home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 19

Гайдамаки

Темная безлунная ночь упала на землю со стремительностью коршуна. Этому способствовали мрачные черные тучи, предвестники сильного дождя, которые с вечера обложили весь горизонт с западной стороны. Но гроза так и не пришла, лишь посверкала молниями издалека и на том все закончилось. Только поднялся сильный шквалистый ветер, который обрывал листья с деревьев и ломал тонкие ветки.

Мрачный замок на высоком скалистом берегу речки Жванчик давно уснул, лишь кое-где на высоких стенах трепетали огни факелов, подбадривающие немногочисленную ночную стражу. Да и чего было бояться польским жолнерам? С турками и татарами Речь Посполита в замирении, русский царь Петр воюет с персами, а запорожские казаки, потеряв свои исконные земли, теперь влачат жалкое существование на территории орды и давно растеряли прежний воинственный пыл.

Оставались лишь гайдамаки, эти схизматы, воры и разбойники, которые совершали набеги на поместья шляхты. Но уж замок Жванец им точно не по зубам. Это твердо знали как жолнеры, так и владелец замка, их начальник, коронный стражник полковник Лянцкоронский, староста овруцкий.

Василий Железняк лежал в кустах возле дороги, которая вела в замок. С того места, где он притаился в засаде, Жванец казался громадой, которую не под силу одолеть не только немногочисленной ватаге гайдамаков, но и целому войску.

Южную сторону замка защищал скалистый берег Жванчика, а с других сторон он был окружен глубоким рвом с водой. Зубчатые стены с бойницами, шесть башен, одна из которых надвратная, окованные металлом тяжеленные ворота из дубовых плах недвусмысленно предупреждали, что штурмовать такие мощные укрепления столь малыми силами – пустая затея. Когда днем Василий вместе с Демком Легушей ходили на разведку, то Железняк подивился тому, что в стены надвратной башни были вставлены чугунные ядра; наверное, для красоты.

Но не это интересовало лазутчиков ватаги гайдамаков. Для них главное было – узнать расположение постов на стенах, количество жолнеров, охраняющих замок, а также выведать удобные и скрытные подходы к стенам.

Конечно, сто лет назад мысль о захвате Жванца могла прийти в голову лишь безумцу. Но большие разрушения, которые замок претерпел в 1653 году во время войны Хмельницкого с поляками, а также в период турецкого владычества на Подолье в последующие годы, значительно ослабили его оборонительные возможности. Особенно Жванец пострадал во время захвата замка Яном Собеским в 1684 году, когда был разрушен и сожжен.

После освобождения от турок новые владельцы замка Лянцкоронские в какой-то мере восстановили оборонительный потенциал Жванца. Однако до былой мощи ему было далеко. И, тем не менее, для разрозненных ватаг гайдамаков замок все еще представлял неприступную твердыню, за стенами которой укрывался торговый люд – греки из Хотина, армяне и евреи из Каменца.

После освобождения братьев-запорожцев из татарско-турецкой неволи отряд Ивана Малашенко распался. Какая-то часть казаков вернулась в Олешковскую Сечь, но большинство, в том числе и те, кого татары намеревались продать на галеры, во избежание больших неприятностей со стороны крымского хана ушли на Гард[125] и рассыпались по хуторам и зимникам.

Узнав о пропаже галер с невольниками, Менгли-Гирей был в ярости. Он не верил, будто разыгравшийся шторм потопил все суда, хотя ему и докладывали, что в море казаки замечены не были. Особенно подозрительным казалось исчезновение сторожевой галеры в устье Днепра. Здесь явно не обошлось без опытных в таких вопросах сечевиков.

Но идти войной на казаков Менгли-Гирей не рискнул. При всех своих воинственных заявлениях он понимал, что восстановить против себя запорожцев, окопавшихся в Олешковской Сечи, просто, но потом с таким грозным врагом не будет никакого сладу. Тем более что отношения с набравшим силу русским царем начали портиться; и если к царю Петру примкнут еще и обозленные сечевики, то тогда крымчакам несдобровать.

