home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Варфоломеевская ночь[39]

Около двух часов ночи, в день св. Варфоломея (24 августа, в воскресенье), на колокольне церкви Сен-Жермен де Локсерруа ударили в набат. То был сигнал — начинать резню и истребление еретиков, этих «врагов Бога и короля», исповедовавших une h'er'esie diabolique.

Король, его мать, герцог анжуйский вместе с несколькими членами тайного совета уже находились на одном из балконов Лувра. Они пришли сюда посмотреть на начало резни[40].

Карл IX более не колебался. Его сомнения были устранены, и Екатерине Медичи еще вечером 23 августа удалось добиться у него разрешения убить адмирала. Около полуночи она одна, в сопровождении лишь придворной дамы, сошла в кабинет своего сына[41]. Она хорошо знала его характер, его самолюбие и раздражительность, его нелюбовь к серьезным занятиям, привычку жить чужим умом и то безграничное повиновение, которое он всегда оказывал ей[42]. Поддерживаемая членами тайного совета, явившимися вслед за нею, она в несколько минут порешила все дело. «Вы отказываете нам! — сказала она в конце беседы, — так дайте мне и вашему брату позволение удалиться!» Король задрожал. «Ваше величество, — обратилась к нему его мать, — неужели вы отказываете в своем согласии из-за страха пред гугенотами?» Это было слишком сильным ударом. Екатерина Медичи попала в слабую струну сына. Как ужаленный, вскочил он с места… Его самолюбие, самолюбие короля, которому еще с детства успели внушить высокое понятие о могуществе французского короля, о безграничности его прав, было слишком сильно уязвлено. Ему ли, по одному пожеланию (plaisir) которого совершалось все, бояться гугенотов?

«Ради Бога!» («Par la mort de Dieu!») — вскричал он в бешенстве. — Вы находите полезным убить адмирала? Если так — убивайте, убивайте всех гугенотов, чтобы ни один из них не смог впоследствии упрекать меня!»[43]

Слова были произнесены, приказ дан. Отступать назад едва ли было возможно, да и Екатерина Медичи, торопившая все и всех, вряд ли бы допустила до этого своего сына.

Для резни все было приготовлено. Между важнейшими членами католической знати были распределены городские кварталы. Гизам достался адмирал и гугенотская знать, жившая подле Лувра; герцогу Монпансье — самый Лувр[44]. Солдаты были поставлены под ружье. Вдоль Сены, по улицам, около жилища адмирала, согласно приказу короля[45], был расставлен отряд из 1200 стрелков. Марселю, городскому голове, позванному в Лувр, король сам, лично, в присутствии своей матери, Гизов и итальянцев, дал приказ вооружить горожан. Городские ворота должны быть заперты, лодки — прикреплены цепями к берегу реки, артиллерия — стоять наготове на Гревской площади[46]. При звуке набатного колокола все должны быть готовы. Горожане с ружьями в руках, с белым платком на руке и таким же крестом на шляпе должны выйти на улицу. Все окна осветить, на улицах зажечь факелы[47].

К часу ночи все приготовления были окончены. Приказ о вооружении горожан, разосланный по всем кварталам и конфрериям Парижа, был исполнен в точности.

Уже вооруженные толпы стали показываться на улицах, производя непривычный шум[48]. В некоторых местах горели факелы…

Несколько человек, из числа живших подле Лувра гугенотских дворян, выбегают на улицу узнать причину этого движения взад и вперед, этого шума и стука, производимого оружием. Они спрашивают и бегут в Лувр.

У ворот дворца стоял наготове небольшой отряд гасконцев. Они не упускают случая пошутить над бегущими гугенотами. Завязывается ссора, и несколько человек падают мертвыми у ворот дворца короля, дававшего такие торжественные обещания, клявшегося в безопасности гугенотов[49].

То были первые жертвы резни. Кровь была пролита, и пролита в ту минуту, когда Гиз с целою свитою направлялся к дому адмирала.

