home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 20

Отец и сын

«Ах, змей подколодный! Ах, сучий сын!» Такие нелестные эпитеты мысленно расточал наказной гетман Полуботок давнему сопернику, миргородскому полковнику Даниле Апостолу.

Гетман сидел, запершись, в своей канцелярии и наливался охлажденной романеей. За окнами уже вечерело, но дневной зной все еще давал о себе знать, и сорочка гетмана была мокрой от пота: лето 1723 года началось с большой засухи. Мухи то и дело заглядывали в серебряный кубок, чтобы и самим испробовать доброго вина, и раздраженный Полуботок со свирепым видом махал руками, как ветряк крыльями, отгоняя назойливых насекомых.

В два часа пополудни прибыл гонец из Петербурга. Он привез гетману тайное послание Меншикова.

Светлейший князь писал, что Данила Апостол проявляет большую активность в борьбе за гетманскую булаву. Полуботок не сомневался в том, что Данила захочет скрестить с ним сабли в битве за малороссийский престол. Однако на стол государю легли и другие бумаги. Их писал не миргородский полковник, но его присутствие за спинами доносителей ощущалось вполне явственно.

Стародубские и любецкие поселенцы послали в Петербург своих челобитников с жалобами на старшину и с просьбой заменить неправедный гетманский суд имперским. В связи с этими жалобами в Сенате забеспокоились и перестали полагаться на Полуботка. Обер-прокурор Скорняков-Писарев писал кабинет-секретарю государя Макарову: «Изволишь старание приложить, чтоб кого в Малороссию его величество приказал отправить для правления гетманского из знатных, понеже от Полуботка правлению надлежащему быть я не надеюсь, ибо он совести худой».

Эту записку Меншиков скопировал для Павла Леонтьевича в точности. Уж непонятно, зачем; наверное, хотел уязвить наказного гетмана, показать ему, что без его поддержки Полуботок – ничто, меньше чем ноль.

«Теперь понятно, – мрачно думал Полуботок, – откуда ветер дует… Мало того, что великоросс Вельяминов воду в Малороссии мутит, так еще и свой, Данила Апостол, подпрягся. Будто не видит, что конец казацким вольностям приходит. К тому же Меншиков несомненно ведет двойную игру – и вашим, и нашим. Он и с Апостолом в дружеских отношениях, и со мной заигрывает, ждет подношений. Падок на мзду светлейший князь, ох, падок… А что там у царя в голове, один бог ведает. Как решит, так и будет, и никакие Меншиковы и прочая ему не посмеют перечить».

Гетман вспомнил указ Петра, который царь дал Сенату в начале 1723 года: «Объявить казакам и прочим служилым малороссиянам, что в малороссийские полки по их желанию определяются полковники из русских, и притом же объявить, что ежели от тех русских полковников будут им какие обиды, то мимо всех доносили бы его величеству, а посылаемым в полковники инструкции сочинять из артикулов воинских, дабы никаких обид под смертною казнью никому не чинили». Этот указ подействовал на старшину как ледяная купель. Как можно?! А наши права, а казацкие свободы?!

Права… Полуботок горько улыбнулся; получилась не улыбка, а скорбная гримаса. Права нужно отстаивать сообща, гуртом, а старшина кто в лес, кто по дрова. Вот и появляются такие инструкции, одну из которых получил при назначении на уряд новый полковник Стародубского полка великоросс Кокошкин.

Гетман порылся в бумагах, лежавших на столе, нашел изрядно помятый листок (полковой писарь, которому немало заплатили за копию, прятал ее в шароварах) и начал читать:

«Так как обыватели малороссийского Стародубского полка несносные обиды и разорение терпели от полковника Журавки и для того били челом, чтоб дать им полковника великороссийского, поэтому в незабытной памяти иметь ему, Кокошкину, эту инструкцию, рассуждая, для чего он послан, а именно чтоб малороссийский народ был свободен от тягостей, которыми угнетали его старшины. Прежние полковники и старшина грабили подчиненных своих, отнимали грунты, леса, мельницы, отягощали сбором питейных и съестных припасов и работали при постройке своих домов, также казаков принуждали из казацкой службы идти к себе в подданство, то ему, Кокошкину, надобно этого бояться как огня и пропитание иметь только с полковых маетностей. Прежние тянули дела в судах, а ему надобно быть праведным, нелицемерным и безволокитным судьею. Надобно удаляться ему от обычной прежних правителей гордости и суровости, поступать с полчанами ласково и снисходительно. Если же он инструкции не исполнит и станет жить по примеру прежних черкасских полковников, то и за малое преступление будет непременно казнен смертию, как преслушатель указа, нарушитель правды и разоритель государства».

Что да, то да, Лукьян Журавка был неправ… Нельзя доводить голоту до белого каления. Кнут – это хорошо, это правильно, народ без строгостей начинает на шею садиться, но и медовый пряник нельзя забывать.

Вот и допрыгался Лукьян… до конфискации всего нажитого. Забыл, что сладкие речи и бочонок горилки из полковничьих погребов на праздники оказывают на сирому гораздо большее влияние, чем любые, самые строгие, указы.

Но зачем все это Апостолу, если он вознамерился принять гетманскую булаву? Или до него не доходит, что своими злокозненными действиями он рушит даже не стены, а фундамент Гетманщины?

Впрочем, на Данилу это похоже… Ведь это Апостол донес Мазепе, что Полуботок-старший находится в сношениях с низложенным Иваном Самойловичем и что он якобы благоприятствует намерениям Самойловича произвести в Малороссии смуту, чтобы самому сделаться гетманом, после чего у Полуботков отобрали маетности, отца лишили полковничьего уряда, и всю семью едва не отправили на каторгу. А могли отца и Павла даже на голову укоротить.

Конечно, в этом доносе была вина и Павла Леонтьевича. Тогда он состоял в дружеских отношениях с Апостолом и как-то в хорошем подпитии рассказал Даниле, что слышал от Самойловича недобрые речи про гетмана. А миргородский полковник, чтобы подлизаться к Мазепе, раскрутил из пьяной болтовни целый заговор.

Но то дела давно минувших дней. А что сейчас делать? В конце января Вельяминов ездил в Москву для личного отчета Петру Алексеевичу о положении в Украине и о деятельности Малороссийской коллегии. Вдогонку ему Полуботок отправил шестерых своих посланников – В. Кочубея, С. Гамалею, Г. Грабянку, П. Войцеховича, И. Холодовича и И. Доброницкого. Они повезли челобитные об избрании гетмана и замещение вакансий генеральной старшины и полковников.

В марте стало известно, что царь, оставляя без ответа эти просьбы, вскоре собирается отправиться из Москвы в Петербург. Встревоженный Павел Леонтьевич приказал посланцам ехать следом и предложил генеральному есаулу Жураковскому, который на этот момент находился в Петербурге, подключиться к ходатаям.

А 22 мая из Петербурга пришел внезапный вызов. Царь и Сенат требовали для отчета гетмана, генерального судью Чарныша и генерального писаря Савича. Павел Леонтьевич быстро снарядил депутацию к царице Екатерине, которая к нему благоволила, чтобы она оказала содействие казацкой старшине в вопросе выбора гетмана. Старшина била челом государыне с просьбою явить к ним свое заступничество, чтобы царь повелел избрать гетмана вольными голосами из малороссиян.

Посланники повезли Екатерине дорогие подарки, но кто знает, какая вожжа попала под хвост Петру Алексеевичу? Когда государя несет, ничто и никто не может его остановить, даже любимая супруга.

Полуботок стремился выиграть время, старался за всякую цену сплотить казацкую старшину на защиту бывших прав и вольностей. Срочно готовились две челобитные: одну должна была подписать генеральная старшина и полковники, другую – полковая старшина и сотники. Ради этого гетман пригласил их съехаться в Глухов, но подавляющее большинство старшин под разными предлогами уклонились от участия в этом деле.

Павел Леонтьевич был в ярости: ладно его, как наказного гетмана, не уважили, но ведь сами идут на дно и не хотят даже пальцем шевельнуть, чтобы вынырнуть из глубокого омута, куда их затащила Коллегия во главе с бригадиром Вельяминовым. Скоро вольное малороссийское казачество превратится в слуг для великороссов!

Гетман рывком расстегнул на груди рубаху; на пол полетели оторванные пуговицы. «Душно мне… Душно!» – хотелось крикнуть ему на весь свет.

«Беду чую… – думал он тоскливо. – Ох, чую! С какой стороны она нагрянет? Как ее отвести? А может, зря я ввязался в борьбу за гетманскую булаву? И годы уже преклонные – семьдесят три стукнуло, и силы не те… Да и врагов столько наплодилось за последние два года – не счесть. Конечно, большое количество врагов и недоброжелателей – это удел всех порфироносцев. Но в нашей сторонке эти вражьи дети плодятся как мухи на навозной куче. Народ много воли взял. А все благодаря запорожцам, которые всегда были смутьянами… – Тут его мысли снова переключились на присланный из Петербурга вызов. – Ехать нужно. Куда денешься? Вот только вернусь ли…»

И тут в дверь сильно постучали. Полуботок невольно вздрогнул. Кто посмел?! Гетман приказал его не беспокоить, а джура Полуботка, молодой казак Михайло Княжицкий, отличался исполнительностью.

– Вот я вам постучу! – громыхнул разгневанный Павел Леонтьевич. – Вишь, моду взяли… Всякий так и норовит проскочить без доклада. Михайло, это ты?

– Открывай, Павло! – раздался за дверью чей-то очень знакомый голос.

Гетман почувствовал, как по спине побежали мурашки. Этот голос… Он звучал глухо, будто с того света. Голос навевал неприятные ассоциации, но Полуботок не мог понять, по какой причине и кому он принадлежит. Он тяжело поднялся из-за стола и пошел открывать дверь, хотя делать это ему очень не хотелось. Тем не менее гетмана словно тащила к двери какая-то неведомая сила.

Звякнула щеколда, дверь распахнулась, и в дверном проеме нарисовался богато разодетый запорожец. Он был уже далеко не молод, но крепко сбит. Его сильно загорелое – почти до черноты – лицо изрезали глубокие морщины, хищный крючковатый нос казался ястребиным клювом, а длинные усы свисали до золоченых пуговиц кунтуша. Но самыми примечательными были глаза запорожца. В них горел какой-то дьявольский огонь.

Казак остро взглянул на Полуботка, и гетмана словно кто-то толкнул в грудь.

– А что, Павло, неужто я так сильно изменился, что ты не признал меня? – спросил запорожец, криво улыбнувшись.

– Мусий Гамалея… – с трудом ворочая языком, ответил ошеломленный гетман. – Ты ли это?!

Он готов был увидеть кого угодно, но только не старого характерника. Гетман считал, что старый Гамалея, с которым у него были связаны не очень приятные воспоминания, уже давно в могиле.

– А то кто ж… Угостишь? – Мусий показал на бутылку с вином.

– Садись, – коротко ответил Полуботок, постепенно обретая душевное равновесие. – Каким ветром занесло тебя в Глухов?

Гамалея одним махом опрокинул вместительный кубок с вином себе в горло, крякнул, вытер усы ладонью и ответил:

– Лихим ветром, Павло.

– Что ж так?

– Знаешь, я готов простить тебе даже Петрика. Это ведь твои люди по твоему прямому указанию заманили нас в ловушку. Ты сильно хотел загладить свои провинности перед Мазепой, чтобы получить прощение в деле с чернецом Соломоном и уряд. Не спорь! Мне все ведомо. Но то, что ты держишь в темнице моего воспитанника, это уже дело из ряда вон выходящее. Этого я так оставить не могу.

– О ком ты говоришь? Не понимаю…

– О Василии Железняке.

– А… Этот хлоп. Он дезертир и гайдамак. Из Петербурга получено указание уничтожать отряды гайдамаков. Царь Петр не желает осложнений с Речью Посполитой из-за каких-то разбойников. Так что извини, Мусий, ничем помочь тебе не могу. Им занимаются люди из Коллегии. Завтра или послезавтра его повесят.

– Ты позволишь, чтобы повесили твоего родного сына?

– Что… что ты сказал?!

– То, что ты слышал. Твоя мосць еще не забыла Мотрю Горленко? Вспомни ваши тайные встречи и что ты нашептывал глупой девчонке на ухо. А она потом от тебя понесла. И родила. Сына Василия. Которому полковой есаул Григорий Железняк дал свою фамилию. Ты должен его помнить.

– Помню… а как же… – Полуботок на негнущихся ногах подошел к своему креслу и не сел, а рухнул в него. – Хочешь сказать, что этот гультяй, этот разбойник… мой сын?!

– До тебя, я вижу, мои слова доходят как до пожарной каланчи. Да, ясновельможный пан гетман, он твой сын, Василий Полуботок. И никакой он не гультяй, а добрый казак. Не обижен ни умом, ни статью, ни казацкими доблестями.

– А что Мотря… как она? – каким-то чужим голосом спросил гетман.

– Молись за упокой ее светлой души. Она уже на небесах. Всю жизнь любила тебя одного, так и не вышла замуж.

– Василий… сын… – Полуботок напряженно размышлял.

Он уже пришел в себя от неожиданного известия и думал, как ему поступить. В том, что Мусий говорит правду, гетман не имел ни малейшего сомнения. Гамалея никогда не лгал. Нередко в ущерб самому себе. Но Полуботок никогда ничего не начинал делать, не взвесив все «за» и «против».

«Третий сын… Что ж, это хорошо, хоть и неожиданно. Тем более, если он добрый казак, как утверждает Гамалея, – думал Полуботок. – Мотря… А ведь я тоже ее любил. Но она так неожиданно исчезла… Я искал ее, долго искал. И все напрасно. Кто ж знал, что Мотря забеременела… Что же делать? То, что Василия нужно вызволять, сомнений нет. Иначе Мусий соберет ватагу и разрушит половину Глухова. С него станется… А под рукой у меня всего ничего, сотня сердюков. Случись так, о булаве мне можно будет забыть. И потом эта поездка в Петербург… Ох, душа моя не на месте! Сны плохие снятся… Не к добру. Ладно, все равно нужно что-то решать!»

– Вызволить Василия своей властью я не могу, – с горечью сказал гетман. – Царские слуги обложили меня со всех сторон. А вот вызвать его на допрос прямо сейчас – это не проблема. У тебя есть надежные люди?

– Думаешь, я совсем с ума спрыгнул, чтобы соваться в твое логово без подстраховки? – Гамалея ухмыльнулся. – Не сумлевайся, я понял твой замысел. Мы отобьем его по дороге.

– Я пошлю за ним всего двух сердюков. Будет хорошо, если они останутся в живых…

– Это можно.

– Кстати, где мой джура?

– Спит. Только не ругай его. Это я «приспал» твоего джуру. Буду уходить – разбужу.

«Чертов характерник! – со злостью подумал гетман. – Вечно он со своими штучками… А как он прошел охрану? Там ведь четверо сердюков», – спохватился Полуботок; но спрашивать не стал.

– Подождите меня за городом… – Павел Леонтьевич назвал место. – Я хочу видеть сына. Нам есть о чем поговорить. Только лишних людей не нужно! Отошли их куда-нибудь. Никто, кроме тебя, не должен быть при нашей встрече.

– Это ты правильно решил. Все сделаю, как должно. Бывай…

С этими словами Мусий покинул гетманскую канцелярию. Спустя минуту в помещение влетел взъерошенный Княжицкий.

– Звали?

– Звал, – коротко ответил гетман. – Прикажи, чтобы сердюки доставили ко мне на допрос пойманного гайдамака… как его?..

– М-м… – пожевал губами джура, глубокомысленно глядя в потолок; похоже, он все еще никак не мог отойти от своего «сна». – А, вспомнил! Железняк.

– Вот-вот. Двух сердюков для конвоя, думаю, хватит. Разбойник в цепях, никуда он не денется.

Михайло Княжицкий убежал. Потянулось томительное ожидание. Гетман сидел как на иголках. Примерно через час на пороге канцелярии вновь появился джура. Он тащил за собой сердюка, который судорожно мял в руках шапку и был пунцовый, как вареный рак.

– Привели? – спросил гетман, мельком посмотрев на вошедших.

– Говори… – Княжицкий вытолкнул вперед сердюка.

– Ясновельможный пан гетман! – довольно бодро начал сердюк, но сразу же смешался. – Мы того… а они – этого… Ну, в общем, никак. Нас-то всего двое… А их с полсотни. Ей-богу, не брешу! – Он перекрестился.

– О чем он говорит? – удивленно спросил гетман, глядя на джуру.

– Гайдамак сбежал, – коротко ответил джура.

– То есть, как это – сбежал? Почему?!

– Этот дурень говорит, что на них напали какие-то вооруженные люди. Много. И отбили разбойника.

– Тэ-ак-с… – Гетман встал и вышел из-за стола. – И как же так получилось, что вы остались в живых? – спросил он сердюка. – Говори, ну!

– Ваша мосць! – возопил бедный сердюк. – Ничего не помню! Меня ударили по голове и я потерял сознание. Вот здесь шишка, как кулак. А моего напарника, Ивана Бабака, спеленали словно ребенка и колпак на голову натянули, чтобы ничего не видел.

– Понятно… – Гетман повернулся к джуре. – Завтра разберемся. Может, они были в сговоре с гайдамаком. Молчать! – прикрикнул Полуботок на сердюка, который пытался возразить. – А пока обоих в холодную. Пусть мышей покормят. Там их много.

Джура вывел сердюка под руку из канцелярии, у которого от такой немилости ноги отказали, а когда вернулся, то застал гетмана уже одетым и готовым к выезду.

– Вели подать коня, – приказал гетман. – Сам можешь почивать. И охрана не нужна. Я еду один.

Княжицкий беспрекословно повиновался. Его уже ничто не удивляло. Как назначили Полуботка гетманом, так вся жизнь черниговского полковника стала сплошной тайной…

Полуботок взял с собой лишь Потупу, благо он всегда был под рукой; старый казак вел бесконечные разговоры о славном прошлом запорожцев в соседнем с гетманской канцелярией шинке, за что благодарные слушатели поили его и кормили. Они выехали за околицу Глухова и углубились в лес. Вскоре узкая лесная дорога уперлась в лесную сторожку, окна которой светились.

– Жди меня здесь, – приказал Полуботок. – И смотри, чтобы никто чужой тут не шлялся.

Потупа с философским видом кивнул и повел лошадей к коновязи, где уже стояли два жеребца. Привязав коней, он надергал две охапки сена из стожка, который лесники сложили рядом со сторожкой, и благородные животные с удовольствием принялись жевать ароматный корм – сено было свежее, нового укоса.

В сторожке сидели двое – Мусий Гамалея и молодой симпатичный казак. Кандалы с него уже сняли, и они валялись на полу. За время пребывания в темнице Василий похудел, черты его лица заострились, но в настороженной фигуре по-прежнему угадывались сила и хищность зверя, готового сражаться за свою жизнь до последнего.

Когда Полуботок вошел в сторожку, казаки встали. Василий, узнав гетмана, низко поклонился ему, но смотрел на Павла Леонтьевича по-прежнему настороженно, как на чужого. Похоже, Гамалея не сказал парубку, с кем ему придется встретиться, смекнул Полуботок.

– А что, Мусий, – сказал гетман, – может, ты познакомишь нас?

– Давно пора, – сухо ответил Гамалея. – Василий, перед тобой твой родной батька. Ну, я пошел. Выйду, покурю. А вы тут поговорите…

Василий был сражен наповал. Старый характерник даже не намекнул по какой причине они не бегут подальше от Глухова, а остановились в сторожке, которая находится рядом со шляхом. Василий стоял, почти не дыша, и смотрел на Павла Леонтьевича округлившимися от дикого удивления глазами. С течением времени он начал догадываться, что его отец где-то неподалеку, душой это чуял, но даже не мог предположить, что когда-нибудь их встреча состоится, притом в таком месте и по такому случаю.

Полуботок в свою очередь тоже был поражен. «Мотря! – думал он. – Одно лицо! Как он похож на мою ясочку… Сын. Сынок…»

– Ну что, сынку, может, обнимемся? – не очень уверенно предложил гетман.

Василий подошел к нему, и Полуботок прижал его к своей груди. Железняк все еще находился в легком трансе, потому его движения были вялыми, а лицо не выражало никаких эмоций.

– Давай присядем, – сказал Павел Леонтьевич.

Они сели на скамью подле колченогого стола, сколоченного из не строганых досок. Гетман достал из кармана кунтуша серебряную фляжку и две золоченые рюмки.

– За встречу, – сказал Павел Леонтьевич. – За долгожданную встречу.

Они выпили. Дорогое фряжское вино горячим потоком сначала согрело голодный желудок, а затем ударило в голову. Василий немного расслабился и начал чувствовать себя гораздо свободней.

Гетман – его отец! Это была новость, которую он никак не мог переварить. Мать никогда не рассказывала об отце; она лишь скупо сообщила, что родитель Василия ушел на войну и где-то пропал. Может, погиб, а может, в плену. В те смутные времена многие росли без отцов – кого татары в ясыр взяли, кто погиб под Полтавой, а кто умер от болезней и недоедания на рытье петербургских каналов.

Кто он и почему ему дали чужую фамилию, мать не говорила. Это была запретная тема, и со временем Василий смирился с таким положением вещей, хотя и чувствовал, что за материными недомолвками скрывается какая-то тайна, к которой опасно прикасаться.

– Расскажи о себе, – попросил гетман. – У тебя есть семья?

Василий рассказал, не вдаваясь в подробности. Он понимал, что хоть гетман и отец, но его никак нельзя поставить вровень со старым Мусием, который был для Василия самым дорогим и родным человеком на всем белом свете. Поэтому многие личные тайны в своем рассказе он опустил. Впрочем, гетмана больше интересовали подробности жизни матери.

Мусий, выйдя из сторожки, сразу заметил темную фигуру, расположившуюся на толстом бревне. Поняв, что это телохранитель гетмана, Гамалея мгновенно успокоился. Неторопливо набив люльку табаком, он пустил в ход кресало и закурил. При этом его лицо на миг осветилось, и тут же со стороны бревна послышался удивленный возглас.

– Это ты, Мусий, или я сплю?

Гамалея подошел поближе, присмотрелся и широко улыбнулся.

– А то кто же, – ответил он и с удовлетворением выпустил дымное облако. – Здоров будешь, Грицко!

– Буду, а как же, – бодро ответил Потупа. – Чего ж не быть, если в поясе деньги звенят, а в шинке горилка как слеза. Ну, здравствуй, боевой товарищ… – Они обнялись.

– И где тебя черти носили, старый греховодник? – спросил Гамалея.

– Там же, где и твою милость.

Оба дружно рассмеялись. Неожиданно Мусию показалось, что под окнами сторожки мелькнула какая-то тень.

– Заметил? – тихо спросил он Потупу.

– Заметил, – так же шепотом ответил старый запорожец.

– Разделимся? Ты налево, я направо.

– Разделимся…

Гамалея хорошо раскурил люльку и примостил ее в развилку молодого деревца – чтобы соглядатаю был виден огонек, и тут же сгинул, словно его проглотила земля. Минутой раньше такой же трюк проделал и Потупа.

Соглядатай нашел удобное место, чтобы подслушать разговор Полуботка с Василием. Он прильнул к прорезанному в деревянном срубе небольшому отверстию, предназначенному для проветривания сторожки. В зимнее время оно закрывалось изнутри заслонкой, но сейчас было открыто, и соглядатай слышал каждое слово собеседников.

Мусий и Потупа хотели взять его живым, поэтому передвигались как бесплотные тени – так, что не было слышно ни единого шороха. Но не получилось. Соглядатай обладал поистине звериным чутьем. Едва казаки приблизились к нему, как он молниеносно выхватил саблю, и будь на месте Потупы кто-нибудь другой, менее искушенный в фехтовании, тут ему и пришел бы конец.

Чудом уклонившись от удара, старый Грицко мигом обнажил свою карабелу, но герца не получилось. В воздухе просвистела сабля Мусия, который не стал изображать галантного кавалера и искушать судьбу, и смертельно раненый соглядатай тонко закричал, как заяц-подранок.

– Капец, – с удовлетворением констатировал Потупа. – А что, Мусий, ты еще ого-го, и молодого за пояс заткнешь.

– Да и ты пока на коне. Я бы так шустро не смог уйти с дистанции.

– Так я тебе и поверил…

Из сторожки с оружием в руках выскочили Полуботок и Василий, которые услышали крик соглядатая.

– Что случилось?! – спросил гетман.

– Бродят тут всякие… – небрежно ответил Потупа.

Полуботок понял его с полуслова.

– Зажги факел, – приказал он старому запорожцу. – Посмотрим…

Человек, который лежал возле стены сторожки, был одет в невообразимые лохмотья, а лицо его было вымазано сажей. Тем не менее Потупа узнал его сразу.

– Бурсук! – воскликнул он удивленно. – Это бывший запорожец, из Пластуновского куреня. Попался на воровстве, был бит киями, но оклемался, не подох. Когда войска Яковлева взяли Сечь, появились подозрения, что Бурсук был заодно с Иваном Галаганом, этим подлым предателем. Будто бы Бурсук показывал царским войскам тайные проходы в укреплениях. Мы хотели его поспрашивать, но он куда-то исчез. И вот появился… Что эта хитрая вороватая тварь тут забыла?

– Я догадываюсь, что ему было нужно… – сказал Полуботок, и на мгновение черты его лица исказила ненависть.

В отличие от казаков, он знал, чем занимается Петря Бурсук. Гетман давно хотел «познакомиться» с ним поближе, но волох был скользким как угорь и его никак не удавалось схватить.

«Апостолу все известно! – вдруг ударила в голову страшная мысль. – Не исключено, что пронырливый Бурсук уже побывал на хуторе, где чеканятся злотые и все выведал. Если это так, то вскоре там можно ждать царских солдат. Такие козыри Апостол не преминет использовать в нашей игре, это как Бог свят. А потом… потом каторга или виселица. Нужно немедленно замести следы. Этим делом заняться сегодня же!»

– Уберите его куда подальше, – сказал гетман, указав на труп Бурсука. – А мы еще немного побеседуем…

Полуботок и Василий вернулись в сторожку. Павел Леонтьевич уже принял решение, и некоторая расслабленность и мягкосердечие, проявившиеся в нем во время разговора с сыном, уступили место деловитости, жесткости и целеустремленности – качествам, присущим людям, имеющим большую власть.

– Мне уже пора, сын, – сказал Полуботок. – Дела. Прости меня за все. Так получилось. Не держи на меня обиду. И самое главное… – Он полез за пазуху, достал оттуда небольшой пергаментный свиток и отдал его Василию. – Это карта Чернигова. На ней указано место, где лежат сокровища. Я спрятал в подземелье бочонок с золотыми, ларцы с разным украшениями и еще кое-что по мелочи. Это все для тебя и внука. Послезавтра я уезжаю в Петербург и если вернусь оттуда, то мы продолжим наше общение. Я хочу официально объявить тебя своим сыном. Не спорь, так надо! Ну а ежели не судьба нам больше свидеться… то храни тебя Господь, сынок. Не поминай меня лихом!

Лесная сторожка опустела. А вскоре начался дождь – сильный и затяжной. Небо словно смилостивилось над изнывающей от засухи землей и щедро открыло свои шлюзы.


Глава 19 Гайдамаки | Золото гетмана | Глава 21 Царь и гетман