Хан уже был не рад, что в горячности принял решение продать на галеры полторы тысячи запорожцев; он провел расследование и убедился, что во всем виноват калга-салтан, которого казаки не могли ослушаться. Поэтому комиссия во главе с Жантемир-беем, нагрянувшая в Сечь вскоре после морского боя, ограничилась казенным подходом; татарские чиновники, встреченные по высшему разряду, лишь опросили старшин и нового гетмана и с тем удалились. Даже противники Ивана Гусака прикусили языки. Они знали, что одно неосторожное слово может погубить не только нового гетмана и казаков, ходивших в морской поход, но и Кош, и их самих.

Только неуемный Мусий Гамалея не захотел прятаться и греть старые кости на печи. Он собрал из запорожцев и казаков ватагу гайдамаков и устроил в Подолии кровавую жатву. На это у старого запорожца были веские причины.

Польские паны, изгнанные при Хмельницком из Украины, начали постепенно возвращаться в свои прежние владения; кроме того, они захватывали и пустующие земли. Для ведения хозяйства им нужна была рабочая сила, и шляхта стала зазывать к себе насельников, привлекая обещаниями льгот и разных выгод.

Новоселы приходили, но с тайным недоверием к этим обещаниям и с неприязнью в сердце к польскому шляхетству. И они оказались правы – польские паны не оставили прежнего способа обращения с подвластным им народом. Они отдавали земли вместе с крестьянами арендаторам-евреям, которые выжимали из насельников последние соки. Не покинули паны и своего католического фанатизма и стали вводить в народ унию.

Но и это еще было полбеды. Польская шляхта всегда отличалась своевольством. Для панов закон был неписан. Нередко шляхтич, поссорившись со своим соседом, таким же шляхтичем, как и он сам, вместо того чтобы учинить судебный иск, нападал на его имение с шайкой головорезов. При таких наездах происходили всякие бесчинства и разорения.

Особенно лютовала шляхта, когда кто-нибудь из насельников, не выдержав обид и издевательств, уходил в гайдамаки. В таких случаях поляки вырезали весь хутор, где жил гайдамак, и хорошо, если хуторяне гибли в схватке. Это было везением. Тех, кого брали живыми, ждала страшная участь. Пытки, которым они подвергались, не применяли даже инквизиторы.

На такой хутор и наткнулся Гамалея со своей ватагой. Небольшое поселение напоминало бойню. У одного хуторянина была содрана кожа, а тело брошено собакам; трех других, после того как им отрубили руки и ноги, кинули на дорогу и потоптали лошадьми. Около десяти человек, подвергнув пыткам, распяли на деревьях, чтобы они подольше мучились до того, как испустят дух; двух стариков закопали живьем, а женщины и дети были изрублены на куски.

Гнев, который испытали казаки, нельзя описать. Месть! Месть!!! Это слово никто не вымолвил, но все его услышали. Казалось, запорожцы закаменели в страшном горе. Хоронили убитых молча, даже молитву кто-то из старых казаков произнес шепотом. Создавалось впечатление, что казаки боятся нарушить мертвую тишину, царившую на хуторе.

Кто это сделал?! Это был первый вопрос, который задали себе казаки. И ответ пришел раньше, чем они предполагали.

Когда над братской могилой вырос холмик, неожиданно в кустах раздался тихий стон. Казаки бросились в заросли и осторожно вынесли на свободное пространство мальчика лет десяти. Видимо, он пытался убежать и его догнала пуля из пистоля. Но мальчику все же хватило сил заползти в кусты терновника, где поляки так и не смогли его найти.

Знахарь быстро перевязал рану и напоил мальчика целебным отваром. Однако раненый так много потерял крови и был настолько слаб, что не мог глотать, и большая часть жидкости пролилась ему на грудь. На какое-то мгновение мальчик пришел в себя. Открыв удивительно яркие голубые глаза и увидев над собой лица запорожцев, он попытался улыбнуться и прошептал:

– Я знал… Я знал, что нас спасут…

– Кто… кто на вас напал?! – каким-то чужим голосом спросил Мусий.

– Староста… Лянцкоронский. Его люди… Из Жванца…

После этого мальчик снова закрыл глаза – на этот раз навсегда. Его головка, покоящаяся на вишневом бархате турецкого кафтана – добыче казаков, казалась головой ангела, а на бледном лице застыла счастливая улыбка…

Взять Жванец на саблю решили без длинных обсуждений. В ватаге Мусия насчитывалось восемьдесят три человека; это было немного для такого серьезного предприятия, но большую часть новоявленных гайдамаков составляли пластуны куреня Ивана Гусака. А они были способны вынуть яйцо из гнезда, не потревожив наседку.

Дело оставалось за малым – провести разведку и выбрать время для нападения. О его исходе никто не думал. Когда казак шел в бой, он всегда рассчитывал на победу. А если не повезет, то казак был уверен, что уж в рядах небесного воинства место ему точно обеспечено.

Вернулся Демко Легуша. Он показал пластунам места, где будет полегче забраться на стены. Пластуны шли первыми. Они должны были уничтожить стражу и открыть ворота. Остальные гайдамаки ждали своего часа в небольшой рощице. Лишь Василий и Мусий Гамалея занимали удобную позицию для наблюдения неподалеку от ворот, возле юго-западной стены замка.

– Ну как там? – спросил Гамалея.

– Все готовы, – коротко ответил Демко. – Ждут сигнала.

– Что ж, пора… Давай, Демко.

Легуша набрал в легкие побольше воздуха, сложил у рта ладони дудочкой, и над уснувшим замком – время уже давно перевалило за полночь и близилось к утру – прозвучал крик выпи. Часовые, которых одолевал предутренний сон, даже не шелохнулись; почти все они уже не прохаживались, а сидели кто где, только их начальник – молодой ротмистр, бегал по стенам туда-сюда, едва не пинками заставляя своих подчиненных исправно нести сторожевую службу. Жолнеры нехотя вставали, но едва ретивый ротмистр исчезал за поворотом стены, как тут же часовые впадали в полудрему.

Острые глаза Василия уже давно привыкли к темноте. Однако и он не сразу заметил, как по стенам замка поползли вверх бесформенные тени. Они были чернее ночного мрака, который ближе к утру начал рассеиваться и таился только в проемах бойниц и возле контрфорсов. Мудрый Гамалея решил напасть на замок, когда начнет светать – чтобы в сумятице боя не перепутать своих с чужими.

Железняк смотрел и диву давался – как можно так быстро и с виду легко подниматься по отвесной стене?! Вскоре пластуны достигли зубцов и исчезли в тени навеса, предохранявшего замковую стражу от непогоды. Потянулось томительное ожидание. Удастся ли пластунам бесшумно снять часовых и открыть ворота? – в огромной тревоге думал каждый казак.

Но недаром пластунов часто путали с характерниками. Почти все жолнеры умерли, так и не поняв, что с ними стряслось. Только ротмистр в последний миг успел заметить какое-то лохматое чудище (пластуны вымазали лица грязью и надели невообразимые лохмотья темного цвета), выросшее словно из каменной стены. Крик застрял у ротмистра в горле, но рука инстинктивно метнулась к эфесу сабли. Это было последнее его осмысленное движение; в следующий миг длинный и узкий нож пластуна (таким можно было легко пробить любые латы в местах сочленений металлических пластин) вошел ему в горло, и душа поляка отправилась к праотцам.

Замковые ворота отворились без скрипа; наверное, смотритель ворот смазал петли совсем недавно. Снова закричала выпь – теперь уже дважды, и из рощицы выметнулся конный отряд гайдамаков. Все они были разбиты на десятки, и каждый десяток имел опытного, бывалого вожака из запорожцев. Среди них были Грива, Медведь, Харько, Гнат Голый и еще много других, не менее известных в казачьей среде личностей.

– Мусий! – раздалось неподалеку. – Ты где?

– Здесь я! – откликнулся Гамалея и покинул место засады.

Под пригорком стоял Петро Зайтава, державший в поводу коней атамана, Василия и Демка Легуши. Забравшись в седла, они поскакали вслед остальным гайдамакам, которые уже ворвались в сонный замок. Когда небольшой отряд во главе с Мусием въезжал в распахнутые ворота, раздался чей-то предсмертный крик, затем другой, третий… А потом начали гореть постройки, и вскоре в крепости стало светло, как днем.

Василий держался рядом с Мусием. Только старый запорожец сохранял трезвую голову на фоне всеобщей вакханалии. Даже обычно сдержанный Василий, всегда бравший пример со своего наставника, поддался общему настроению всепожирающей ненависти к полякам, и в каком-то неистовстве рубил направо и налево. Гамалея тоже работал саблей, но время от времени он отдавал короткие приказания Демку Легуше, который был джурой атамана, и тот мчался исполнять его распоряжения.

Теперь все сражались пешими (если резню застигнутых врасплох обитателей Жванца можно было назвать сражением). Коней молодые казаки вывели за пределы крепостных стен, потому что скакуны боялись огня. Кроме того, лошади стали бесполезными, когда гайдамаки, расправившись с немногочисленными жолнерами, начали шерстить лавки, коморы и помещения замка.

Убивали всех, невзирая на пол и возраст. Кровь лилась рекой. Даже Василий, охваченный жаждой истребления, невольно содрогнулся, когда один из гайдамаков с безумным смехом бросил в огонь годовалого ребенка.

– Батьку! – Василий умоляюще посмотрел на Гамалею, который, как обычно, находился рядом с ним. – Может, хватит?

– Ты думаешь, я могу их остановить? – сурово ответил Мусий. – Тем, кто пьет чужую кровь, следует знать, что расплата неотвратима.

Сказав это, Гамалея мощным пинком, совсем не соответствующим его преклонному возрасту, выбил дверь, и они ворвались в какую-то лавку. В ней не было никого. Неожиданно в углу, под прилавком, послышался шорох. Василий бросился туда, как кот за мышью, и выволок на свет ясный человека, прятавшегося за ворохом разного барахла. Он коротко замахнулся, но тут же его рука с саблей застыла на полпути, схваченная железной дланью Гамалеи.

– Остановись! – скомандовал Мусий. – Ты погляди, кто перед тобой.

– Лейзер?! – Василий отступил назад.

– Пан Мусий?! – полумертвый от страха шинкарь заплакал. – Пан Мусий… Не убивайте бедного еврея! Я перед вами ни в чем не винен! Вы ж меня давно знаете… Я всегда ссуживал казаков деньгами под мизерный процент. Я сделаю все, что ваша душа пожелает! Может, вам золото нужно? Так я дам… только здесь у меня нету. Но я привезу, куда скажете. Клянусь моими детьми!

– Как ты тут оказался?! – грозно спросил Гамалея.

– Ой, пан Мусий, все моя жадность… Вы ж знаете, что Сечь опустела и в ней торговому человеку уже делать нечего. Ицко, чтоб его черти колотили, сманил меня сюда. Говорит, гешефт будет такой, что пальчики оближешь. Пан Лянцкоронский подати берет самый мизер, лишь бы к нему люди торговые ехали.

Мусий выглянул на улицу и, увидев бегущих по улочке гайдамаков, торопливо спросил:

– Погреб тут есть?

– Есть, а как же.

– Лезь в погреб, а я завалю крышку мусором. Быстрее!

– Пан Мусий, я никогда не забуду…

– Лезь, кому говорю, нехристь, пока я не передумал! Быстрее!

Лейзер нырнул в узкий люк, а Гамалея вместе с Василием набросали сверху скобяных изделий, на которые никто не позарится. В дверь лавки заглянул Демко Легуша и облегченно вздохнул:

– Хух… А я думаю, куда вы запропастились? – Он вытер рукавом вспотевший лоб.

– Передай братчикам, что пора закругляться. Неровен час, подоспеют отряды шляхты…

Демко убежал. Спустя полчаса из крепости начали выезжать возы, нагруженные добром. Гайдамаки брали не все подряд, лишь золото, серебро, драгоценности, оружие и добротную дорогую одежду. Вскоре окрестности Жванца опустели, и когда взошло солнце, то его лучи осветило уже догорающий замок. Длинный дымный шлейф тянулся на многие версты, и посполитые, работающие на полях, смотрели на него с тревогой – неужели снова война?..

В начале мая 1723 года по разбитой колесами мажар дороге вдоль правого берега речки Громоклеи ехал молодой казак-запорожец. Одет он был богато: суконный жупан фиалкового цвета с золочеными пуговицами, широкий кожаный пояс, окованный чеканными серебряными бляхами, шапка соболиная с бархатным верхом, сапоги из красного крымского сафьяна, вышитые серебряными нитями… Кроме того, из одежды у него была еще и бурка, притороченная к седлу вместе с тугими саквами.

Что касается оружия удальца, то и оно было на загляденье. Карабела-адамашка в дорогих ножнах, превосходный мушкет, приклад которого был инкрустирован перламутром, и два пистоля работы французских мастеров – все это представляло собой большую ценность. Не говоря уже о превосходном английском жеребце, который нетерпеливо грыз удила, порываясь пойти в галоп. Но казак придерживал своего скакуна; и не потому, что не торопился, а по причине поэтичности своей натуры.

Он любовался пейзажами, которые в этот ранний час казались сказочными. Весна выдалась ранней, земля быстро зазеленела и расцвела. Солнце уже поднялось над горизонтом, и крупные капли росы сверкали словно бриллианты. Россыпи самоцветов были везде, куда не кинь глазом: и на деревьях, и на придорожных кустах, и на траве.

Проезжая мост через неширокий и прозрачный, как стекло, приток Громоклеи, запорожец – это был Василий Железняк – придержал коня, чтобы посмотреть на рыбьи игры. Молодая щука пыталась поймать карасика и все тщетно – он был словно заворожен. Со стороны даже создавалось впечатление, что шустрый карась наслаждается опасным приключением. В конечном итоге разочарованная хищница бросила эту затею и скрылась в зарослях камыша, а храбрый карась присоединился к безмолвным зрителям захватывающего поединка – такой же мелюзге, как и сам.

Рассмеявшись, Василий переехал мост и дал, наконец, волю коню, благо теперь он свернул со шляха на мало езженную проселочную дорогу, которая по этой причине была гладкая как скатерть – без выбоин и колдобин. Жеребец помчался с такой скоростью, что в ушах засвистело; казак уже не смотрел по сторонам, а лишь вперед. Вся его поза выражала огромное нетерпение. Будь у него такая возможность, он поднялся бы в небо и соколом полетел к намеченной цели…

Ватага Мусия недолго гуляла по Подолии. Обеспокоенные дерзостью гайдамаков, польские власти с трудом собрали отряд в полтысячи сабель и поставили ему задачу во что бы то ни стало поймать этого «здрайцю» атамана и посадить его прилюдно на кол – чтобы другим было неповадно разбойничать.

Для польской администрации в крае собрать столь большой отряд было непростой задачей. Польское государство в ту пору имело незначительные военные силы. В 1717 году своевольная шляхта добилась ограничение постоянной армии до 24 тысяч, что царю Петру было на руку. Тем временем соседка Польши, небольшая Пруссия, держала под ружьем сто тысяч человек, а Россия – двести.

Фактически Польша имела в постоянной готовности всего 17—18 тысяч жолнеров. Для такого большого государства, каким являлась Речь Посполита, это были совсем мизерные силы. Из них 12 тысяч стояли в самой Польше, остальные находились в Литве. Польская армия была разделена на четыре так называемые партии: великопольскую, малопольскую, сандомирскую и украинскую. (Партия означала дивизию или корпус.) И огромную область Правобережной Украины, три большие губернии – Волынскую, Подольскую и Киевскую, – охраняла всего одна дивизия, в которой не насчитывалось и четырех тысяч солдат.

В конечном итоге ватагу Мусия Гамалеи полякам удалось разбить. Последний бой был знатным, спаслись немногие, в основном пластуны, которые умели раствориться буквально на глазах. Наверное, Мусий был неправ, когда отказывался принимать в ватагу, состоящую из казаков, крестьян и пахолков. Так, по крайней мере, думал Василий и сказал об этом своему наставнику. Тогда у них было бы не сотня гайдамаков, а больше тысячи. На что Гамалея резонно ответил ему: «Не лезь поперед батьки в пекло. Еще не пришло время народ поднимать. Всякому овощу свой час. Люди еще не готовы, как при Хмеле, дружно подняться и пустить панов под нож».

Деньги и ценности, отнятые у шляхты, гайдамаки зарыли в землю, взяв с собой лишь столько, сколько могли унести. И разбежались, рассыпались кто куда. Часть осела в зимовниках, кто-то ушел на Гард, а кто и в Сечь, благо ханская гроза лишь погромыхала над Кошом, но вреда никакого не нанесла.

Обычно неразлучные Мусий и Василий тоже решили ехать на Сечь. Но на некоторое время они разделились. Гамалея вознамерился проведать старого боевого товарища, а Василий уже давно горел желанием навестить хутор возле речки Громоклеи, где он вырос и где находилась могила его матери…

Хутор, притаившийся в балке, заметить было трудно. Только запах дыма из печных труб выдавал присутствие людей в этом глухом месте (уже вечерело и хозяйки готовили ужин), да узкая, изрядно заросшая дорога, хранившая на себе слабые отпечатки колес крестьянских телег.

Хутор был небольшим – всего семь хат и два десятка камор, сараев и овинов. Возле каждой хаты рос сад, где стояли пчелиные ульи, но плетней, обычных в украинских селах, казак не заметил. Похоже, на хуторе жили люди, которым делить было нечего, – земли в этих безлюдных краях хватало и за межи никто тяжбы не устраивал.

Василий подъехал к одной из хат и спешился. От волнения у него даже ноги подкашивались; впрочем, не столько от волнения, сколько от длинной дороги и усталости – он ехал всю ночь. Хата была большой, ухоженной, в ней явно жил не бедный человек. Казак хотел окликнуть хозяев, но в горле у него пересохло, и он лишь хрипло каркнул.

Неожиданно кусты бузины раздвинулись, и перед казаком появился мальчик; ему было не более трех лет. В руках он держал самодельный детский лук с наложенной на тетиву стрелой.

– Ты кто? – пытаясь быть грозным, спросил мальчик. – Стой, иначе получишь!

– Меня зовут Василий, – сказал казак, присаживаясь на корточки. – А тебя как?

– Максим Зелезняк, – серьезно ответил мальчик, но лук не опустил.

– Железняк… – Глаза казака неожиданно увлажнились. – Максимка… Сынок…

– Максим, где ты там, горе луковое? – раздался женский голос. – Иди до хаты! Ужин стынет.

На пороге появилась высокая статная молодица в очипке, вышитой сорочке и узорчатой плахте.[126] Завидев Василия, она мгновенно побледнела. А затем громко вскрикнула, словно раненная чайка, и бросилась к казаку.

– Я уже не чаяла увидеть тебя живым! – лепетала она сквозь радостные слезы, осыпая лицо казака поцелуями. – Любимый мой, солнце мое!.. Как долго тебя не было. Я так по тебе соскучилась!..

– А как я скучал… – Глаза Василия Железняка тоже были на мокром месте. – Милая Калинка…

– Что ж мы тут стоим, как засватанные? – наконец спохватилась Калина, с трудом оторвавшись от Василия. – Пойдемте в хату. Максимка, это твой батька.

Василий подхватил сына на руки, крепко поцеловал и передал его Калине со словами:

– Я сейчас. Коня расседлаю…

Калина была дочерью полкового есаула Григория Железняка, который приютил на своем хуторе Мотрю Горленко с малолетним сыном Василием. Калина и Василий росли вместе, играли вместе, и их детская привязанность друг к другу в конечном итоге вылилась в более сильное чувство – любовь.

Проживи есаул дольше, возможно, все случилось бы по-иному, как предписывал старинный обычай, и брачные узы Василия и Калины были бы освящены церковью. Но так уж вышло, что Василию пришлось записаться в войско, и сначала его послали строить Киевскую крепость, а затем рыть каналы в Петербурге, а Калина осталась одна, потому что вслед за отцом умерла и мать – родители уже были в годах. В редкие страстные встречи Василия и Калины и случилось то, что и должно было случиться между молодыми, любящими друг друга людьми. Так родился Максимка. Василий видел его лишь один раз, когда мальчик был еще в колыбели.

На хуторе, кроме Калины, жили дальние родственники Григория Железняка – казаки, и две семьи наемных работников – беженцы из Подолии и Валахии. К столу звать никого не стали – чужие люди при встрече возлюбленных были лишними. Калина переоделась в обновки, которые привез для нее Василий, и блистала за столом как настоящая королевна. А маленький Максимка с восхищением разглядывал саблю, подаренную отцом. Никакими уговорами и посулами его нельзя было оторвать от оружия, он и спать лег с подарком.

Ночь пролетела, как один миг. Усталости, накопившейся за дорогу, будто и не бывало. Василий и Калина чувствовали себя словно в раю. Счастливая Калина уснула лишь тогда, когда пропели петухи, и утренняя заря окрасила полнеба в малиновый цвет. Василий вышел во двор, полюбовался небесными красками и начал раскуривать люльку.

И в это время ему на голову накинули сеть, а затем на Василия навалилось несколько человек.

– Попался, бесовское отродье! – радовался черный, как галка, сердюк, сидя верхом на Василии и связывая ему руки. – Вишь, какую знатную птицу поймали – самого Железняка. Большая премия нам полагается. Как думаешь, Кашуба?

– Ты, Шлёндик, вяжи покрепче… – проворчал второй сердюк, похоже, старший. – Это тебе не какой-нибудь посполитый. Опасный человек… Малашенок!

– Здесь я… – отозвался невысокий сердюк с рябой физиономией.

– Приведи его коня из конюшни.

В это время отворилась дверь хаты, и Калина, как была, в одной нижней сорочке, бросилась к сердюкам.

– Ой, что ж вы делаете, люди добрые! – заголосила она, пытаясь прорваться к Василию. – Ой, не забирайте моего соколика! Он ничего вам плохого не сделал!

– В суде разберутся. Да заберите от меня эту бешеную бабу, в конце концов! – рассердился Кашуба.

Шлёндик развернулся и с размаху ударил Калину в ухо. Она упала и потеряла сознание. Василий зарычал, как раненый тигр.

– Запомни, пес! Я убью тебя! Где бы ты ни был, найду и убью! – Василий в ярости заскрежетал зубами.

– Ох, какие мы страшные… – Шлёндик пнул лежащего Василия ногой. – А может, пустим его на распил? – спросил он Кашубу с ленцой. – Сопротивлялся, хотел бежать…

– Но-но! Ты это брось. Приказано доставить живым. – Глянув на лежащую Калину, сердюк смущенно кашлянул и продолжил: – А лапы свои попридержи. Баба за мужика не в ответе…

Сердюки уехали, забрав с собой Василия; его положили, как мешок с овсом, на спину жеребца, а чтобы он не свалился, стянули чересседельником под животом коня руки и ноги. Какое-то время возле хаты царила тишина. Жители хутора, напуганные отрядом сердюков, налетевших внезапно, попрятались кто где, а Калина все еще пребывала в беспамятстве. Но вот из хаты выбежал испуганный Максимка и принялся тормошить мать.

Голос ребенка оказал на Калину стимулирующее воздействие. Она встрепенулась, подняла голову, осмотрелась, а затем мигом вскочила на ноги.

– Василий! – вскричала Калина в отчаянии и зарыдала.

Максимка подошел к матери, обнял ее за колени и тесно прижался. Глаза его были мокрыми, но он сдерживал слезы изо всех сил; мальчик знал, что настоящие мужчины не плачут. Так сказал отец, когда дарил ему саблю.

Вдруг Калина перестала плакать. Какая-то новая мысль пришла ей в голову. Она быстро оделась и направилась на конюшню. Там стояли волы и два десятка лошадей. Калина осмотрела каждую, и когда наткнулась на взмыленного жеребчика, ее лицо вдруг закаменело, а в очах появился опасный блеск.

Она вышла во двор и сказала Максимке:

– Сынок, принеси маме свою саблю, – а затем громким голосом позвала: – Все ко мне!

Хуторяне появились как из-под земли. Вскоре Калина оказалась в окружении своих работников.

– Кто сегодня брал Вихря? – спросила Калина, остро глядя на хуторян.

Хуторяне молчали.

– Еще раз спрашиваю: кто ездил на Вихре?!

Опять молчание. Все недоуменно пожимали плечами и отводили глаза под пристальным взглядом хозяйки хутора. Наконец один из казаков, мужик в годах, – видимо, тугодум – неторопливо вынул люльку изо рта и сказал:

– Кто же, как не конюх Григор. Вихрь только его подпускает.

– Григор? – Калина круто обернулась и посмотрела на молодого парубка-волоха, который старался спрятаться за спины хуторян. – Ну-ка, подойди сюда. Живо!

Парубок повиновался. Он пытался изобразить невиновность, но это у него плохо получалось. Волох побледнел. Калинка буквально прожигала его насквозь своими черными глазищами.

– Что у тебя в поясе? – спросила она глухо.

– Н-ничего… Ничего в нем нет.

– Дядьку Гнат и ты, Тимош, посмотрите.

Мужик с люлькой – он был родственником Железняков – и еще один казак бесцеремонно взяли волоха в оборот, и спустя короткое время в руках у дядьки Гната оказался мешочек с монетами. Калина высыпала его содержимое на ладонь, и все увидели, что это серебро.

– Откуда у тебя такие большие деньги? – спросила Калина. – Только не ври!

Парубок вдруг упал на колени и заплакал:

– Простите меня, ясная панна! Простите! Не по своей воле… Сердюки наказали следить, и если появится пан Василий, чтобы я немедленно им сообщил. Они грозили мне разными карами… я боялся! Ночью я взял Вихря и съездил на пост в Бобринец. Это они дали мне деньги. Простите меня, великодушная панна, Христа ради, простите!

– Кары, говоришь, боялся?! – Лицо Калины пылало. – Ты послал моего мужа на верную смерть! Вот тебе кара, умри же, пес смердящий!

Никто не заметил, как в руках Калины оказалась сабля, которую принес Максимка. Короткий замах – и голова предателя раскололась на две половинки как перезревший арбуз. Все невольно ахнули, а семья волоха заплакала, запричитала.

– Бог тебя простит, – сурово сказала Калина. – Заройте где-нибудь эту падаль, – приказала она работникам. – Дядьку Гнат, дайте его семье телегу, лошадей, харчей на дорогу и пусть убираются отсюда на все четыре стороны.

С этими словами она забрала Максимку и скрылась в своей хате. Над мирным хутором словно прошелестели огромные черные крылья беды; где-то вдалеке прогремел гром. Дядька Гнат, который был травником и знахарем (а кто ж не знает, что все знахари – колдуны; поговаривали, что он водил знакомство с разной нечистью), глянул на небо и в страхе перекрестился, будто и впрямь увидел там нечто страшное.


Глава 18 Странные события | Золото гетмана | Глава 20 Отец и сын