Колиньи еще не спал. Он беседовал с окружавшими его кровать гугенотами, пастором Мерленом и хирургом Амбруазом Паре. Его ум был далек от всяких подозрений. Даже шум, послышавшийся со стороны Лувра, он приписал какой-нибудь весьма обыкновенной выходке Гизов. Но на этот раз его предположения обманули его. Шум послышался подле дверей его дома, в комнату вбежал Корнатон и рассказал все… Адмирал поднялся с постели, и все бросились на колени. «Молитесь за меня, Мерлен, — сказал он спокойно своему пастору, — я давно ожидал этого», — и, обратясь к дворянам, он просил их спасать свою жизнь. «Я предаю дух мой Богу», — произнес он и оперся на стену. В комнате остался лишь слуга адмирала, немец, все остальные убежали. Швейцарцы, защищавшие вход, были оттеснены, дверь в комнату Колиньи выломана, и в нее ворвалась шайка убийц под предводительством Бема.

«Вы адмирал?» — спросил Бем.

«Я, — спокойно отвечал Колиньи. — Молодой человек, ты должен уважать мои седины, мои раны. Ты не можешь сократить дни моей жизни»[50].

Его слова были напрасны. Не успел он проиэнесть их, как шпага Бема пронзила его насквозь. Другим ударом Бем поразил его в голову. В то же мгновенье десяток шпаг засверкала над головою Колиньи. Он был весь изранен…

Между тем Гиз ожидал внизу, у балкона, исхода предприятия.

«Все кончено, Бем?» — спросил он.

«Все», — отвечал Бем.

«Выбрось его тело. Мы хотим посмотреть на него сами».

Колиньи был выброшен. Он не был мертв. В предсмертных судорогах схватился он рукою за перила балкона[51], но новый, уже смертельный удар поверг его тело к ногам его смертельного врага[52].

В это время раздался удар набатного колокола. Окна домов осветились, по улицам зажгли факелы. Было светло, как днем. Колиньи лежал израненный, кровь залила лицо его, и нельзя было рассмотреть его. Герцог Ангулемский[53] отер платком кровь, и Гиз узнал врага своего дома, убийцу отца своего. «Это он!» — вскричал Гиз, ударяя его тело ногою.

Между тем из домов вышли вооруженные горожане. Громадная толпа окружила тело адмирала. «Они собрались сюда, как собираются в варварийских пустынях гнусные животные вкруг издохшего льва». Все они были страшно раздражены проповедями своих священников против гугенотов. А тут Гиз, их любимец, еще больше возбудил толпу своими речами: «Смелее, братцы! — кричал он. — Дело начато хорошо. Пойдем к другим. Так приказал король, такова его воля!»[54] По рукам ходили печатные листки с воззванием к горожанам: «Господа горожане и обыватели! Все проклятые гугеноты составили заговор против религии, короля, королевского семейства и Гизов, чтобы управлять по образцу Женевы и устроить республику. Заговор открыт. Воля короля — вырвать это проклятое семя, уничтожить этих ядовитых змей!»[55]. Раздраженная толпа встретила призыв рукоплесканиями. Разбившись на отряды, под предводительством солдат и знати, она рассыпалась по городу, и резня началась…

Париж представлял ужасающую картину. Стук оружия, выстрелы, проклятия и угрозы убийц смешивались со стонами жертв, мольбами о пощаде, плачем женщин и детей…[56] По улицам ежеминутно раздавались крики: «Бей, бей их!» Не давали пощады ни женщинам, ни детям, ни старым, ни молодым. Кучи трупов валялись по улицам, загромождая ворота домов. Двери, стены, улицы были забрызганы кровью[57]. А тут ежеминутно бегали солдаты и знать и возбуждали к резне. «Бейте, бейте! — кричал Таванн, маршал Франции, член Тайного совета, — медики говорят, что кровопускание также полезно в августе, как и в мае».

Гугеноты нигде не находили спасения. Их дома были известны. Накануне сделана была перепись всем гугенотам. Вооруженные толпы врывались в дома и никому не давали пощады. Ларошфуко, друг короля, его любимец, с которым он еще вечером играл в мяч, был убит на пороге своей спальни. Он вышел отворять двери убийцам, считая их посланными от короля[58]. Та же участь постигла Телиньи, Гверши, Комона де-ла-Форса и многих других[59]. Даже Лувр не представлял охраны для гугенотов. Из комнат короля Наваррского и принца Конде выводили в Луврский двор гугенотских дворян и беспощадно убивали их в виду короля, пригласившего их в Лувр и уверявшего в полной безопасности. Напрасны были их мольбы о пощаде, напоминания о гарантиях. «Король из окна смотрел на убийство, подобно Нерону, созерцавшему объятый пламенем Рим»[60] и… молчал. Даже более. Видя бегущих мимо окон гугенотов, спасавшихся от смерти, он сам схватил ружье и выстрелил в них.

