home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 16

Поход

В Сечи царили переполох и смута. На площади перед церковью казаки били в бубны, а довбыш[112] в литавры; туда же стекался и народ со всех куреней – созывалась внеочередная казацкая рада. Сечевики были злы, как потревоженные осы, и старшины[113] во главе с кошевым атаманом Костем Гордиенко, сидя в паланке, в большой тревоге прислушивались к нарастающему гулу и крикам.

– Опять Пластуновский курень Гусака бунтует, – оскалился войсковой писарь, втягивая голову в плечи. – Ребелия… – тихо буркнул себе под нос.

Он был урожденным шляхтичем и в Кош попал благодаря каким-то тайным и нелицеприятным обстоятельствам своей жизни. Писарь был неизменным попутчиком и войсковым товарищем Гордиенко с давних пор. Они вместе пошли за Мазепой, потом воевали под рукой Орлика против царя Петра и наконец возглавили Олешковскую Сечь.

– Я так и знал, что калга-султан втянет нас в какую-нибудь темную историю, – молвил шафарь[114]; он был самым старым из всех собравшихся и, пожалуй, самым мудрым. – Басурман проклятый…

– Надо было послушать Гусака! – брякнул войсковой есаул, не отличающийся особым умом; он стал старшиной только благодаря своим боевым заслугам. И тут же потупился, потому что Кость Гордиенко бросил на него свирепый взгляд, не предвещающий ничего хорошего.

В декабре месяце калга-султан прибыл в Сечь и велел кошевому атаману Гордиенко собрать отряд в количестве 2000 сабель и двинуться вместе с ним на Буджак усмирять мурз, которые якобы злоумышляют против нового крымского хана Менгли-Гирея. Куренной Гусак, похоже, почуяв неладное, вместе с бывшим кошевым атаманом Иваном Малашенко устроил бучу. Он потребовал, чтобы калга-салтан представил от хана ярлык на этот поход.

Но Кость Гордиенко, который терпеть не мог атамана Пластуновского куреня, а тем более, Малашенко, считал его гораздо хитрее прямолинейного Гусака, не внял разумным доводам, и сечевики пошли воевать против Белгородской орды. Однако спустя какое-то время оказалось, что это калга-султан восстал против Менгли-Гирея. Весной в Буджак прибыл сам хан с большим войском, и, захватив калгу-салтана, отправил его в Стамбул на смертную казнь. А полторы тысячи плененных запорожцев, отобрав у них оружие, велел продать в неволю на галеры.

– Что будем делать, Карп? – спросил Гордиенко у кряжистого седоусого запорожца, сидевшего с краю стола.

Карп Сидоренко, единственный из присутствующих, не занимал никакой должности. Но, как бывший кошевой атаман, пользовался большим влиянием на казаков благодаря своему открытому, незлобивому характеру и потрясающей отваге. Карп был одним из тех, кто утверждал, что лучше ходить под татарами, нежели копать каналы в Петербурге. Он считался наравне с Гордиенко основателем Олешковской Сечи и был единомышленником кошевого.

– Выйдем к народу, – сурово ответил Сидоренко. – Ты же знаешь наши законы. Иначе нас вынесут… вперед ногами.

Побледневший Кость Гордиенко набрал в грудь побольше воздуха, будто перед нырком в воду, и сказал:

– Тогда есаул бери клейноды – и на майдан…

Площадь кипела. Казаков было меньше, чем обычно – сказывалось отсутствие тех, кто ушел с калгой-салтаном, но за то время, пока они воевали, в Кош приняли больше двух сотен беглых из Правобережной Украины. Там происходили трагические события, жертвой которых стали казацкие вольности. Поляки, захватив Правобережье, запрещали даже упоминания о казачестве и превращали людей в крепостных. Как воронье налетели на Украину потомки польских господ и магнатов, которые во время восстания Богдана Хмельницкого и борьбы с Дорошенко или погибли от казацких сабель, или сбежали.

Вслед за крупными хищниками – господами, на Правобережье проникла и мелочь – деловые люди разных национальностей, которые были не менее корыстолюбивы, хитры и жестоки, чем их польские покровители. Снова появились аренды шинков, речек, озер и перевозов, а чтобы держать крестьян в покорности, шляхта, как и сто лет назад, стала заводить надворные роты казаков.

При появлении есаула, который начал выносить на майдан клейноды (войсковое знамя и бунчуки), толпа немного притихла; старинные боевые регалии вызывали у казаков священный трепет – не меньший, чем при виде церковных икон. Установив на специальной подставке сечевую хоругвь, есаул встал рядом, словно врос в землю, положив руку на эфес сабли. Хоругвь была малинового цвета. На ее лицевой стороне был изображен архангел Михаил, а на оборотной – белый крест, окруженный небесными светилами.

Наконец появились и старшины во главе с кошевым атаманом Костем Гордиенко; в знак уважения к товариществу они сняли шапки. Несмотря на бедственное положение Коша, изгнанного из собственных земель, атаман старался выдерживать все старинные ритуалы запорожского казачества. В руках у кошевого была булава – знак его власти, судья нес большую войсковую печать, писарь вышел с серебряной чернильницей, а шафарь – со шкатулкой для сбора податей.

Заняв свое место под бунчуком и осенив себя крестным знамением, Гордиенко вместе со старшиной поклонился на все четыре стороны и сказал:

– Панове молодцы! Славное войско запорожское и Кош днепровский и Кош морской! Какая причина побудила вас, паны-товарищи, собрать раду?

– А то ты не знаешь! – закричали самые горячие.

– Такая беда, наших товарищей в каторгу сдали, а он дурня строит!

– Это твоя вина, что мы под басурман легли!

– Кошевого – геть!

– Уж вы войскового хлеба наелись, сучьи дети, пора и честь знать!

– Долой!..

Толпа распалилась не на шутку. Привычный к таким бурным порывам казачьей вольницы, Гордиенко терпеливо ждал, опустив голову с покаянным видом. Теперь была лишь одна надежда – на Карпа Сидоренко, который мог одним словом утихомирить буянов. Но старый кошевой чего-то выжидал. Он стоял в стороне от старшин и хмурил седые кустистые брови. Сидоренко чувствовал, что весь этот сыр-бор зашумел неспроста. Праведный гнев сечевиков явно направляла чья-то твердая рука.

Ответ пришел очень скоро. Вперед выступил Иван Малашенко и, возвысив голос, сказал:

– Тихо, панове! Дайте слово молвить!

– А говори, говори… – раздалось с разных сторон.

– Пусть скажет…

Казаки притихли и Малашенко начал свою речь:

– А скажите, паны-товарищи, не предупреждал ли я с куренным Гусаком, что калге-салтану нельзя верить?

– Предупреждали! А как же, предупреждали! – раздалось дружное.

– И кто нам рты затыкал, кто сулил всем вам золотые горы в том походе?

– Кошевой! Атаман!

– А теперь он сидит в своей канцелярии и носа не кажет. Молчит. Кто же наших товарищей из неволи будет выручать, если кошевому до этой беды дела нету?

– Заелся, собака! Паном стал! Геть!

– Гнать его в три шеи!

– Клади булаву, антихрист!

– Булаву-у-у!..

Толпа снова заволновалась, пришла в движение; шум нарастал, словно на море начался шторм и где-то рядом ударил прибой. Гордиенко с надеждой бросил быстрый взгляд исподлобья на Карпа Сидоренко, но тот лишь сурово сдвинул брови и отрицательно покрутил головой – ничего нельзя сделать: поздно.

«Опередили! – злобно подумал Гордиенко, наблюдая за тем, как казаки Пластуновского куреня горохом рассыпались по всей толпе, образовавшей круг. – Народ пошли настраивать… Это все Мусий Гамалея! Чтоб его черти молотили как горох! Только появился в Сечи, а уже покоя никому нет…»

Крики усилились. Ненависть к атаману, подогретая пластунами, уже выплескивалась через край. Гордиенко хотел было обратиться к казакам с речью, чтобы оправдаться, но встретив предостерегающий взгляд Карпа Сидоренко, стушевался. Он знал, что разбушевавшаяся толпа может и прибить его насмерть, несмотря на все воинские заслуги. Поэтому кошевой низко поклонился сечевикам, бросил на землю свою шапку, положил на нее булаву и поторопился скрыться среди своих немногочисленных сторонников.

– А как нам быть, панове? – отважился спросить шафарь. – Прикажете тоже положить знаки достоинства?

– Вы тут ни при чем! – прогудела толпа. – Оставайтесь!

– Кроме писаря! – закричали казаки Пластуновского куреня. – Они с Гордиенко рука руку моют! Сдай свой каламарь, подпевала!

Бывший шляхтич скрипнул зубами, глянул волком на победно ухмыляющегося Малашенко, с которым давно был не в ладах, и мигом исчез – будто его прибрал сам нечистый.

Теперь бразды правления взял на себя войсковой судья, второе лицо после кошевого.

Важно пригладив длинные усы, он выступил вперед и спросил:

– Шановное товарыство, кого будет ставить кошевым?

– Малашенко! Малашенко! – раздалось несколько недружных голосов.

– Карпа давай, Сидоренко! – прокричал из толпы одинокий голос.

Малашенко поднял руку, требуя внимания, и сказал:

– А я считаю, что лучше Ивана Гусака кошевого нам не сыскать. Что воин знатный, что хозяин хороший. Гусака!

– Гусака, Гусака! – эхом ответили ему сечевики; особенно старались казаки Пластуновского куреня.

Вскоре имя куренного атамана многократно и многоголосно повторял почти весь майдан.

– Где он? Давайте его сюда!

Ивана Гусака вытолкнули из толпы – для виду он немного посопротивлялся.

– Иди, иди, народ требует! – кричали казаки. – Принимай честь, коли тебе ее дают!

– Ну что, панове, – снова возвысил свой голос судья, – согласны ли вы, чтобы куренной Гусак был у нас кошевым?

– Согласны, согласны! С богом, в час добрый! Слава! Слава!

Шум и гам выплеснулись за валы Сечи и покатились по предместью. Встревоженные шинкари-евреи, которые не знали причины переполоха, творившегося в Коше, побледнели и засуетились – а ну как опять казаки начнут искать крайних в своих бедах и невзгодах? Лейзер торопливо ссыпал серебро и несколько золотых в небольшой горшочек и начал закапывать свое сокровище под пол своей крохотной конуры. Он копал и ругал себя последними словами, что не послушал старого пройдоху Шмуля, который предлагал ему вложить деньги в одно верное дело в Кракове.

Дождавшись пика народного одобрения, судья взял в руки булаву и поднес ее новоизбранному кошевому. Согласно старинному обычаю, Гусак два раза ответил отказом и принял знак власти лишь на третий раз. Дружный крик, словно вздох богатырской груди, пронесся над Кошем – свершилось! Из предместья взлетела стая воронья, заржали испуганные лошади у коновязей, а Лейзер схватился за сердце – ему показалось, что ворота Сечи открылись и оттуда бежит разъяренная толпа казаков, чтобы бить и крушить все, что попадется ей на пути, как уже бывало.

Но страхи его оказались напрасными. Взяв булаву, Иван Гусак покорно склонил голову перед четырьмя старыми запорожцами-ветеранами, которые доживали свой век в Коше. Изрубленные саблями, увечные, все в темных шрамах, они, тем не менее, держались бодро и долг свой выполнили как подобает: набрав в руки земли, старики положили ее на голову новому кошевому атаману – чтобы не чурался сиромы, не зазнавался и помнил, что все уходит в сырую землю, а слава и доброе имя остается на долгие времена.

Земля не задержалась на голове Гусака, осыпалась с тихим шорохом песчинками вниз, запорошив одежду. Глядя на это, многие казаки (особенно те, кто постарше) тяжко завздыхали, вспомнив родные края – Базавлуцкий луг, где чернозем жирный, как масло; воткни в землю вербовую палку и через год она превратится в дерево; а трава такая высокая, что видна только голова коня, а волов и вовсе скрывает, лишь рога торчат.

– Тихо! Кошевой будет речь держать! – провозгласил судья, после того как переизбрали и писаря.

Место шляхтича занял Левко Турковский, недоучившийся студент Киево-Могилянского коллегиума, сбежавший на Сечь в поисках романтики. Выходец из старшинского сословия, он, тем не менее, полюбился казакам своим легким, веселым нравом и бесшабашной удалью. Последнее время Левко томился от бездействия и не вылезал из шинка, поэтому должность войскового писаря, у которого всегда полно разных канцелярских работ, его вполне устраивала.

Иван Гусак поднял вверх булаву, и гудевший, словно пчелиный улей, майдан мгновенно стих. Все знали – буйство закончилось, начались серьезные события. И теперь нарушителям порядка грозили плети или штраф.

– Позвольте, панове, поблагодарить вас за оказанное мне доверие, – начал новый кошевой. – Мне не хватит и всей моей жизни, чтобы его оправдать. Но я постараюсь…

«Старайся, старайся, – раздалось в ответ. – А то сам знаешь, что будет, если не в ту дуду начнешь дуть…»

– А теперь вот что скажу я вам, паны-товарищи. Беда пришла на Сечь. Она давно нас преследует – видно, такая наша судьба, да раньше никогда так плохо не было. Басурмане творят сплошные несправедливости. Перед походом калги-султана на Буджак азовские татары пленили около двух десятков наших братьев, которые ходили на реку Кальмиус по зверя. Хоть мы и просили хана освободить ни в чем не повинных казаков, он отказал нам в этом. Хан отобрал у нас крепость Кодак, всех ее жителей разогнал, саму крепость разрушил, а город отдал в полное владение полякам. До чего дошло – мы не можем даже молиться, как подобает православному люду, не имеем права строить храм, какой нам нравится! Хан запретил нам сооружать в Сечи постоянную церковь, а теперь уже начал покушаться и на нашу веру, пытается заставить принять мусульманский обряд.

По лицу Гордиенко, который стоял в толпе, спрятавшись за спины казаков, пробежала тень: он понял, куда клонит Гусак, и обеспокоился. Но что-либо предпринять был бессилен.

– Мы такого хотели, когда бежали сюда от русского царя? – вопрошал Иван Гусак. – У нас даже пушки басурмане забрали, а чем воевать? Прежний хан Каплан-Гирей подарил нам Кизикерменский перевоз через Днепр со всеми его прибылями, а новый недавно отменил и фирман на перевоз, и право добывать в лиманах соль, и возможность беспошлинно ею торговать. А теперь пришла другая, совсем уж черная весть – наших братьев на турецкие галеры хотят отправить. Ханы дерутся, а у казаков чубы трещат. Вот я и спрашиваю вас, запорожцы, будем мы и дальше терпеть такие надругательства?!

– Не будем! Хватит! Натерпелись! – забушевала толпа.

Кошевой властно поднял булаву; шум затих.

– Так что вы посоветуете, панове? – спросил он с неподражаемым коварством, заранее зная ответ. – Как нам дальше быть?

– В поход! Собираемся в поход! Нужно освободить наших товарищей! Смерть басурманам! Веди нас, батьку!

– Ну, как скажете, дети мои… – благодушно согласился новый кошевой, приглаживая свои пышные усы. – Ваше слово для меня – закон. Осталось выбрать наказного атамана – и с богом.

Наказным выбрали, как и следовало ожидать, Ивана Малашенко. Тут уже Кость Гордиенко не выдержал. Решительно выступив вперед, он сказал со свойственной ему безрассудной смелостью, благодаря которой и стал кошевым:

– Куда вы, дурни, засобирались?! Хан передавит вас, как блох! У него под рукой десять тысяч воинов! А если кинет клич, то и все пятьдесят наберет!

– А это уже не твое дело! – закричали казаки. – Лезь на печку, кости грей! Откомандовался!

– Тихо! – громыхнул своим пономарским басом Карп Сидоренко; наконец и он решил взять слово. – Что-то вы, паны-товарищи, расшумелись как лягушки на болоте?! Вам дело говорят. Не зная броду, не суйся в воду. Или хотите как можно быстрее присоединиться к тем, кто пошел с калга-султаном? Знайте же: если мы поднимемся супротив хана, Сечь сровняют с землей. Куда потом бежать будем?

Откуда появился Мусий Гамалея, никто не заметил. Он вырос возле кошевого словно из-под земли. Завидев всеми уважаемого старого характерника, казаки, которые после речи Сидоренко несколько притихли, и вовсе утратили дар речи; над майданом повисла густая, настороженная тишина, в которой каждое слово Мусия казалось расплавленным свинцом, льющимся в форму для изготовления пуль.

– И ты, Карп, и ты, Кость, и я, старый дурак, – все мы виноваты перед товариществом… – Глаза Гамалеи были страшными; черные, бездонные, они, казалось, пробивали казацкие груди как арбалетные болты. – Мы завели запорожцев в пропасть, повинуясь капризу человека, для которого родина – пустой звук, для которого власть и обогащение – смысл жизни. Мы пошли за Мазепой, надеясь на какие-то свободы. От кого?! Где в этом мире свобода?! Она была только у нас, в Сечи. А мы ее променяли на пустые обещания. Сами своими руками убили! Кого теперь винить? Вспомни, Кость, гетмана Орлика. Человека не нашей крови и не нашей веры. Он погубил цвет казачества. И ради чего?! Чтобы потом татары, которых Орлик привел на Украину, сожгли ее, опустошили, угнали десятки тысяч людей в ясыр. Где он теперь? Из-за границы грамотки в Сечь пишет… А казаки лежат в сырой земле!

Кость Гордиенко, на которого все обратили гневные взоры, судорожно сглотнул слюну и потупился. Он понял, что проиграл и этот последний бой. Против Гамалеи не выстоит и Карп Сидоренко, обладающий незавидным красноречием.

– Нам ли теперь чего-нибудь бояться? – тем временем продолжал Мусий. – Честь дороже жизни. Если мы не освободим своих товарищей из татарской неволи, то будем не казаки, а бабы, и всяк будет плевать нам вслед. А тебе, Карп, я тоже скажу. Не сладко и под ханом, и под русским царем. Трудно выбрать, какое из этих двух зол лучше. Если хан уничтожит Сечь, уйдем отсюда, построим новую, свободную. Земли хватает. Есть такие места, куда не дотягиваются загребущие руки панов, есть! Но всю жизнь подгибать плечи для казака недостойно.

Майдан умолк. Тишина после речей Мусия казалась надгробной плитой, давящей на плечи сечевиков тяжким грузом. Сечевики стояли потупившись, все во власти мыслей, столь несвойственных казацкой вольнице.

Иван Гусак с отеческой любовью оглядел собравшихся, большей частью молодежь, широко улыбнулся, отчего даже помолодел, и сказал, чтобы разрядить обстановку:

– Подготовку к походу начнем с утра. Так что до завтра – гуляй казак! Все в шинок, угощенье за мой счет!

Рада словно взорвалась. Напряжение мгновенно спало, и орава сечевиков хлынула к воротам. Обычай отмечать избрание кошевого не могли отменить даже плохие времена.

Евреи-шинкари, увидев бурлящую толпу, катившуюся по предместью словно водяной поток, уже начали прощаться с жизнью, лишь один Лейзер каким-то десятым чувством почуял, что это идет не гроза с градом, а золотой дождь, и стоит побыстрее подставить под него ковшик. Он выкатил прямо на дорогу бочку горилки и начал наливать всем желающим, мудро рассудив, что даже если никто и не заплатит, то это невелика потеря – облегчение, которое наступило после разных нехороших предчувствий, стоило гораздо дороже.

Казаки гуляли до полуночи. Везде горели костры, и небо над Сечью посветлело так, будто в ней был большой пожар. Сторожевые посты в степи недоумевали – что там такое творится? Уж не басурмане ли тайком подобрались к Кошу и теперь избивают казаков?

Сколько было выпито горилки, меда и пива, никто не считал. Когда кончились деньги, которые дал на гулянье новый кошевой, начали пить в долг; а когда хмель ударил в буйные головы со всей силой, шинкарей прогнали прочь, и уже никто не мерил и не считал ни выпитое, ни съеденное. Лишь к утру Сечь забылась хмельным сном. Казаки засыпали там, где их сморила усталость – и под шинком, и возле коновязей, и возле валов, и даже посреди дороги, а большинство на берегу Конки, хотя ночи еще были прохладными, а от реки тянуло сыростью.

Только сторожа в Сечи не дремали. Новый кошевой атаман был строг, все это знали. Затворив ворота и заложив их на брус, сечевики с завистью прислушивались к звукам музыки, к песням и смеху, доносившимся с предместья.

Утром, едва рассвело, кошевой собрал совет. На него были приглашены не только старшины, но и казаки-ветераны.

– А что скажете, панове, как нам быть? – спросил Иван Гусак, обводя тяжелым взглядом сечевиков.

Совещание устроили в помещении Пластуновского куреня, потому что паланка не могла вместить такое количество людей.

– То и скажем, что затея наша никчемная, – ответил Василий Осипов; он был полковником и добрым воином. – Пока соберем казаков, пока собьем их в сотни, наших товарищей отправят в Стамбул (если еще не отправили). А с теми силами, что у нас сейчас в наличии, нечего и бучу затевать.

– И то правда… Кх-кх! – осторожно прокашлялся старый казак Лаврин Шрам. – Не догоним басурман. А догоним, то зря казаков погубим. Сила у хана большая…

– Прав был Кость – Менгли-Гирей не простит нам такой дерзости, – угрюмо сказал есаул Василий Ерофеев по прозвищу Гуш; он был боевым побратимом Гордиенко. – Пойдем в поход на татар, сразу же нужно искать новое место для Сечи. И потом, что толку будет, если к тем полутора тысячам наших товарищей, что в плену, положим в землю еще несколько сотен казаков?

– Может, ты хочешь умереть как баба – на лавке под образами? – насмешливо поинтересовался Малашенко. – Так скажи нам, и мы обойдемся без тебя.

Гуш гневно вскинулся, но тут же и сник – военный совет не был местом, где выясняют отношения. Но по большому счету наказной атаман оскорбил Ерофеева. Смерть в своей постели для запорожца считалась едва не позором; поэтому казаки, особенно старые, не боялись умереть в бою, а некоторые даже искали в сражениях славную кончину.

– Вот что я скажу вам, – взял слово Мусий Гамалея. – На суше мы действительно бессильны против чамбулов Менгли-Гирея. Положить казаков зазря – невелика честь. Для этого много ума не надо. А вот на море, даже с теми малыми силами, что имеем, потрепать басурман и отбить пленников сможем. И потом, если у нас выгорит дело, море скроет все наши следы.

– Дельное предложение… Дельное… – загудели куренные атаманы.

– А что, если мы опоздали и казаков уже нет в Крыму? – снова взял слово Осипов.

– Пусть о том голова у тебя не болит, – отрезал Гусак. – Мои пластуны донесли, что казаки пока еще в Буджакской орде. Там же и хан Менгли-Гирей – проводит свое следствие. Пластуны поймали на аркан татарского мурзу и тот им «исповедался» – рассказал все как на духу.

Собравшиеся моментом расслабились и весело загомонили.

– Ну что, паны-товарищи, значит, решили? – спросил кошевой.

– Решили! – дружно ответили все, даже приободрившийся Василий Гуш.

– Ну тогда благословляю вас на ратный подвиг! А теперь послушаем, что скажет наказной атаман.

Малашенко поднялся, пригладил усы и молвил:

– Я так мыслю, что нужно собрать всех зимовых казаков,[115] которые живут неподалеку от Сечи. На это понадобится самое большее неделя. А за это время мы подготовим наши морские «чайки» и боезапас.

– Без пушек будет совсем худо… – понуро пробурчал Лаврин Шрам. – Самопалами много не навоюешь.

Мусий Гамалея загадочно улыбнулся.

– Лаврин, ты, похоже, совсем забыл про поход под началом кошевого Мороза, – сказал он, обращаясь к Шраму. – Тогда вы ушли степью, а мы – на Низ.

– Помню я, помню…

– Так вот, пушки, отбитые у турецкого сераскера[116], мы сняли с галеры и потом спрятали, зарыв в песок на сухом берегу Днепра.

– Ох ты, мать честная! – всплеснул руками старый казак. – Совсем я из ума выжил! Мне ведь говорили… Но вот только где то место, да и лежат ли там пушки, – засомневался Лаврин. – Времени ого сколько прошло…

– Там они, в целости и сохранности. Что с медью станется? Ждут своего часа. Я послал двух казаков – Ивана Солонину и Якова Шаулу, – чтобы они откопали пушки и ждали, пока мы не погрузим их на «чайки».

– Ну а коли так, то с богом! – торжественно провозгласил кошевой, и все разошлись по своим делам.

Василий Железняк, который не сподобился поучаствовать ни в одном серьезном походе, а тем более морском, жадно впитывал все казацкие премудрости, творившиеся на его глазах.

Его послали помогать мастерам, которые оснащали для дальнего похода быстрые казацкие «чайки». Заготовленные впрок липовые долбленые колоды были спрятаны в днепровских плавнях, подальше от татарских глаз. Хан не только отобрал у сечевиков пушки, но и запретил им выходить в море. Колод насчитывалось мало, но рубить новые не было времени. Хорошо хоть доски для бортов не пришлось строгать; они были заготовлены заранее и хорошо просушены.

Гамалея, руководивший этими импровизированными корабелами, лишь скрипнул зубами и мысленно послал проклятье бывшему кошевому Косте Гордиенко, который плохо заботился о состоянии казацкого флота. «Чаек» должно быть гораздо больше – чтобы вся Олешковская Сечь, существующая на татарской земле на птичьих правах, при надобности могла быстро сняться с места и уйти по воде от любой напасти.

Работа закипела. Она шла практически круглосуточно, с небольшими перерывами на сон и еду. На долбленки ставились ребра (казаки называли их опруги), к которым деревянными гвоздями внахлест крепились доски бортовой обшивки. Поставив борта, стелили второе дно – стлань, устанавливали лавки для гребцов и перегородки. Весь набор и обшивку обильно смолили, и вскоре Василий стал совсем чумазым от черного дыма, который валил из котлов с варом – специальным составом для осмолки.

Затем вдоль бортов при помощи липового лыка закрепили толстые, как бочка, связки камыша. Даже если «чайка» наполнится доверху водой, камыш не даст ей утонуть. А еще камышовые связки служили защитой от пуль, когда казаки шли на абордаж галеры.

Когда корпуса «чаек» были увязаны камышом, самые опытные мастера из старых запорожцев установили мачты с прямым парусом и два съемных рулевых «пера» – на нос и корму. И если к самой мачте претензий не было, то при виде парусины бывалые казаки лишь сокрушенно вздыхали и качали головами: она была очень ветхой.

Не долго думая, Гамалея взял с собой Василия, и они помчались в Сечь. Не заезжая в сам Кош, старый характерник зашел в шинок Лейзера и застал его за починкой своего лапсердака. Шинкарь старательно лепил еще одну латку – поверх остальных. Его одеяние напоминало лоскутное одеяло, так много на нем было заплат.

– Заведи себе бабу, – поморщившись, грубо сказал Мусий.

Лейзер лишь мечтательно вздохнул, а затем бросился накрывать на стол. Когда он показал из-под полы штоф с горилкой, Мусий отрицательно покрутил головой.

– Только поесть, – сказал он строго.

Лейзер понимающе кивнул; в предместье уже ни для кого не было секретом, что сечевики готовятся выйти в поход, а значит, главную статью доходов шинкарей – хмельные напитки, можно было не предлагать. Иначе и казак будет наказан, и шинкарю немало достанется. Хорошо, если его вообще не повесят на первом попавшемся суку. Но Лейзер так сильно уважал и боялся Гамалею, которого считал колдуном, что просто не мог не предложить ему выпивку. Наверное, это понял и сам Мусий, потому что сделал вид будто ничего и не было.

Быстро перекусив, Гамалея сказал:

– Вот что, Лейзер, у тебя есть возможность послужить доброму делу.

– Ах, моцный пан! Старый Лейзер всегда готов услужить доброму человеку.

– Вот и отлично. Мне срочно нужна хорошая парусина. Хорошая, не гнилье! Достанешь – в накладе не останешься. Срок – пять дней. Сколько метров? Много… – Мусий назвал количество. – Оплата будет двойная – за срочность.

У Лейзера загорелись глаза. Парусина! Казаки собрались в морской поход! Ах, какой может быть знатный гешефт! Сначала парусина, а затем, когда казаки вернутся с добычей, уж Лейзер постарается, чтобы они оставили в его шинке как можно больше денег с дувана. Но пять дней… Где найти столько парусины за такое короткое время?

– Это невозможно, – начал было ныть Лейзер. – Дайте мне десять дней…

– Пять! – отрезал Мусий, поднимаясь из-за стола. – И ни дня больше. Не уложишься в срок… что ж, тогда пеняй сам на себя.

С этими словами старый характерник и покинул шинок. Он был уверен, что Лейзер разобьется в доску, но парусину достанет.

Мусий не ошибся. Спустя полчаса два молодых еврея на добрых конях уже летели к Голому перевозу. Лейзер глядел им вслед, кусал нижнюю губу и от нетерпения притопывал, словно таким образом мог ускорить их возвращение…

На шестой день после начала подготовки к морскому походу все было готово. В том числе и новые паруса. Лейзер, получив за них добрый куш, сиял как те золотые, что звенели в его кошельке.

Оборудованные «чайки» уже ждали казаков все в тех же плавнях, где они строились. Малашенко наказал держать их там из опасения, что о подготовке к морскому походу узнают татарские лазутчики. Конечно, в последние годы их стало гораздо меньше – Сечь и так была на виду, но все же некоторые мурзы не отказывали себе в удовольствии натаскивать на фактически бесправных запорожцах своих молодых воинов, которые все больше и больше наглели.

Иногда из-за озорства они умыкали целые семьи зимовых казаков для продажи на невольничьем рынке, а когда сечевики догоняли молодых наглецов и с боем возвращали ясыр, тогда хан грозил запорожцам разными карами и требовал выплатить большой штраф.

В «чайки» уже было погружено и огненное зелье, и квадранты[117] для определения направления пути, и продукты – сухари, пшено, соломаха, сушеное мясо и рыба, а также высушенный и измельченный в порошок корень аира – весьма действенное лечебное средство от воспаления кишечника. Там же стояли бочонки с ключевой водой, в которые священник опустил серебряные крестики – чтобы вода хранилась подольше.

Воды было немного, и ее взяли лишь потому, что в поход шла в основном молодежь. Бывалые запорожцы в морском плавании утоляли жажду жидкой соломахой, которая была им и пищей и заменяла воду.

Не было в челнах лишь никаких спиртных напитков. В походе запрещалось пить горилку под страхом смертной казни. Только на поясе у сотников – атаманов челнов, и есаулов висели фляжки с крепкой оковитой для обработки ран и поддержания духа у тех, кто готовился предстать перед всевышним.

Торжественный молебен отслужили после обеда. Странное зрелище представляли казаки, собравшиеся перед церковью на майдане, где происходило действо. Они напоминали шайку оборванцев, потому что в поход запорожцы всегда надевали все самое ветхое и старое – чего не жалко. Но начищенное до блеска оружие, которым казаки были увешаны с головы до ног, и суровые сосредоточенные лица подсказывали постороннему наблюдателю, что это не какие-нибудь нищие, а суровые бесстрашные воины.

После молебна все выпили по «прощальному» ковшу медовухи, перекрестились на храм Божий и колонной вышли из ворот Сечи. Жители предместья провожали их молча; но у каждого в глазах стоял тоскливый вопрос – что-то теперь будет? Никто из них не знал ни цели похода сечевиков, ни как он будет совершаться (за исключением Лейзера; но шинкарь быстрее дал бы отрезать свой язык, чем сболтнуть лишнее). Но все были уверены, что предстоят серьезное разбирательство с ханом (который запретил запорожцам любые воинские походы не под его бунчуками), и кто знает, чем оно закончится…

Степь цвела. Весна стремительно ворвалась на ее бескрайние просторы и вдохнула живительные силы в забывшуюся в летаргическом зимнем сне пожухлую траву, которая оживала на глазах. Молодые стебли росли так быстро, что вечером можно было лечь спать на голом месте, а проснуться на зеленом ковре, в котором легко укрыться. И только камыши в устье Днепра по-прежнему стояли плотной стеной цвета светлой глины, помахивая густыми темными метелками, и ни единый новый росток не поднимался над мелководьем, потому что вода в реке еще не прогрелась как следует.

Сторожевой разъезд Буджакской орды в составе трех человек неторопливо ехал по степи. Берег Днепра был неподалеку – на расстоянии десяти полетов стрелы. Низкорослые мохнатые лошадки ордынцев временами тонули в прошлогоднем сухостое, и над безбрежным ковыльным морем виднелись лишь головы их хозяев.

Неожиданно одна из лошадок тихо заржала. Татары насторожились и напрягли зрение и слух. А старший из них – самый опытный – слез с седла и приник ухом к земле. Когда спустя какое-то время он снова забрался на лошадь, его узкие раскосые глаза и вовсе превратились в щелки, а на лоснящемся от жира лице появилась довольная улыбка. Он молча показал своим товарищам грязный палец, и ордынцы быстро разъехались, чтобы охватить как можно большее пространство.

По степи скакал казак. Похоже, ехал он издалека и сильно торопился, потому что его конь был весь в мыле. Удивительно, но казака это обстоятельство ничуть не волновало и он продолжал гнать своего скакуна, не жалея нагайки.

Татары выметнулись ему навстречу с трех сторон. В воздухе зазмеились арканы, но казак нырнул под брюхо жеребца, тем самым избежав пленения, а когда опять оказался в седле, в его руке матово блеснул пистоль. Раздался выстрел, и возвышавшаяся над сухостоем голова одного из ордынцев исчезла, будто ее сшибли камешком.

Ордынцы завыли как волки и, обнажив сабли, начали стремительно сближаться с казаком. Но он оказался на удивление шустрым. Бросив пистоль, казак мигом сдернул с плеча самопал и выпалил второму татарину едва не в лицо, так близко к нему были ордынцы. Татарина смело с седла будто сильным порывом ветра.

Но третий уже замахнулся саблей, и казалось, что казаку пришел конец. Он не успевал ни защититься, ни уклониться. И тут случилось то, чего никак не ожидал ордынец. Казак словно взлетел над седлом своего коня, и сабля татарина поразила пустоту. А в следующий момент каблук казацкого сапога проломил ордынцу висок, и освобожденная от груза татарская лошадка, до этого по-волчьи скалившая зубы и готовая перегрызть горло коню казака, тут же успокоилась и начала мирно пастись, благо на пригорке, где происходило действо, было много молодой сочной травы.

Казак не стал искать оброненный им пистоль, не говоря уже о том, чтобы увести с собой добычу – лошадей ордынцев, представлявших немалую ценность для воинских забав. Это были специально обученные боевые кони, повинующиеся командам, как собаки. Они были неутомимы в беге, неприхотливы в еде и в битвах сражались наравне с хозяевами – били копытами и кусались. А когда раненый хозяин оставался один на один со степью, ордынский конь мог противостоять волчьей стае, отгоняя кровожадных хищников от своего господина и повелителя.

Успокоив свистом, напоминающим соловьиную трель, жеребца, который дрожал от боевого возбуждения, казак дал ему шенкеля, и конь пошел галопом. Вскоре казак уже был на берегу Днепра, в лесных зарослях, напоминавших обитые зеленым бархатом ножны, в которые был вложен серый клинок одного из рукавов могучей реки. Там он сложил ладони у рта лодочкой и закричал пугачом: «Пу-гу! Пу-гу Пу-гу!»

– Казак с Лугу, – раздалось над его ухом. – Мы уже заждались тебя, Демко.

– Уф-ф… Напугал ты меня… – Казак (это был Демко Легуша) широко улыбнулся Василию Железняку, который легко и пружинисто, как большой кот, спрыгнул с дерева.

– Ну, какую весть принес? – озабоченно хмурясь, спросил Василий.

– Завтра с утра пораньше наших отправляют в Стамбул. Уже прибыли грузовые суда из Турции, привезли оливковое масло и вино в бочках. До вечера разгрузят.

– Нужно доложить атаману… Тишко! – крикнул он в сторону зарослей. – Ходь сюда.

Из чащи выскочил шустрый как белка подросток. Он был сыном одного из ремесленников сечевого предместья. Несколько таких подростков казаки взяли с собой, чтобы они присматривали за вьючными лошадьми, на которых привезли к «чайкам» недостающие припасы.

– Забери коня на выпас, – приказал Василий мальчику. – Мы уходим ненадолго. Спрячьте лошадей в балках, в Сечь не гоните. Ждите от нас гонца.

Мальчик уехал, а Василий и Демко Легуша спустились к берегу, где в камышах их ожидала небольшая лодка-дубок и несколько казаков-гребцов. Они уже притомились ждать Легушу, – он отсутствовал больше суток – поэтому даже в карты играли как-то вяло, без огонька. Обмотанные тряпками весла всколыхнули темную гладь заводи, и лодка исчезла в камышовых протоках как призрак – без единого плеска и шороха…

Боевая турецкая галера стояла на якоре неподалеку от берега. Она перегораживала русло Днепра не хуже чем один из днепровских порогов.

– Я думал, что турки перестали нас бояться, – сказал Мусий Гамалея, глядя на темный силуэт галеры. – Дай бог памяти, когда запорожцы ходили в последний морской поход…

– Чтоб им… было пусто! – выругался Иван Малашенко. – Не хотелось шуметь раньше времени, а придется. Как к галере подобраться? Кругом чистая вода. Пока мы выскочим из камышей, они успеют изготовиться и дать по нам залп из пушек.

– Что-нибудь сообразим, – уверенно сказал Мусий. – Для абордажа нам полторы сотни молодцов вполне хватит. То есть, экипажа двух «чаек». Не так ли?

– Так, – ответил наказной атаман. – Что ты задумал?

– Мы пойдем не по воде, а под водой. Половодье еще не прошло, и по Днепру всякого мусора и хлама плывет большое количество.

– А! – радостно воскликнул Малашенко. – Ну, так бы сразу и сказал. Когда начнем?

– Как хорошо стемнеет и появится молодык.[118]

Две «чайки» разгрузили быстро. Когда на темном небе, усеянном бриллиантовой россыпью ярких звезд, появился узкий золотой серп, челны перевернули, и абордажные команды, оставшись в одних шароварах, забрались под эти импровизированные водолазные «колокола». Течение подхватило перевернутые «чайки», и они медленно поплыли в сторону галеры.

Для маскировки казаки набросали на челны много веток и сухую траву, и со стороны «чайки» казались неприкаянными островками, великое множество которых вешние воды несут в открытое море, оторвав от берега или сотворив на длинном пути от верховьев Днепра до Низа.

Часовые на галере все же заметили странные островки, но не придали им большого значения, тем более что они должны были проплыть мимо. Но едва челны оказались в тени бортов, как тут же изменили курс и начали стремительно сближаться с галерой. Легкий толчок возвестил казакам, что они достигли цели. Всплыв на поверхность, казаки метнули абордажные крюки и за считанные секунды связали «чайки» и галеру в одно целое. А еще спустя минуту полуголые запорожцы, спросонок показавшиеся туркам оравой злых джиннов, ворвались на палубу галеры, и началась страшная, беспощадная резня.

Все было кончено очень быстро. Часть турецких матросов попыталась спастись бегством, вплавь, но на воде их уже ждали остальные «чайки». Чтобы не шуметь, пловцов добивали стрелами, а тех, кто поближе, саблями. Когда забрезжил рассвет, галера была освобождена от трупов, а на ее палубе царило буйное веселье – гребцы, в большинстве своем украинцы и русские, праздновали освобождение от турецкой каторги.

– Ну что, галеру на дно? – спросил Иван Малашенко у Мусия.

Несмотря на свой статус наказного атамана, он относился к старому характернику весьма предупредительно и внимательно прислушивался к его советам.

– Можно и на дно… – Мусий задумчиво покусывал ус. – Но это как-то не по-хозяйски…

– Тогда нужно спрятать в плавнях. Авось, когда и пригодится.

– Прятать не стоит. Это не иголка. Татары найдут. А насчет пригодится… Это да. И прямо сейчас.

– Не понял… Как это?

– Как думаешь, я за турецкого агу[119] сойду?

Малашенко критически осмотрел Мусия с головы до ног и ответил:

– Если переодеть тебя, да на голову чалму нацепить, чтобы спрятать чуб…

– Вот тебе и ответ. Гребцы у нас есть – все освобожденные невольники горят желанием отомстить туркам, одежды турецкой тоже хватает, язык басурман знаю не только я один, а еще добрый десяток старых запорожцев… Так что нам все карты в руки. Галера пойдет в открытую, а «чайки» мы спрячем.

– Как?

– Увидишь, – хитро улыбнулся Гамалея.

Если бы Василий наблюдал за галерой с некоторого отдаления, то никогда не узнал бы в пожилом турецком аге старого характерника. Гамалея стоял на капитанском мостике и уверенно отдавал приказания; правда, пока на родном языке, благо до небольшой турецкой эскадры еще было далеко. Огромная чалма, искусно наверченная вокруг головы Мусия, напоминала тыкву, и Василий, несмотря на серьезность положения, едва сдерживал смех.

Нужно сказать, что конвой был солидным – три галеры. Они сопровождали пять карамурсалов[120], загруженных невольниками под завязку. Обычно быстроходные суда еле ползли – над морем воцарился штиль, и паруса обвисли как тряпки, вывешенные для просушки. Это сильно нервировало реиса[121] Мехмет-пашу, который торопился побыстрее выйти в открытое море, потому что такая погода предвещала внезапный шторм, как это часто случается в водах Кара-Дениза[122]. А во время шторма идти на веслах – одна маета.

Возможно, потому реис и не обратил должного внимания на галеру, которая шла с подветренной стороны, пересекая курс эскадры Мехмет-паши почти под прямым углом. Он лишь глянул на нее с удивлением: откуда, куда и кто может плыть в такое раннее утро? К сожалению, реис не мог рассмотреть, под флагом какого паши идет галера.

Но удивление и замешательство Мехмет-паши трудно было бы даже представить, загляни он по другую сторону галеры. Под прикрытием ее бортов, выстроившись в две шеренги, плыли будто связанные невидимыми нитями казацкие «чайки». Их было десять штук. А всего в морской поход пошло шестьсот двадцать казаков; большего количества не наскребли. В Сечи осталась лишь залога – около полусотни стариков и увечных.

Галеры постепенно сближались, и уже реис ясно различил на капитанском мостике хмурого агу, который даже не ответил, как должно, на приветствие Мехмет-паши. Странно, подумал обескураженный реис, что это с ним? И потом, почему возле пушек дымятся жаровни для каления ядер, словно галера готовится принять бой? С кем?

Ответ последовал незамедлительно. Раздался залп, и корпус галеры реиса содрогнулся от метких попаданий. Раздался грохот взрывов, треск, вопли раненых, в трюме начался пожар. Потерявший дар речи Мехмет-паша увидел, как на море, словно по мановению волшебной палочки, появились запорожские «чайки» и во всю прыть, как гончие псы, понеслись к остальным двум галерам его эскадры.

Пока он думал и соображал, что творится и как ему поступить, галера под командой Мусия Гамалеи шустро повернулась к судну реиса другим боротом, и еще один залп смел с верхней палубы турецких пушкарей, которые в лихорадочном темпе готовили орудия к бою. А затем начался абордаж. Обнаженные до пояса казаки хлынули на борт галеры со страшным воем, будто сама преисподняя исторгла их из своих адских глубин.

С высоты капитанского мостика Мехмет-паша в полном отчаянии мог наблюдать, что и на остальных двух галерах тоже идет жестокая сеча. Запорожцы не ходили в морские набеги уже лет двадцать, поэтому турецкие матросы отвыкли от постоянной готовности принять бой. Мало того, у них почти отсутствовали навыки рукопашных схваток, поэтому казаки резали их как баранов.

Только около полусотни янычар, распределенных по галерам и карамурсалам, которых Мехмет-паша взял в поход больше для того, чтобы присматривать за невольниками, нежели ради подобной смертельной неожиданности, и смогли оказать запорожцам достойное сопротивление. Их можно было узнать по длинным вислым усам и бритым подбородкам, что не характерно для мусульман, а также белым войлочным колпакам. Но янычар задавили, погребли под массой тел, и вскоре на галерах не осталось ни единого живого турка.

Василий как раз и натолкнулся на янычарского агу, когда вскарабкался на борт галеры. Высокий и гибкий янычар бешено вертелся на крохотном пятачке, нанося страшные по силе и точности удары. На глазах Василия янычарский ага разрубил голову одному из казаков, как гнилой арбуз, а второго ранил в бок. У него была тяжелая кавказская сабля с длинным клинком, и тем не менее янычар орудовал ею с необыкновенной легкостью, которая обличала в нем великого мастера фехтования.

Железняк едва успел отвести следующий удар аги, направленный в грудь третьему казаку; янычар уже обезоружил запорожца и готовился добить его. Карабела Василия и сабля аги столкнулись, и в воздухе заискрило. Похоже, и у янычара была «адамашка» – так запорожцы называли сабли из непревзойденной дамасской стали.

Боевой герц Василия и янычарского аги оказался очень захватывающим. Рука у турка была поистине железной; такие сильные удары молодому казаку еще не доводилось испытывать. Кавказская сабля порхала будто ласточка, била словно большой кузнечный молот и жалила как змея. Василий едва успевал парировать выпады аги. Янычар понимал, что обречен, но это никак не сказывалось на его боевом азарте и мастерстве сабельного боя.

И все же Василию удалось его ранить. Ага поскользнулся на залитой кровью палубе, и Железняк успел нанести удар, который прорезал кафтан янычара и оцарапал его тело. И тут противник Василия впервые за время схватки сквозь зубы выругался. Казак оторопел – ага говорил по-украински! Похоже, судьба свела Василия в схватке с потурнаком – земляком, принявшим турецкую веру.

Ненависть к вероотступнику хлынула в голову Железняка горячей волной, и он начал рубиться еще с большим ожесточением. Но и в потурнака после ранения словно вселился сам дьявол. Небольшая рана лишь подхлестнула его; оскалив зубы, как загнанный в ловушку волк, он с диким воем бросился вперед, и Василий был буквально смят этим неистовым порывом. Если бы не каждодневные учебные герцы с Мусием, Василий уже лежал бы на палубе галеры с раскроенной головой.

И все равно защищаться от неистовых атак потурнака было тяжело. В какой-то момент Василий дрогнул; он довольно неуклюже поставил защиту, и сильный удар сбоку заставил его пошатнуться. Холодея от дурного предчувствия, Железняк чисто интуитивно парировал укол в шею, чем еще больше нарушил собственное равновесие, но от коронного, как он наконец понял, удара аги сверху он был беспомощен.

Увидев над собой молнией сверкнувшую «адамашку» потурнака, Василий в отчаянном усилии попытался подставить под удар свой клинок, но в какой-то момент он вдруг понял, что не успевает. Из его горла рванулся крик отчаяния… – и в этот момент голова ага отделилась от плеч и покатилась по палубе.

– Я ж тебя предупреждал – не маши саблей, как баба ухватом! – сердито сказал Мусий Гамалея, вытирая окровавленный клинок своей карабелы об одежду поверженного аги. – Где твой холодный рассудок?! В бою не должно быть места никаким эмоциям. Только трезвый расчет.

– Прости, батьку… Спасибо. Если бы не ты… – Василия трясло. – Это же потурнак!

– А… Тогда другое дело. Собаке собачья смерть. Но все равно, я тобой недоволен. Что ж мне, палкой тебя учить? Ну ладно, потом поговорим… – Мусий осмотрелся. – Вроде с галерами разобрались. Пора народ собирать до купы…

Тем временем «бесхозные» грузовые карамурсалы, которые остались в стороне от сражения, начали спешно поворачивать назад, чтобы уйти под прикрытие крепостных стен, едва виднеющихся на уже далеком берегу. Но Мусий верно рассчитал и место и время морского сражения. Тяжело груженные посудины не могли развить быстрый ход; мало того, на какое-то время среди турецких капитанов воцарился полный разброд: одни рвались к берегу, а другие намеревались как можно дальше уйти в открытое море. Два карамурсала от этой неразберихи даже столкнулись.

А потом началось то, чего больше всего боятся капитаны невольничьих суден, – на карамурсалах начался бунт. Запорожцам, которые услышали шум сражения и поняли его смысл, удалось вырваться из трюмов, и понеслась апокалипсическая потеха, о которой невозможно рассказать. У невольников не было оружия, но они грызли турок зубами, душили их цепями, рвали на куски руками, которые стали как железные. А когда казакам попало в руки оружие, истребление турок превратилось в кровавую вакханалию.

Наверное, в этот момент наружу выплеснулись все самые темные чувства, копившиеся годами: и зло на казачью старшину, из-за которой запорожцам пришлось покинуть родные края, и горечь от постоянных унижений от татарского хана и мурз, и безысходность вольной птицы, запертой в клетку, в которую постепенно превращалась Олешковская Сечь, и, наконец, ярость за коварный обман калга-султана, из-за которого их превратили в невольников.

И все же одному карамурсалу удалось избежать абордажа; он успел развернуться и направился к берегу. Но далеко уйти ему не дали. Иван Малашенко на передовой – сторожевой – «чайке», подчищавшей огрехи остальных, зорко следил за событиями. Он скомандовал, и вода под веслами запорожцев буквально закипела. Вскоре «чайка» догнала грузовой корабль турок, благо ветер почти стих, и они сдались на милость победителя.

Но это их не спасло.

– Всех за борт! – скомандовал наказной атаман; никаких следов остаться не должно…

Спустя час на поверхности моря плавали лишь различные деревянные части корабельной оснастки, обломки весел, соломенные тюфяки матросов, деревянные башмаки и прочие житейские мелочи. Но к обеду ветер усилился, и волны разнесли этот мусор по всему морю. Море спрятало в своих глубинах очередную тайну, и ничто не напоминало о недавнем сражении.

Только буревестник, паривший высоко в небе, мог наблюдать эскадру из пяти карамурсалов, которая держала курс на гирло Днепра. Галеры решили затопить, чтобы не мучиться на веслах, а «чайки» шли в кильватере лишь с двумя рулевыми, без команд, привязанные канатами к парусникам. Остальные казаки перебрались на карамурсалы.

Небо потемнело. Порывы сильного ветра словно граблями процарапали морскую гладь, и она стала шероховатой от небольших волн. Где-то вдалеке послышались раскаты грома, и испуганные чайки стали садиться на прибрежные отмели. Приближалась гроза.


Глава 15 Гостиница с привидениями | Золото гетмана | Глава 17 Фальшивомонетчик