти вся партия кальвинистов. Повиновение власти короля не есть в его глазах признак рабства, и честная свобода может, по его мнению, также удобно сохраняться и под властью королей, как и без них[1245]. Французы, эти творцы и защитники свободы, всегда имели королей в своей главе. Но то не были короли с неограниченною властью, не такие, которые управляют по собственной воле и прихоти, как в Турции, а такие, управление которых вполне совпадает с потребностями свободных, разумных существ[1246]. Они не являлись, да и не должны являться во главе народа извне, а избраны им самим, и избраны не с тою целью, чтобы они тиранили народ, а были хранителями и защитниками его свободы[1247], постоянно имели ввиду тот принцип, что высший закон — благо народа. Это избрание составляло издавна и составляло всегда существенную черту французских учреждений[1248]. Народ избирал королей из дома Меровингов, избирал и Каролингов, избирал и Капетингов[1249]. Карл Великий ясно указывает на это право народа в своем завещании[1250], а его предок попал на престол не вследствие благословения папы, а благодаря воле и желанию народа[1251]. То было неотъемлемое право народа, право, обусловленное тем стремлением к тирании, которое присуще королевской власти[1252]. Но правом избрания не ограничивается власть и могущество народа; обладая правом создавать королей, народ имеет равное право и низлагать их, когда ему это покажется необходимым и полезным[1253].

Но обладание правом избирать и низлагать королей еще не дает прочных гарантий свободы. Короли всегда могут обратиться в тиранов: достаточно для этого окружить себя наемными войсками, передать управление в руки льстецов и иностранцев[1254].

Необходимы, поэтому, известные учреждения, которые бы отнимали у власти короля ее абсолютный характер, необходимо чем или кем-либо ограничить ту власть. Никто, по мнению Готомана, не способен более чем знать, достигнуть этой цели. Уже один факт, что монархическая форма прямо противоположна чистому народовластию, делает необходимым существование между королем и народом чего-либо среднего, которое служило бы противовесом для обеих крайностей. А этим может служить лишь то сословие, которое приближается к королевскому достоинству благородством своего происхождения, и в то же время подчинено королевской власти, что сближает его с народом[1255]. Оттого-то аристократическое конституционное правление, господствующее в Англии, составляет предмет его восторга. Но аристократия имеет и большие права на преобладание: если государство вечно живет и не умирает, то это потому что оно опирается на вечную преемственность мудрости и разума, представляемого знатью[1256], что ею одною держится и сохраняется и оно само, и свобода. Отсюда восхваление войны за общественное благо при Людовике XI, отсюда и вражда к буржуазному владычеству Парламента. Только существование знати как сословия и составляет главную опору свободы народа, охраняет ее. Так что то, к чему стремится Готоман, есть не что иное, как господство знати. «Протестантские публицисты, — справедливо замечет Бодрильяр, — ласкают народ, потому что он обладает силою, без которой сила идей в области политики остается без приложения. Пусть все граждане (universalit'e des citoyens) совершают религиозную и политическую революцию, но чтобы только выиграла знать, — такова политика кальвинистов, приведенная к ее простейшему и в то же время искреннему выражению»[1257].

Знать является, таким образом, важнейшим средством ограничения тиранических поползновений власти. Этого она достигает благодаря тому учреждению, которое создала «мудрость предков» и которое составляет одно из прав, принадлежащих свободным людям, его нарушение превращает королей в тиранов, в людей, разрушающих самые священные узы, какие только существуют на земле[1258]. Это учреждение является под именем Парламента в Англии и под именем Генеральных штатов во Франции, и дворянство грает первенствующую и важнейшую роль на этих собраниях, которые является существенною и неизбежною основою государства: это выражение свободы народа и гарантия против тирании[1259]. Король не может управлять без этих собраний: он только глава государства и существует для него, тогда как тело этого государства составляют граждане. А это тело никогда не умирает, между тем как король умирает, может быть малолетен, сойти с ума; ясно, что лишь одно управление советом мудрейших мужей охраняет порядок[1260]. Оттого права этих Штатов чрезвычайно велики, а их власть священна и неприкосновенна («Authorit'e sacr'ee et inviolable»). Они имеют право избирать и назначать королей, заключать мир и объявлять войну, издавать законы, создавать должности и назначать на них известных лиц, назначать определенные части государственных доменов наследникам умершего короля, словом, распоряжаться всем, что касается государства[1261]. Без разрешения, без согласия Штатов король не вправе ничего предпринять, не может даже жертвовать что-либо церкви[1262]. И эти права, эта власть сохранялись долго и нерушимо. При Меровингах и при Каролингах, как и при Капетингах, Штаты играли первенствующую роль[1263]; их власть не ослабела даже и при Людовике XI[1264]. Знать всегда распоряжалась делами: если государству грозила опасность от слабости короля, его разврата, влияния на него дурных советников, или же от излишнего вмешательства в его дела, от стремления нарушить его свободу, — знатные являлись на помощь угнетенной свободе и прибегали даже к низложению короля, чтобы спасти эту свободу. История Франции, по словам Готомана, представляет массу подобных примеров.

Но знать не одна только являлась деятелем на Генеральных штатах: она опиралась на народ, который участвовал в заседаниях Генеральных штатов и с которым знать должна действовать заодно и согласно. Этим достигалось то необходимое сочетание элементов: монархического, аристократического и народного, та форма правления, которую выше всего ставил Готоман. Отсюда образовывалась гармония, происходящая от согласия разнородных звуков; лица высшего, среднего и низкого происхождения соединялись, связывались вместе и своим союзом достигали главной своей цели: устроить благо народа[1265]. Такое сочетание было и мудро, и полезно: во-первых, потому что сила совета зависит от участия в нем многих лиц, известных разумом; во-вторых, что из свободы необходимо вытекает общее правило, что на чей риск ведется дело, тех советом и властью оно должно управляться, или как говорится в народе: что касается всех, то должно быть ведено с согласия всех; и, в-третьих, что ближайшие советники короля и главные правители общественных дел должны сдерживаться страхом собрания, в котором свободно излагаются мнения граждан[1266].

Такое-то политическое устройство, подобную-то конституцию, которая была выработана разумом предков, которая когда-то, даже еще не очень давно, сохраняла всю силу, предлагал Го-томан Франции, так как в ней одной и видел якорь спасения для страны, вверженной в пучину бедствий именно вследствие нарушения королями этой конституции. Нет сомнения, что у него нет строгой и полной системы, нет ответа на многие вопросы, которые могли задавать даже современники, нет указаний на частности, на отношения элементов, входящих в состав государства, но зато главный вопрос, вопрос о правах короны, об отношениях к ней знати и народа поставлен ясно, разрешен с возможною полнотою, и притом разрешен именно в том смысле, в том духе, который соответствовал потребностям и партии, и тех недовольных, которые в созвании Штатов, в изменении существующего порядка, ложившегося страшною тяжестью и на знать, и на народ, видели единственное средство исправить существующее зло. Король, обуздываемый знатью, король, власть которого ограничивается собранием Штатов; вот тот идеал правления, который одинаково дорог был и Готоману, и многим из его современников.

Но Готоман не ограничился чисто теоретическим изложением своей системы, — человек дела и жизни, он на каждом шагу имел ввиду интересы времени и давал ряд основанных на фактах и примерах прошедшего советов, которые были особенно пригодны для того положения, в каком находилась партия, публицистом которой он был. Его цель заключалась отчасти и в том, чтобы убедить членов своей партии устранить от управления лиц, вредное влияние которых и враждебность к интересам и знати, и гугенотов, сделались вполне очевидны. Франции грозила опасность подпасть под власть Генриха Анжуйского и его матери, Екатерины Медичи, этих злейших врагов свободы и истины, этих творцов Варфоломеевской резни. Теория избрания королей явилась у Готомана как средство устранить опасного преемника Карла IX и посадить герцога Алансонского на престол. Подробные комментарии к салическому закону[1267], ряд доказательств, почерпнутых из статутов и кутюмов Франции, что женщины всегда устранялись от управления государства, послужили основаниями отвергать у Екатерины Медичи право на ту роль, которую она играла в событиях, и отдать принадлежавшую ей власть в руки знати и принцев.


* * * | Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции | * * *