home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 14

Агенты тайной канцелярии

Российский посол во Франции, тайный советник князь Василий Лукич Долгоруков, удобно расположился в большом кресле и курил кальян, который начал входить в моду среди парижских жуиров[107]. Князь слыл большим модником и в одежде следовал всем новым веяниям.

Мужская фигура уже в эпоху Регентства утратила свой суровый и чопорный вид; мода рококо придала ее линиям еще большую мягкость. Уменьшились высокие каблуки башмаков, исчезли кружевные украшения эпохи барокко, сохранились только пряжки.

Яркий цвет чулок на стройных ногах посла сменился на палевый, штаны до колен были совершенно гладкими, без единой складки. Куртка князя представляла собой короткий жилет с полами; она утратила рукава, но сохранила отделку по краю, а также изящную вышивку. Вырез на груди был украшен нарядной кружевной накладкой – жабо. Старомодный шейный платок Василий Лукич заменил плотно облегающим шею галстуком. Его приталенный сюртук лишился роскошного приклада, предписываемого модой барокко, в частности тяжелого металлического орнамента и позумента по краю и на карманах; обшлага были небольшими и не так бросались в глаза.

Вместо обязательного ранее парика князь носил прическу из крупных локонов, уложенных параллельными рядами. Его густые темные волосы были зачесаны назад, связаны на затылке в хвост черной лентой и убраны в футляр из черного бархата, который был украшен золотой пряжкой с рубином. Эта прическа называлась «а-ля бурс» – кошелек.

Сотрудник Тайной канцелярии гвардии капитан Иван Иванович Ягужинский, сидевший напротив посла, чувствовал себя неловко. Его громадный парик и старомодное платье смотрелось в Париже совершенным анахронизмом. Капитан замечал на себе недоуменно-веселые взгляды парижан и злился на самого себя. Ему не раз приходилось бывать за границей с тайными поручениями государя, но так глупо опростоволоситься его угораздило впервые.

– …Должен вам сказать, милейший Иван Иванович, операцию с Войнаровским[108] в Гамбурге вы провели блестяще. Я искренне восхищен. С чем вас и поздравляю.

– Это был всего лишь малозначительный эпизод в моей службе, ваше сиятельство.

– Ну-ну, не скромничайте. Вас отметил сам Петр Алексеевич. Как вам это удалось?

– Чего проще, ваше сиятельство, – Ягужинский смущенно улыбнулся. – Видите ли, Войнаровский был не только охотником до высоких чинов и званий (Станислав Лещинский нарек его коронным воеводой королевства польского, а Карл дал ему чин полковника шведских войск), но также любил пожить на широкую ногу… – При этих словах Долгоруков, сам большой мот и сибарит, немного поскучнел. – Притом за чужой счет. В Гамбурге он был проездом – направлялся в Швецию, чтобы истребовать с короля Карла двести сорок тысяч талеров, занятых им у Мазепы. А еще он был большим почитателем слабого пола. В общем, как говорят французы, ищите женщину… И мы ее нашли. Притом весьма прелестную – вдовствующую графиню Кенигсмарк, мать принца Морица Саксонского и бывшую любовницу короля Августа. И подставили ее Войнаровскому. Он просто не мог отказаться от приглашения к ней на обед. Видимо, надеялся на продолжение отношений… После свидания с графиней мы его и сцапали в Гамбурге, на улице Магистратов. Не помог ему ни чужой паспорт, ни измененная внешность… – Капитан снова заулыбался. – Даже высокородные графини иногда бывают в стесненных денежных обстоятельствах. Впрочем, ее помощь обошлась казне относительно недорого.

– Что ж, любезный Иван Иванович, теперь пришел черед гетмана Филиппа Орлика? – Посол вопросительно посмотрел на Ягужинского.

Несмотря на большую разницу в статусе, Долгоруков относился к Ягужинскому как к ровне, потому что за спиной агента Тайной канцелярии высилась грозная фигура его брата, генерал-прокурора Сената. Даже намек на конфликт с капитаном гвардии может обернуться для князя большими неприятностями – брат Ивана Ивановича, бывший денщик государя Павел Иванович Ягужинский, был любимцем Петра Алексеевича и одним из ближайших его помощников.

– Именно так, ваше сиятельство. Я прибыл в Париж в связи с вашим донесением.

– Да-да, мои агенты-греки доложили, что Орлик покинул Салоники и направился в Париж. Не исключено, что он уже здесь. К сожалению, в его поимке я не смогу вам помочь. У меня под рукой нет надежных людей, которым я мог бы полностью доверять. И потом, в таком деле мое имя ни в коей мере не должно присутствовать.

– Не беспокойтесь, ваше сиятельство, это мои проблемы. Я приехал в Париж со своими помощниками. От ваших агентов мне нужен лишь адрес тайной резиденции Орлика.

– Помилуй бог, – улыбнулся посол, – какая резиденция? Орлик весьма стеснен в денежных средствах. Так что остановится он, скорее всего, в какой-нибудь дешевой затрапезной таверне. Надеюсь, вычислить его будет легко.

– Это обнадеживает.

– К сожалению, я все же обязан вас огорчить. На вашем месте я бы не питал особых надежд на удачный исход вашего предприятия, любезный Иван Иванович.

– Почему?

– Видите ли, несмотря на дружеские отношения, установившиеся в последнее время между Россией и Францией, некоторые французские вельможи весьма благосклонны к Орлику. Боюсь, что они воспрепятствуют его выдаче России. Особенно благоволит к Орлику бывший епископ Фрежюса – де Флери. В 1715 году, в связи с пошатнувшимся здоровьем, он попросил о другом назначении и получил аббатство де Турню. И вскоре стал воспитателем будущего короля Людовика XV. Он приложил много усилий, чтобы добиться расположения своего августейшего воспитанника, который очень к нему привязан. Де Флери спит и видит себя в кардинальской шпаке. И думаю, он скоро ее получит. Так что сами понимаете, насколько влиятелен этот человек.

– Это небольшая помеха. Я предполагал нечто подобное. Мы увезем Орлика тайно. В Тулоне нас будет ждать российское судно. В его трюме есть тайник.

– Вы чертовски предусмотрительны! – восхитился Долгоруков. – Вам бы стоило попробовать себя на дипломатическом поприще. Я так понимаю, что кроме французского, вы владеете и другими иноземными языками?

– Да, ваша светлость, владею. Немецким, польским, свободно читаю латынь, немного знаю древнегреческий…

– Тогда вам и карты в руки!

– Если будет на то воля государя… – скромно ответил Ягужинский. – Я всего лишь верный слуга его императорского величества.

«А ты, братец, отменный фарисей, – подумал князь. – Что ж, еврейская порода дает о себе знать… Нужно держать с ним ухо востро».

«Сибарит… – тем временем насмешливо думал Ягужинский. – Вишь как вырядился – что твой павлин. Живет в Париже – и не тужит. А тут бегаешь по Европе, как пес, с высунутым языком. Предателей расплодилось, словно летом зеленых мух на навозной куче. Роями летают. Попробуй, вылови всех…»

– Как вы относитесь к музыке? – спросил посол, чтобы сменить тему разговора.

Практически все, что касалось поимки Орлика, было оговорено, а до обеда – стол накрывали в соседнем помещении – еще оставалось добрых полчаса, и это время нужно было как-то скоротать.

Ягужинский насторожился и невольно помрачнел. В голосе князя ему послышалась издевка.

Иван Иванович терпеть не мог, когда кто-нибудь, пусть и невзначай, без задней мысли, напоминал ему о том, что он сын органиста лютеранской церкви, выходец из низов общества. Чаще всего такой неосмотрительный человек становился его личным врагом. В лучшем случае Иван Иванович старался избегать с ним встреч, а если выпадала возможность насолить, Ягужинский никогда ее не упускал.

Дело в том, что Ивана Ивановича тут же начинали посещать воспоминания о своем полуголодном детстве, когда он был свинопасом. И о том, как его выпороли, когда волк задрал свинью, да так, что после этой экзекуции он полмесяца провалялся в беспамятстве, едва не помер.

Капитан обладал очень развитым воображением…

– Положительно, – сухо ответил агент Тайной канцелярии.

– Ах, милейший Иван Иванович, как вам повезло! – возбужденно воскликнул князь, не заметив, как изменилось настроение его гостя. – Вам будут завидовать в Петербурге! У вас есть возможность послушать игру на клавесине великого Франсуа Куперена, композитора и музыканта. Завтра он будет давать концерт в театре Пале-Рояль. Это недалеко отсюда, на рю де Валуа. Нет, нет, насчет контрамарки не беспокойтесь! Я составлю вам протекцию. Творчество маэстро Куперена – вершина французского клавесинного искусства. Его музыка отличается мелодической изобретательностью, грациозностью, отточенностью деталей…

Пока князь Долгорукий и гвардии капитан Ягужинский проводили время за светской беседой, на одной из грязных улочек Парижа в питейном заведении под названием «Таверна лучников» происходили не менее важные события. Просторное помещение полнилось народом. Клиенты таверны сидели за длинными деревянными столами (достаточно чистыми, наверное, их скоблили каждый день) и наливались дрянным виноградным вином. Испарения от человеческих тел, запахи кухни, не претендующей на французский изыск, а также прокисшего вина и клубы табачного дыма создавали неповторимую атмосферу парижского шалмана, не раз и не два описанного романтиками от литературы.

Если что и было в таверне романтического, так это огромный камин в конце зала (в котором на угольях зажаривались каплуны, нанизанные на вертел), развешанные по стенам луки и арбалеты разнообразных конструкций, а также принадлежности для стрельбы – арбалетные болты в футлярах и стрелы в колчанах. Мужчина в костюме матроса, сидевший неподалеку от камина, не без удивления отметил, что хозяин таверны был большим знатоком этого вида метательного оружия. Его коллекции могла бы позавидовать даже императорская Кунсткамера, что в Петербурге.

Это был служивый Тайной канцелярии Коростылев в звании армейского майора, помощник Ягужинского. Он не обучался никаким иноземным языкам, мало того, почти не разумел грамоту, но нюх у него на преступников был поистине собачий. Однако самое интересное заключалось в том, что незнание чужих языков вовсе не мешало Коростылеву чувствовать себя за границей как дома. А когда он весьма искусно притворялся глухонемым, то и вовсе сходил за своего.

Майор был верным соратником бригадира Александра Ивановича Румянцева, который обычно выполнял секретные поручения Петра Алексеевича; совсем недавно они инспектировали хозяйство гетмана Скоропадского, и у Коростылева даже появился малороссийский акцент. Но Румянцев в настоящее время находился в персидском походе вместе с государем, и пришлось Коростылеву поступить под начало гвардии капитана Ягужинского – зная его цепкость и невероятную выносливость, Иван Иванович настоял, чтобы майора определили ему в помощники.

Такой поворот Коростылеву был не по нраву, но его подкупало то, что ему выдали на проезд и пропитание большие деньги, и прижимистый майор, мечтавший к старости скопить небольшое состояние, смирился со своим положением, хотя способности Ивана Ивановича по части сыска он и в грош не ставил. А потому относился к нему, как человек бывалый, несколько снисходительно.

Майор ждал соотечественника, который проживал в Париже. Чтобы ориентироваться в хитросплетении улиц и переулков столицы Франции (для операции, на которую его нацелил Ягужинский, это было жизненно важно), нужен человек, хорошо знакомый с местностью. А для Коростылева, кроме всего прочего, было важным, чтобы этот человек владел русским языком и знал нравы и обычаи парижан.

Где найти такого человека, Коростылеву подсказали в портовой таверне. Среди матросов полиглоты встречались гораздо чаще, нежели среди горожан. Один из таких морских волков, немного понимавший русский язык, и подсказал майору адрес русского эмигранта. Он жил в крохотной съемной квартире неподалеку от «Таверны лучников» и перебивался случайными заработками, в том числе подрабатывал портовым грузчиком. Дома его не оказалось, и Коростылев оставил записку, в которой назначил соотечественнику время и место встречи (для этого ему пришлось здорово потрудиться, потому что по своей малограмотности он не писал, а царапал, как курица лапой).

– Это… ваша цидулка?

Коростылев даже вздрогнул, услышав родную речь. Он немного задумался и не заметил, как к столу подошел молодой человек приятной наружности с клочком бумаги в руках, одетый чрезвычайно бедно и, скорее всего, в чужие обноски.

– Всенепременно, – брякнул невпопад обрадованный майор, который уже не очень надеялся на встречу, потому что соотечественник сильно опаздывал. – Присаживайтесь… э-э… как вас зовут?

– Алексей… – робко ответил молодой человек и сел на скамью с таким видом, будто она была утыкана гвоздями острием вверх.

– А меня Петр… Кузьмич. Вот и познакомились.

По тому, как заблестели глаза молодого человека и как он судорожно сглотнул слюну, когда увидел на столе еду, Коростылев понял, что Алексей очень голоден.

– Ты вот что, мил человек, закажи себе, что желаешь, да побольше, чтобы и мне хватило; спешить нам некуда, будем долго сидеть. Я за все заплачу. И вино тоже пусть подадут, да чтобы получше, чем эта кислятина – от нее у меня изжога. А то я по-французски ни бум-бум.

Молодой человек не стал упираться и отнекиваться, и вскоре стол ломился от еды. Вино, которое заказал Алексей, и впрямь оказалось отменным – крепким, как шафранная настойка, густым и ароматным.

«Это же сколько оно стоит? – встревожено думал Коростылев, чувствуя, как по жилам разлилась неземная благодать. – Губа у этого парнишки не дура… Чую, в разор меня введет, ей-ей. Придется Ягужинского потрясти. Не свои же денежки выкладывать на приманку…»

От обилия сытной еды молодой человек опьянел больше, чем от вина. Обрадованный встречей с соотечественником, он стал болтать как попугай, расписывая красоты французской столицы. Но Коростылеву нужно было другое. Для начала сотрудник Тайной канцелярии должен был выяснить, как попал этот малый в Париж и не числится ли за ним таких грехов, после которых дорога лишь одна – на дыбу.

– А как ты здесь оказался? – спросил Коростылев, когда решил, что молодой человек уже проникся к нему доверием.

– О, это длинная история… – Алексей поскучнел.

– Ну, ежели это какая-нибудь тайна, если не хочешь говорить, то и не надо, – с деланной беззаботностью махнул рукой Коростылев. – Плесни и мне чуток, – указал он на свою кружку.

– Что мне таиться? – Молодой человек допил вино и продолжил: – История моя проста, как выеденное яйцо. Я бывший гардемарин. Нас послали в Кадикс учиться морскому делу. Поначалу все шло отлично – как на празднике. Нам даже выдали мундиры испанских гардемаринов: кафтаны васильковые, обшлага красные, пуговицы и петли золотом обшиты, камзолы и чулки красные, штаны васильковые… В общем, не то что серенькая форма наших моряков, которые даже верхней одежды для защиты от непогоды никакой не имеют.

Он с сожалением посмотрел на пустую бутылку, затем перевел взгляд на Коростылева; тот согласно кивнул, и Алексей, подозвав гарсона, заказал еще вина.

– Потом начались будни… – Молодой человек тяжело вздохнул. – Вскоре мы уже ничему не были рады, в том числе и красивой форме. В Кадисе все мы часто болели; наверное, климат нам не подошел. А там, ежели гардемарин занеможет, его кладут в госпиталь и потом вычитают из жалования деньги на лечение. Квартиры нам не давали; каждый нанимал жилье за свои деньги. А жалованья на месяц было положено всего 10 ефимков. По ордеру королевскому всякой гардемарин должен быть во втором часу ночи на своей квартире и никуда не отлучаться; за этим досматривал бригадир, совершая ночные обходы. Если гардемарин провинился, то наказывали так: первый раз – арест на квартире; второй – сажали в камору и замыкали; третий – по великой вине – сажали в тюрьму и есть, кроме хлеба и воды, ничего не давали. Учили нас артиллерийскому искусству, математике, солдатскому артикулу, биться на шпагах и танцевать. Но толку от этого обучения было мало, так как никто из гардемаринов не знал гишпанского языка. Спустя год мы так обнищали, что ели только грубую пищу и пили одну воду. Платье наше прохудилось, а новое нам было не положено. Некоторые из нас просились на действительную службу, на галеры (мы узнали, что там хорошо платят), но им ответили, что его королевское величество содержит только шесть галер, да и те в Сицилии…

Принесли вино. Алексей налил полкружки и жадно выпил. «Эк его забрало… – встревоженно подумал Коростылев. – Опьянеет, какой потом с него толк?»

– Не знаю, как было бы дальше, но тут со мной случилась неприятная история… – Молодой человек сокрушенно покачал головой. – Угораздило меня сойтись на дуэли с гишпанским офицером. Ладно бы я только ранил его, но так вышло, что мой удар пришелся ему точно в сердце. А в Кадиксе с этими делами строго. Мне светили каторжные работы, а с каторги, как рассказали бывалые люди, редко кто возвращался живым. И я решил податься в бега… Так я и оказался в Париже. Здесь легче затеряться, к тому же Франция с Испанией живут как кот с собакой. Меня быстрее выдали бы свои.

– Постой, постой… А как твоя фамилия? Да ты не бойся, я не выдам.

– Чего ж мне теперь бояться? Я почти все рассказал. А концы с концами свести – плевое дело. Белосельский я.

– Князь Алексей Белосельский?!

– Был князь, да весь вышел.

– Но ведь ты умер! По крайней мере, так было написано в бумагах, полученных из Испании.

– Это придумал наш наставник, капитан Канон Никитович Зотов. Дабы избежать позору. Да и не хотелось ему подставлять свою голову. Кто знает, как отнесся бы Петр Алексеевич к такому упущению по службе – ведь Зотов был за нас в ответе.

– Но есть акт о твоей смерти, подписанный должностными лицами Кадиса!

Бывший гардемарин скупо улыбнулся.

– Чего проще… Нашли мертвеца, немного похожего на меня, переодели в мою одежду, положили в нее мои документы и бросили в море недалеко от берега. На другой день «утопленника» вытащили в своих сетях рыбаки. На опознание ходил Канон Никитович, который с полной уверенностью «узнал» в утопленнике гардемарина Белосельского. А я в это время уже был на полпути к Франции. Нанялся гребцом на венецианскую галеру. Меня взяли в экипаж с дорогой душой, потому что быть гребцом мало охотников.

– А документы?

– Канон Никитович – храни его Господь! – и в этом деле помог. Он дал мне паспорт своего покойного слуги…

Неожиданно мысли Белосельского приняли другое направление, и он с подозрением спросил:

– Позвольте, а откуда вам известна моя история? Вы ведь представились матросом… уж не помню, как называется ваше судно. По-моему, вы его даже не назвали.

– Обманул я тебя, – ответил Коростылев. – Да ты сиди, сиди! – схватил он за рукав бывшего гардемарина, который уже вознамерился дать деру. – Я ведь сказал, что не выдам тебя. Мало того, я могу тебе помочь – и документы новые выправить, и, если пожелаешь, домой вернуться. Чай, родители твои заупокойные службы справляют по безвременно усопшему отроку Алексею? Они ведь не знают, что сын их жив и здоров. Вот порадуются-то старики, когда вернешься…

– Кто вы?!

– Как ты уже, наверное, понял, я не матрос. Кто я точно, знать тебе не следует. Отвечу так – слуга государев. Имеющий определенные полномочия и власть. Прибыл в Париж по важному делу. Это все, что я могу тебе сказать. Мне нужен надежный помощник, владеющий французским языком, который знает Париж как свои пять пальцев. Надеюсь, зря время ты здесь не терял?

– Н-нет, не терял… – Голос Алексея дрогнул; он боялся поверить в такую удачу. Неужели своенравная богиня Фортуна повернулась к нему лицом и он наконец сможет вернуться домой? – Париж я знаю хорошо.

– Принимаешь мое предложение?

– Д-да… А какие гарантии? – спохватился бывший гардемарин.

– Гарантии нужно заработать, – веско ответил Коростылев. – Надо мной есть начальство. Если будешь полезным в нашем предприятии, окажешь нам большую помощь, то тогда можешь считать, что твое дело решено положительно. Но свою настоящую историю больше никому не рассказывай.

– Я просто давно не видел соотечественников…

– И расчувствовался. Впредь запомни – язык свой всегда держи на привязи. От него все беды. А что касается твоих похождений, выдумай какую-нибудь сказку. Например, что тебя похитили мавританские пираты и ты все это время провел в качестве раба на галерах. Это чтобы не подставить капитана Зотова. Судя по всему, он хороший человек. Понял?

– Конечно! Что мне нужно делать?

– Для начала ты должен прилично – но небогато! – одеться и снять другую квартиру, не в этой крысиной норе. Вот деньги… – Коростылев отсчитал молодому человеку несколько золотых. – Потом составишь отчет, как ты их израсходовал. Все это нужно сделать быстро. Как только обоснуешься на новом месте, найди меня. Я живу… – Коростылев назвал адрес постоялого двора. – Знаешь, где это?

– Знаю.

– Вот и ладушки… – Коростылев весело улыбнулся. – Ну что, князюшка, выпьем на коня? Нам пора…

Спустя двое суток после этого разговора агенты князя Долгорукова сообщили ему наименование постоялого двора, где остановился Орлик. И уже к вечеру третьего дня Коростылев со своими людьми обложил гостиницу «Золотая шпора» по всем правилам воинского искусства. К сожалению, он не мог учесть одну-единственную, но очень серьезную помеху в своем предприятии. И имя этой помехи было Бомбанс.

Однако все по порядку. Пока воришка Бомбанс терпеливо ждал, когда богатые иноземцы покинут «Золотую шпору», в просторном гостиничном номере шли оживленные переговоры гетмана Правобережной Украины в изгнании Филиппа Орлика с сыновьями черниговского полковника Полуботка.

– …Из-за этого негодяя Войнаровского, – возмущался Орлик, – казачество и старшина, которым пришлось уйти на чужбину, остались без средств! Он, видите ли, изъявил желание, как родственник Мазепы, получить все его имущество. Даже те шестьдесят тысяч талеров, которые Мазепа одолжил Карлу XII в Будищах из военной казны, что удостоверено было векселем. Для правового выяснения сложившейся ситуации шведский король назначил комиссию, в состав которой вошли польский генерал Понятовский, канцлер фон Мюллерн, камергер Клингерштерн и советник канцелярии фон Кохен. Но комиссия полагалась прежде всего на свидетельство Быстрицкого, бывшего управляющего имений Мазепы, а также на близких ему лиц и решила дело в пользу Войнаровского. А Карл подтвердил ее решение. Кому поверили – Быстрицкому! Этот мошенник еще при жизни Мазепы был замешан в разных аферах. И сидеть бы ему на колу, да он вовремя сбежал. А потом прибился под крыло Войнаровского. Сукин сын!

Андрей и Яков вежливо внимали речам беглого гетмана, который сильно оживился, когда они передали ему деньги. По такому случаю Орлик закатил целый пир, на котором присутствовал, кроме сыновей Полуботка, секретарь гетмана капитан де Клюар; им прислуживал старый слуга Орлика, которого звали Кароль.

– Не имея постоянного места, где бы я мог приклонить голову, – тем временем продолжал Орлик, – мне пришлось стать позорищем перед миром и людьми, переезжая с места на место под чужим именем, при этом выдавая себя за чужеземца. Русский посол в Вене, ссылаясь на приязненные отношения Австрии и России, добился от цесаря приказа об отказе мне в праве приюта. Власти потребовали, чтобы я выехал с семьей из цесарских владений. Не помогли ходатайства ни чешского канцлера, ни папского нунция, ни английского посла в Вене, ни польского короля, ни шведского правительства…

Сыновья Полуботка уже откровенно томились, слушая нескончаемые речи Орлика. Беглый гетман наконец нашел достойную аудиторию и заливался перед казаками соловьем. Наверное, в Салониках, где турки разрешили жить беглому гетману, упражняться в красноречии, которым славился хорошо образованный Филипп Орлик, ему было не перед кем.

– Иногда не было за что купить даже хлеба и дров… – Орлик допил свой бокал, который тут же наполнил бесшумный, словно болотный лунь, Кароль.

Старик и похож был на эту птицу: в темно-коричневом, изрядно потертом сюртуке, рыжий, плешивый и с огромными глазищами, замечавшими малейший непорядок на пиршественном столе.

– Да что дрова! Стыдно признаться, но однажды, чтобы не умереть с голоду, я заложил клейноды – две булавы и пернач. Назначенная мне шведским королем ежегодная пенсия в семнадцать тысяч серебряных талеров была заменена бумажными ассигнациями, стоившими дешевле, чем бумага, на которой их напечатали. Этих денег совершенно не хватало, чтобы содержать семью и службы. Пришлось мне перевезти жену и детей в Краков, где я устроил их в францисканском и бернардинском монастырях…

Пока господа вкушали непритязательные, но сытные блюда шеф-повара «Золотой шпоры», старый казак Грицко Потупа набивал брюхо отварной говядиной, запивая ее крепким вином из фляжки. Он сидел в своего рода предбаннике, от которого брал начало узкий коридор, ведущий в комнату Орлика.

От сомнительной чести присутствовать на ужине, устроенном Орликом по случаю встречи с сыновьями Полуботка, он отказался наотрез. «Это он привел на Украину хана Ислам-Гирея! – гневно ответил старый казак Якову, который вышел из комнаты Орлика, чтобы позвать Потупу к столу. – Вы ему напомните, как татары обдирали и опустошали церкви, оборачивали их в конюшни или вообще сжигали, как топтали ногами святые дары, глумились над иконами, как насиловали наших девчат, а детей малых рубили на куски. Ясыря в Крым увели – не считано. Многие так и остались в полоне. Казаков погубил… из шестнадцати тысяч, что пришли вместе с ним на Украину, осталось всего три. В общем, мне лучше держаться от гетмана подальше. Иначе ей-ей не выдержу и покрошу его в капусту. Скажите, что оставили меня на часах».

«А неплохое винцо», – с удовлетворением думал старый казак, время от времени прикладываясь к фляжке. Как его понял гарсон, Потупа и сам не знал – они объяснялись жестами, как глухонемые; но француз принес ему именно то, что хотел запорожец.

Неожиданно он насторожился. В темном переходе, который вел к «предбаннику», послышался подозрительный шорох. Несмотря на то что последний месяц ему пришлось жить среди огромного количества громких звуков, сильно давивших на уши, слух старого воина не потерял свою остроту. Этот шорох явно отличался от мышиной возни в стенах и под полом гостиницы.

Незаметно переменив позу, Потупа положил руку на эфес шпаги, а затем стремительно – что вовсе не вязалось с его внешним обликом достаточно немолодого и несколько медлительного человека – бросился в переход и вытащил за шиворот под свет масляной лампы мальчишку, который извивался в его руках как угорь, но освободиться от железной хватки казака не мог. Это был Бомбанс.

– Что тебе нужно?! – грозно спросил Потупа, приставив острый конец шпаги к подбородку Бомбанса. – Ты следил за нами? Отвечай! Э, да это старый знакомый… – наконец узнал он воришку. – Опять ты?! Что ты здесь делаешь?

Мальчик что-то оживленно залопотал по-французски, уже не пытаясь вырваться из рук старого казака, но Потупа не понял его.

– От клятые жабоеды! – сплюнул он с отвращением. – И что у них за мова такая – ничего не понять.

Он отпустил мальчишку и сел на табурет, поставив шпагу между ног. Бомбанс опасливо покосился на оружие и снова с жаром принялся что-то объяснять:

– Пуф-пуф! – сложил он пальцы, изображая пистолет. – Там бандиты! Их много! Они окружили «Золотую шпору»! – Бомбанс жестами объяснял то, что пытался донести до Потупы.

Старый казак нахмурился. Он наконец уловил смысл речей мальчика. «Ах ты, мать честная! – подумал казак. – Похоже, мы попали как тот глупый петух в борщ…»

– Сиди здесь! – приказал он Бомбансу. – На, жуй, – отдал мальчишке остатки мяса. – Я сейчас…

И Потупа, постаравшись спрятать свое ретивое куда подальше, направился в комнату Орлика.

Бомбанс, который изрядно проголодался, сидя в засаде, жадно вонзил зубы в нежданный подарок судьбы.

Он совсем замаялся ждать, когда наконец чужеземцы покинут «Золотую шпору». Бомбансу очень хотелось узнать, где они остановились. У таких богатых господ, был уверен воришка, есть чем поживиться, кроме денег, которые они держат в кошельках. А забраться в гостиничный номер – раз плюнуть. Конечно, это не его «профиль», но у Бомбанса был приятель, который «специализировался» на таких кражах. Ему нужна была лишь стоящая «наколка». В таких случаях Бомбанс получал свой процент.

Задумавшись, Бомбанс невольно вздрогнул, когда неподалеку от него материализовались две тени, в которых он узнал обитателей Дома Чудес. Одно из них звали Гото, а второго – Цезарь. Это были грабители и убийцы, по которым давно плакала тюрьма. Что они здесь делают?

Ответ на мысленный вопрос Бомбанса пришел незамедлительно:

– Этот русский не обманет? – спросил Гото.

– Уж мы проследим, чтобы он выполнил уговор… – проворчал Цезарь. – Заплатит, как миленький.

– А если не получится?

– Получится. Их там трое, а нас вместе с русскими десять человек. Надеюсь, ты не разучился драться на шпагах?

– Думаешь, придется?

– Постараемся взять их без шума. Но, сам знаешь, загад не бывает богат.

– Русские ловят русских… – Гото фыркнул. – В Париже только этих варваров и не хватало. Со всего мира разная рвань съезжается.

– А нам какая разница? Чем больше приезжих, тем для нас лучше. Полиция на их жалобы не очень-то обращает внимание. Так что перед нами нива непаханая.

– Кто еще подписался на это дело? – спросил Гото.

Цезарь перечислил. Бомбанс мысленно присвистнул от удивления: возле «Золотой шпоры» собрались самые отъявленные негодяи; некоторые из них даже были изгнаны из Дома Чудес, потому что парижское «дно» тоже имело свои законы, а к нарушителям порядка главари воров и бандитов были безжалостны.

– Ну тогда я спокоен, – сказал Гото. – Дело должно сладиться. Народ в шайке козырный. А чего мы ждем?

– Команды. Русский сказал, что брать будем, когда все уснут.

– Умно… Самое наше время.

Теперь Бомбанс все понял. Бандиты охотились на чужеземцев! Мальчик всполошился – у него из рук уплывали такие жирные караси! Нет, этому не бывать! В голове мальчишки, развитого не по годам, мгновенно сложилась интрига, и он начал тихо отползать назад – туда, где потемнее. А затем встал на ноги и, соблюдая все предосторожности, бросился к «Золотой шпоре».

Проникнуть в гостинцу ему не составило труда. Он схватил в охапку несколько чурок, лежавших в поленнице, и под видом прислуги попал на кухню, а затем по служебной лестнице поднялся на второй этаж, где был номер Филиппа Орлика.

В какой комнате находились чужеземцы, Бомбанс выяснил заранее, можно сказать, нечаянно. Когда казаки появились в номере беглого гетмана, слуга Кароль тут же зажег три дополнительные лампы, и окна помещения ярко осветились. Бомбанс был уверен на все сто, что богатые господа зашли именно в этот номер. А чтобы точно удостовериться в своих предположениях, Бомбанс не поленился и забрался на дерево, откуда комната Орлика просматривалась как на ладони. Так он еще раз убедился, что чужеземцы живут в другом месте, а сюда пришли к кому-то в гости.

Старый казак возвратился с Яковом.

– Расскажи ему, что ты там лепетал, – строго молвил Потупа.

Удивительно, но Бомбанс понял, что от него требуется, и тут же начал быстро сыпать словами – как горохом о стенку.

– О чем он болтает? – спросил старый запорожец.

– Говорит, что у него есть важная для нас информация. Жизненно важная. И требует за это денег.

– Гони этого малого под три черта! – рассердился Потупа.

– Боюсь, нам придется заплатить. Похоже, он не врет.

– И сколько хочет этот башибузук?

– Немного, если сравнить с ценой наших жизней. Всего два пистоля.

– Вот стерво собачье! – возмутился старый казак. – Такое малое, а торгуется как наши бабы в Умани на базаре. Хватит ему и одного золотого.

– Нет уж, заплачу ему, сколько он просит. Что-то тревожно мне…

Яков отсчитал в грязную ладонь Бомбанса требуемую сумму (правда, серебром; золота у них уже мало осталось), и мальчишка рассказал все, что услышал от Гото и Цезаря. По хмурому лицу Якова старый запорожец понял, что дела плохи.

– Ну?

– На нас открыли охоту, – ответил Яков. – Впрочем, я думаю, не сколько на нашу компанию, как на Орлика. Его уже давно хотят схватить и вывезти в Россию. Это не секрет. «Золотую шпору» окружили парижские босяки, а возглавляют банду русские.

– Нужно отсюда уходить, – сказал Потупа. – Притом срочно.

– Нужно, – согласился Яков. – Между прочим, они не знают, что нас шестеро. Мальчишка сказал, что бандиты упомянули лишь трех человек. Это Орлик, его секретарь и слуга. Так что есть шанс воспользоваться этим, хотя и небольшим, преимуществом.

– Нам бы убраться через черный ход. Если он тут?

– Попробую выяснить… – И Яков стал расспрашивать Бомбанса.

Оказалось, что юный воришка знает «Золотую шпору» как свои пять пальцев. Из «скромности» он умолчал, откуда у него такие познания, но на этот вопрос мог бы ответить папаша Ришло.

Год назад в гостинице останавливался весьма состоятельный купец из какой-то далекой страны, и воры подсунули ему Бомбанса в качестве гида. Почему купец выбрал «Золотую шпору», можно было только гадать – в Париже человек при деньгах мог выбрать себе жилье гораздо лучшего качества; но этот вопрос Монаха волновал меньше всего. Главным было то, что к его берегу приплыл жирный «карась» и его нужно было поймать.

Юное симпатичное лицо прилично одетого мальчика вызывало доверие, и вскоре Бомбанс стал неизменным спутником купца, который почти не говорил по-французски. Спустя несколько дней мальчик уже знал, где купец хранит деньги, кто его охраняет, какой системы замки на дверях гостиничного номера и вообще массу других, весьма нужных и полезных для воров вещей.

Купца ограбили мастерски, с выдумкой. Бомбанс сумел подсыпать в его бокал снотворное, и пока воры опустошали купеческие сундуки, их хозяин спал мертвым сном, по-детски причмокивая во сне полными губами. Пробуждение купца мальчику не повезло увидеть, хотя очень хотелось; в этот момент он уже превратился из добропорядочного чистенького мальчика Жака в замызганного обитателя Дома Чудес, одетого в лохмотья; опрятный «выходной» костюм Бомбанс надевал лишь тогда, когда шел «работать».

– Все в порядке, – сообщил Яков старому запорожцу. – Запасной выход есть.

– А не заведет ли нас этот постреленок в западню?

– Вряд ли. Зачем это ему?

– Кто знает, кто знает… Предупреди хлопчика, что, если он задумал что-то плохое, я убью его. – И Потупа со свирепым видом уставился на Бомбанса, который под его взглядом задрожал как осиновый лист.

Яков повторил слова казака, и мальчик успокоился. Он улыбнулся и что-то в ответ прощебетал.

– Что он говорит? – спросил Потупа.

– Мальчик принимает наше условие. Он даже готов поклясться на кресте, что действует исключительно из добрых побуждений, потому что мы ему нравимся.

– Не так мы, как наши деньги… – буркнул Потупа, все еще во власти сомнений.

– Скорее всего, – согласился Яков. – Но это не умаляет ценности его информации. Все, я пошел. Нужно уводить Андрея… и Орлика, чтоб его! А ты приглядывай за мальчишкой – на всякий случай.

– Пригляжу…

Коростылев был как на гвоздях. Ему не первый раз приходилось участвовать в поимке преступников, случались подобные истории и за границей, но майору казалось, что в Париже все идет не так, как нужно.

Во-первых, Ягужинский не пошел вместе со всеми, хотя должен был. По крайней мере, бригадир Румянцев, под началом которого служил Коростылев, никогда не перекладывал на плечи подчиненного ответственность за порученное ему дело и в сложных ситуациях всегда был рядом.

Во-вторых, Ягужинский с непонятной легкостью согласился привлечь к операции обитателей парижского «дна» – бандитов и грабителей. Воспользоваться их услугами присоветовал беглый гардемарин Белосельский, который из кожи вон лез, лишь бы быть полезным. Он был знаком с каким-то «папашей», главарем шайки, и тот за большой куш предоставил в распоряжение Коростылева семерых уголовников. При одном взгляде на их отвратительные физиономии у майора начиналась изжога. Этих «помощников» никак нельзя было назвать надежными.

Но надо было отдать князю Белосельскому должное. Это он очень быстро вычислил гостиницу, в которой остановился Филипп Орлик. Коростылев подозревал, что бывший гардемарин не обошелся без помощи обитателей парижского «дна», но это было не суть важно. Главное, что Орлик оказался в западне.

Коростылев считал, что четверых человек для поимки беглого гетмана, который не имел личной охраны, а путешествовал лишь с двумя слугами, вполне хватит. Это, если учитывать и Ягужинского. Из русских, кроме Коростылева и Белосельского, был еще один агент Тайной канцелярии, подпоручик Беклемишев. Он тоже, как и Ягужинский, знал французский язык (правда, через пень-колоду), но зато отменно владел холодным оружием, что, видимо, и было определяющим для посылки Беклемишева в Париж.

Однако, осмотревшись на месте, Коростылев отдал должное предусмотрительности Ягужинского. «Золотая шпора» была двухэтажным зданием старой постройки и своей планировкой напоминала каракатицу. Здание расползлось по большой площади и, скорее всего, имело несколько запасных выходов. Поэтому вчетвером перекрыть их не представлялось возможным.

Конечно, замысел был несколько другим: когда постояльцы «Золотой шпоры» уснут, с помощью отмычек (Коростылев мог вскрывать замки не хуже какого-нибудь мазурика) тихо забраться в их номер и повязать всех спящими. Но опытный сыщик Коростылев хорошо знал, что от замысла до исполнения расстояние как от Москвы до Парижа. По пути столько будет неучтенных колдобин и ям, что только держись. А вдруг Орлик проснется и доберется до шпаги?

Судя по информации, он был отменным бойцом (собственно, как все запорожцы), а значит, потерь не избежать. Мало того, не исключен вариант, что Орлик сможет прорвать жидкий кордон из четырех человек, и потом свищи-ищи ветра в поле.

Значит, Ягужинский был прав, когда дал «добро» на привлечение парижских уголовников. И все равно в сердце Коростылева торчала заноза, не дававшая ему покоя, начиная с обеда. Он чувствовал, что в этом деле что-то идет не так, но что именно, понять не мог…

Гото и Цезарь недолго таились в том месте, которое облюбовал и Бомбанс. К ним подошел их главарь, хорошо известный в Париже грабитель по прозвищу Минго, и приказал им взять под контроль тыльную сторону здания. «Зачем?! – дружно спросили приятели. – Ведь “птичку” решили ловить в гнезде». «Затем! – грубо ответил Минго. – Не вашего ума дело. Топайте. И смотрите в оба!»

Недовольные Гото и Цезарь поплелись на задний двор, где с трудом отыскали более-менее свободный от конского навоза клочок земли, и, подстелив охапку прелой соломы, оборудовали таким образом свой новый наблюдательный пункт. Все это время они сквозь зубы тихо ругали Минго, который обошелся с ними словно с какими-то мальцами. Приятели надеялись войти в гостиницу с главной группой – чтобы по ходу дела быстро прихватить из номера все самое ценное. А теперь сиди тут…

Первым темные фигуры, выскользнувшие из неприметной двери, заметил востроглазый Гото. Он с силой ткнул кулаком под бок Цезаря и показал в ту сторону.

– Это они… – шепнул Гото.

– Откуда знаешь?

– Не знаю, но чувствую. Почему таятся?

– И то верно.

– Берем? Их только двое.

– Берем! Поди, кошельки у них доверху набиты пистолями.

Гото полез в сумку, прицепленную к поясу, и достал оттуда болас – связанные в пучок тонкие веревки, на конце которых были прикреплены небольшие металлические шарики. Раскрутив над головой это охотничье изобретение бразильских индейцев, он резким движением швырнул его в сторону одной из темных фигур, и она, тихо охнув, упала на землю, опутанная веревками, как жертва паука нитями его паутины.

– Вперед! – скомандовал Цезарь, и обнажив кутлас, который предпочитал шпаге, бросился на вторую темную фигуру; за ним последовал и Гото.

Им здорово не повезло. Они вступили в схватку с Потупой; спеленутый боласом Андрей ворочался на земле, изрыгая проклятья и пытаясь самостоятельно освободиться от пут. Осторожный Орлик, который сразу же взял на себя командование, отправил их вперед, на разведку; он опасался ловушки. И оказался прав.

Цезарь умер, так и не скрестив свой кутлас с оружием старого запорожца. Потупа с отменным хладнокровием молниеносно проткнул бандита шпагой как манекен на тренировке.

Оружие для казака было необычным, но несколько приемов обращения со шпагой показал ему Яков, искушенный в этих барских «штучках» (в Киево-Могилянском коллегиуме был кружок шпажистов; многие отпрыски украинских старшин готовились жить за границей или путешествовать по Европе, поэтому прилежно изучали этикет и учились владеть тем оружием, которое было принято во Франции, законодательнице мод). Для опытного мастера фехтования этого оказалось достаточно, тем более что шпага очень напоминала карабелу.

Гото видел, что Цезарь свалился на землю (он тешил себя мыслью, что его приятель, который был плохим фехтовальщиком, только ранен), но и не подумал дать деру. Может, потому, что в свое время Гото брал уроки обращения со шпагой у самого Ля Боассьера. Правда, тогда у Гото была другая фамилия и он вращался совсем в других кругах парижского общества, нежели сейчас.

Первый же его выпад показал Гото, что противник неловок в обращении со шпагой; скорее всего, решил грабитель, это новичок, который знал один-два вольта, батман, купе[109] и еще несколько несложных приемов. Гото приободрился и обрушился на Потупу с намерением закончить бой как можно быстрее.

О том же думал и старый запорожец. Он сразу понял, что перед ним настоящий мастер клинка. Поэтому решил усыпить его бдительность с помощью той же уловки, которая получилась у него совершенно случайно, когда он довольно неуклюже парировал колющий удар Гото. Француз нападал, а Потупа отмахивался от него как от назойливой мухи, стараясь не показать все свое умение. Полная луна наконец выскользнула из-за туч и осветила задний двор «Золотой шпоры» словно фонарем. Поэтому все движения Гото старый запорожец мог не только видеть, но и предвидеть.

Краем глаза Потупа увидел, что в дверном проеме показался Андрей со шпагой в руках; позади него стояли и остальные. Старый запорожец быстро изобразил свободной рукой жест, который был понятен Андрею, – освободи от веревки Якова и не лезь в драку, я сам – и сын Полуботка тут же переменил свое решение броситься на выручку Потупе. Он понял, что в этой схватке будет ему помехой.

Наконец и до Гото дошло, что противник играет с ним как кот с неразумной мышью. Все его удары и уколы встречали жесткую защиту; она была неуклюжей и даже на первый взгляд вообще никакой, но, тем не менее, ни один выпад Гото не достиг цели. Тогда грабитель пошел ва-банк; он включил максимальную скорость, и его шпага запорхала вокруг старого запорожца словно бабочка.

Наверное, Потупа только и ждал этого момента; наконец противник занервничал. Казак словно проснулся. И ответил Гото таким вихрем ударов и уколов, что грабитель сначала попятился, а затем, совершенно не соображая, что делает, сделал попытку выйти из боя и сбежать. Все-таки жизнь среди отбросов общества на парижском «дне» вконец вытравили из него главную особенность истинных мастеров шпаги – драться нужно до конца, каким бы он ни был. Победа в схватке с равным, это всегда дело случая.

На этот раз запорожец сделал чисто сабельный удар; коварным, неуловимым для глаз движением кисти руки он располосовал грудь Гото, который все же успел уйти с дистанции, поэтому был только серьезно ранен. Грабитель упал и крикнул:

– На помощь! Сюда!

Это были его последние слова. Потупа хладнокровно приколол Гото к земле как бабочку. Но крик услышал Коростылев. Он сразу все понял.

– Дьявол! – выругался майор. – Они уходят! Беклемишев, бери четверых урок и за мной! Белосельский, ты командуешь здесь! Понял?

– Так точно!

– Смотри, проворонишь – лично повешу тебя на первом же дереве!

Когда Коростылев со своей «гвардией» оказался на заднем дворе, то несколько опешил: вместо трех человек перед ним стояли шестеро! И все вооруженные! Откуда они взялись?!

Филиппа Орлика майор узнал сразу: он неудачно охотился на него в Бреславле[110]. Правда, тогда Коростылев был мелкой сошкой; настолько мелкой, что командующий операцией по поимке гетмана все тот же Иван Иванович Ягужинский даже не удосужился с ним познакомиться. Поэтому от Коростылева мало что зависело. Он лишь следил. (Впрочем, Коростылев был послан в Бреславль не только с целью помочь Ягужинскому, но и понаблюдать за действиями Ивана Ивановича; так приказал Румянцев, непосредственный начальник майора.)

Тогда Орлик прятался в богатом доме, больше похожем на небольшую крепость. Хозяин дома не сдался ни на подкуп, ни на увещевания Ягужинского и не открыл агентам Тайной канцелярии ворота. А рано утром Орлик и его семья в сопровождении сильной охраны покинула гостеприимный дом, и Ягужинский лишь злобно скрипел зубами, глядя Орлику вслед. Коростылев увидел лицо Орлика в окне кареты: оно было бледным до синевы.

Таким же бледным, как и в эту лунную ночь. Завидев Орлика, майор крикнул «Мой!» и скрестил с ним шпаги. Беглого гетмана требовалось взять живым, и Коростылев решил заняться им лично. Нужно сказать, что майор был весьма неплохим фехтовальщиком. Его натаскивал сам Румянцев, который с любым холодным оружием был на «ты». Однако Орлик оказался упорным соперником. Он не атаковал, а больше защищался, но делал это умело – сказывалась казацкая выучка.

Остальные участники ночного сражения разбились по парам. Андрею достался Беклемишев, Якову – здоровенный битюг, в руках которого шпага казалась соломинкой, де Клюар, превосходный дуэлянт, дрался с шустрым мазуриком, тоже понимающим толк в фехтовании, а Потупе достались двое французов, потому что старый слуга гетмана Кароль держал шпагу, как баба помело, и испуганно отмахивался от противника, будто тот был шершнем.

Яков уже нанес здоровяку несколько ран, а тот все еще не сдавался. Он был неповоротлив, поэтому юный сын Полуботка бегал вокруг него как лайка, которая держит медведя: вырвала зубами клок шерсти – отпрыгнула на безопасное расстояние, укусила еще раз – опять назад…

Де Клюар фехтовал так, будто позировал перед дамами. Его техника изобиловала очень сложными, но эффектными приемами, которые фехтовальщики применяли только в залах или на дуэлях «до первой крови». В бою это было опасным излишеством. Скорее всего, секретарь Орлика никогда не дрался по-настоящему.

В сложных ударах малейшая неточность более опасна для того, кто наносит удар, чем для противника. Тот, кто использует такие приемы, часто вынужден пренебречь защитой, что может привести к фатальным последствиям. В настоящем сражении прямой удар и прямой отвод единственно верные приемы; прочие считаются слишком опасными.

Об этом и хотел сказать Яков де Клюару, – они дрались рядом, – но не успел. Очередной изящный и чрезвычайно сложный финт, под ногу де Клюара попадает камешек – и вот он уже теряет равновесие и не может защититься от прямого выпада мазурика. Яков лишь крякнул с досады; мгновенно сменив позицию, он нанес противнику де Клюара, который на миг расслабился от радости победы, сильный и точный укол в бок.

При этом сын Полуботка едва сам не поплатился, но вовремя успел среагировать на рубящий удар своего противника-громилы. Для этого ему пришлось упасть, перекатиться на бок и атаковать битюга с нижней позиции, чего тот никак не ожидал; все-таки он был чересчур медлителен. Шпага вошла в живот француза как в масло; он с удивлением ощупал место укола, посмотрел на окровавленную руку и упал, да с таким грохотом, словно где-то рядом рухнула сторожевая башня.

Потупа тоже не стал затягивать финал. Коротким и страшным по силе ударом он пригвоздил противника к стене гостиницы, куда тот отступил под его натиском, а затем занялся бандитом, который продолжал атаковать старика Кароля. Правда, атаки эти были опасливые; мазурик все посматривал в сторону запорожца, ожидая, что тот может в любой момент охладить его пыл добрым ударом шпаги, от которого он защищался с трудом. Француз сразу понял, что этот чужестранец – большой мастер. Поэтому бандита больше устраивал затянувшийся «танец» с Каролем, который мало что смыслил в фехтовании.

Наверное, мазурик хотел таким образом дотянуть до конца схватки. Если ее выиграют свои – он герой; живой герой. Ну а ежели победа будет на другой стороне, то тогда ноги в руки – и подальше от «Золотой шпоры», благо его противник был немолод и угнаться за ним не мог.

Но его мечты разрушил Потупа. Убив своего противника, он немедленно принялся за хитроумного французика, который отбывал номер со старым Каролем. Однако, отразив первый удар Потупы, мазурик вдруг бросился бежать. Он не горел желанием последовать за своим приятелем, который корчился в конвульсиях возле стены гостиницы.

Старый запорожец огляделся. Андрей дрался со своим противником – Беклемишевым, на равных. Яков, совершенно обессилевший от огромного напряжения, отдыхал, опираясь на шпагу. Де Клюар, судя по всему, был ранен легко, и теперь пытался остановить кровь, которая лилась из раны в предплечье. Что касается Орлика, то он начал отступать под бешеным натиском Коростылева, хотя и защищался довольно успешно.

Потупа сразу понял, что на ногах остались только русские, судя по некоторым скабрезным словечкам, которые срывались с их губ. Он поманил за собой Якова, и они подошли к сражающимся.

– Стоп! – грозно сверкая глазами, сказал Потупа. – Может, хватит? Негоже нам своих убивать.

Все остановились, как показалось старому запорожцу, с облегчением. Он продолжил:

– Вы оставляете нас в покое, а мы вас – в живых. Хороший обмен, поверьте.

Коростылев посмотрел на свое «воинство» в лице тяжело дышащего Беклемишева и понял, что люди Орлика спокойно отправят на тот свет и его, и подпоручика, и остальных бандитов во главе с князем Белосельским. Отсалютовав Андрею шпагой, он ответил:

– Предложение принимается. Дуэль получилась потрясающей. А что, неплохо размялись! – И он, собрав волю в кулак, непринужденно рассмеялся.

Коростылев в душе ликовал: в защитниках Орлика он опознал сыновей Полуботка! Это ценнейшая информация, которая была не менее важной, чем поимка Орлика. Значит, Полуботок ведет двойную игру… Очень интересно.

Нет, о сыновьях Полуботка он не станет докладывать Ягужинскому. Только самому царю Петру Алексеевичу! Орден и следующий чин ему обеспечены.

Орлик и остальные ушли, поддерживая под руки стонущего де Клюара. Беклемишев с недоумением спросил:

– Что, мы так и отпустим их?!

– Хочешь остановить? Давай. А я посмотрю на тебя издали. Или тебе жизнь надоела? Они нас зарежут как баранов. Скажи спасибо тому старику, у которого проснулось к нам сочувствие. Иначе мы уже были бы у Господнего престола.

Беклемишев сумрачно кивнул, соглашаясь, и они пошли искать Белосельского, который, не находя себе места от волнения, ждал в засаде неизвестно кого и чего, прислушиваясь к звону клинков.

Звуки боя разносились далеко по округе, но никто из горожан даже в окно не выглянул. И не потому, что была глухая ночь, а по той причине, что подобные схватки происходили в Париже с завидной регулярностью. А ввязываться в выяснение отношений между дуэлянтами ни у кого не было ни малейшего желания.


Глава 13 Поединок | Золото гетмана | Глава 15 Гостиница с привидениями