Везде, по комнатам и коридорам дворца, бегали солдаты, отыскивая гугенотов. В двери комнаты, занимаемой Маргаритою, кто-то сильно постучал, крича: «Наварр, Наварр! Дверь отворили, и в комнату вбежал дворянин Леран, весь израненный. Его преследовали четыре солдата, ворвавшиеся вслед за ним в комнату Наваррской королевы. Леран бросился на мою кровать. Я побежала в проход за кроватью, а он бросился туда же за мною, держа меня поперек тела… Мы оба кричали, и были оба перепуганы». Лишь появление капитана Нансе, комичность сцены и репутация Маргариты спасли жизнь Лерана. Нансе, смеясь, приказал выйти солдатам из комнаты и резко напал на них за их нескромный поступок[61]. Но участь Лерана была очень завидна. Счастье не улыбалось другим гугенотам. Напрасно сьер Бирон, воспитатель принца Конти, взял на руки своего ученика. Убийцы вырвали его из рук Бирона и беспощадно убили старика[62].

А в Париже в это время резня была в полном разгаре. По улицам громадная толпа черни тащила тело Колиньи. Ему отрубили голову и послали ее в Рим. Толпа удовольствовалась и туловищем. Она издевалась над ним, уродовала его, наконец, потащила в Монфокон и там повесила его «за ноги за отсутствием головы», как говорится в одной католической песне. Рассказывали, что сам король отправился в Монфокон посмотреть на Колиньи. Тело начала разлагаться, страшная вонь заставила придворных заткнуть нос. Один лишь король не последовал их примеру. «И вонь от врага приятна», — сказал он, обращаясь к свите. Знать смешивалась с презираемой ею чернью, придворные протягивали руку ворам, и все это вместе шло убивать гугенотов. Страстям было открыто широкое и свободное поле, и всякий мог теперь достигнуть желаемого. Бюсси д’Амбуаз убивает своего двоюродного брата, барона Ренеля[63], чтобы захватить его имение; Лапотодиер — управляющего финансами в Пуату, чтобы занять его место. Не разбирают больше, гугенот или нет то лицо, которое убивают[64]. Нужно удовлетворить или чувство мщения и вражды, или захватить побольше денег. При полной разнузданности страстей, нет никаких гарантий для кого бы то ни было, никто не сдерживает их разлива. На одной улице толпа мальчишек, из которых старшему было не более десяти лет, тащила тело маленького ребенка[65].

Но не успела резня прекратиться в Париже, как в провинциях начали разыгрываться подобные же сцены. Ко всем губернаторам провинций были посланы курьеры с приказаниями от короля не щадить гугенотов[66]. Резня началась с города Mo[67], где еще с 26 августа католики прибегли к оружию. С 27 августа и до первых чисел сентября гугенотов истребляли в Труа. По улицам города бегал некто Белэн (Belin), труасский купец, взывавший именем короля, в силу личных его приказаний, к резне[68]. Гугенотов убивали беспощадно. Жана Роберта побили камнями, и это избиение продолжалось во все то время, пока он, собирая последние силы, бежал к бальи города[69]. В Орлеане жестокость дошла до крайних пределов. «Всю ночь только и слышны были выстрелы, звук ломающихся дверей и окон, ужасающие вопли убиваемых, мужчин, женщин и детей, топот лошадей, стук повозок, гул толпы, страшный проклятия убийц, опьяневших от своих подвигов»[70]. «Со среды утра, в течение целой недели убивали гугенотов, совершая страшные, едва вообразимые жестокости»[71]. Над гугенотами издевались, их спрашивали, «как некогда жиды спрашивали Христа, где их Бог, отчего он не спасает их?»[72]Католики заставляли их заносить руку на своих единоверцев[73]. В Лионе гугенотов вывели из тюрьмы и немедленно убили всех. Их трупы были выброшены в Рону и чрез то в Арле, где они скопились в большом числе; вода испортилась до того, что несколько дней нельзя было пить ее[74]. В Бурже, Шарите, Сомюре, Анжере, романе, Руане, Тулузе[75] повторились те же сцены. Вооруженные толпы отправлялись из городов в местечки и деревни, отыскивали и там гугенотов и не давали им пощады.

Громадно было число жертв. В одном Париже по воле короля погибли более десяти тысяч человек[76], а во всей Франции гугеноты насчитывали до ста тысяч погибших собратий[77].

Между тем в Париже католики праздновали свою победу, «блестящий триумф христианской церкви над ее врагами», «правый суд божий над так называемым Гаспаром Колиньи, некогда бывшим сеньором Шатильон и адмиралом Франции»[78]. Место обедов, банкетов, маскарадов и балов заступили процессии, благодарственные молебны. Блестящие костюмы придворных были вытеснены на улицах черными сутанами. Сам король участвовал в молебствиях, являлся на мессы «благодарить Бога за прекрасную победу, одержанную над еретиками»[79]. На перекрестках, везде по улицам, продавались брошюрки с описанием резни, эпитафии, элогии, триумфальные оды, дискурсы и т. п.[80] Из Рима, от короля Испании, были присланы поздравления с совершением столь великого дела[81]. В честь короля была даже выбита медаль, с надписью: «Карл IX, укротитель мятежников, 24 августа 1572 г.» («Charles IX, dompteur des rebelles, 24 aoust, 1572»)[82].

Но король не решился сразу взять на себя ответственность за совершение «великого дела». 24 августа он разослал повсюду, к губернаторам, мэрам и консулам городов, к иностранным дворам письма, в которых заявлял, что несчастие, случившееся в Париже, произошло вследствие возбуждения Гизами волнений в народе[83]. Он умывал руки в совершении столь «плачевного» события.

А между тем в тот же самый день он позвал к себе короля Наваррского и принцы Конде и со всею горячностью, на какую он был способен, потребовал от них принятия католицизма, отречения от ереси: «Я не потреплю в моем государстве иной религии, кроме религии моих предков! Месса или смерть? Выбирайте!»[84] Генрих Наваррский изъявил немедленно полную готовность идти к мессе, принц Конде отказался наотрез, но угрозы короля и увещания пастора Розье склонили и его к принятию католицизма. Партия лишилась важнейших своих вождей.

Два дня спустя, 26 августа[85], после торжественной мессы, король, в сопровождении двора, явился в парижскую палату, бывшую пэров, и здесь в полном заседании Парламента торжественно объявил, что все происшедшее в Париже совершилось не только в силу его согласия, но и вследствие его личного желания и приказания, что ответственность за все он берет на себя[86]. Его заявление было разослано повсюду и навсегда утвердило за ним право считаться творцом резни.

Но король объявил и причину, в силу которой он решился на подобную меру. Не из-за религиозного разномыслия, не из желания водворить католицизм и уничтожить «религию, именующую себя реформированной» («religion pr'etendue reform'ee»), он приказал убить Колиньи. Напротив, он дозволял гугенотам свободно исповедовать свою религию, советовал жить мирно под охраною его эдикта. Резня была вынуждена самим Колиньи. Со своими друзьями он составил заговор, с целью убить его, короля, и его семейство, и овладеть королевством[87]. Против Колиньи и его сообщников был начат в Парламенте процесс. Колиньи был лишен звания дворянина, его имущество было конфисковано, все данные ему звания и отличия сняты, его дети объявлены крестьянами. Два его сообщника, Брикемо и Каван, казнены[88]. Король присутствовал при казни. Была ночь, и он приказал осветить эшафот факелами, чтобы наблюдать за их состоянием и выражением лица. А между тем в письмах к губернаторам провинций он требовал обращения гугенотов в католицизм, заявлял, что не допускает иной религии, кроме католической[89]. По его приказу была даже составлена формула отречения[90].


I. От Варфоломеевской ночи до мира в Шатенуа (май 1576 г.) | Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции | * * *