home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 21

Царь и гетман

Зима 1723 года выдалась холодной и вьюжной. Правобережную Украину замело так, что казакам пришлось размечать высокими вешками с красными матерчатыми лоскутами наверху главные шляхи, потому как их не успевали расчищать, и нередко путники, а то и целые обозы сбивались с дороги, блудили, а иногда и вовсе замерзали насмерть.

Миргородский полковник Данила Апостол сидел дома, прислонившись к теплой печи спиной, с довольным видом оглаживая усы. Он уже в который раз перечитывал цидулку, полученную из Петербурга с нарочным. Свет от окна был слабым, но полковник, несмотря на преклонный возраст, обладал отменным зрением.

Апостол был доволен своим иезуитским планом, на который попался даже такой хитрый и проницательный человек, как Полуботок. А все светлейший князь Меншиков… Вот где голова! Все-таки до него дошло, что миргородский полковник гораздо более достоин гетманской булавы, нежели Полуботок, который славен лишь удачной женитьбой на племяннице гетмана Ивана Самойловича, да тем, что не пошел с Мазепой.

Как-то в разговоре с ним Александр Данилович обронил нарочито небрежным тоном, что государю уже до смерти надоели прошения казацкой старшины и что он когда-нибудь точно взорвется и покажет всем малороссам, где раки зимуют.

Апостол сначала не придал особого значения словам светлейшего, но по возвращении домой его вдруг осенило. Ай да князь, ай да сукин сын! Коротким замечанием – вроде бы и не по теме – он дал миргородскому полковнику потрясающе простую и эффективную идею, как избавиться от соперника и при этом не замарать свое доброе имя предательством.

И Данила начал действовать. Зная, что Полуботок спит и видит, чтобы укрепить свой статус гетмана всенародным избранием, Апостол пошептался с некоторыми старшинами, и они внесли Павлу Леонтьевичу в голову мысль, что нужно писать царю еще одну челобитную. Но на этот раз под ней должны были стоять подписи не только гетмана, Чарныша и Савича, но и всех старшин.

Полуботок ухватился за эту идею как черт за грешную душу. Он приготовил челобитную одного содержания в двух экземплярах, которую должны была подписать на общем сборе в Глухове генеральная старшина и полковники, а также полковые старшины и сотники. Увы и ах, многих из них гетман так и не дождался. Благодаря стараниям Апостола, старшина узнала, что ей предстоит, и под разными предлогами уклонилась от поездки.

Что и требовалось доказать. Апостол торжествовал. Он знал, что Полуботок попал в безвыходное положение и теперь должен обратиться к нему за помощью. А больше не к кому. Только миргородский полковник пользовался среди старшин почти таким же уважением, как и сам гетман. Так и случилось.

Чтобы предотвратить возможность бунта малороссийской старшины в связи с нововведениями Вельяминова, в середине августа киевский губернатор Голицын получил от царя указание: «Велеть по своему рассмотрению выйти в поле всем в Малой России обретающимся полкам и черкасам, под видом осторожности для охранения Украины от татарского нападения». Казацкое войско отправилось в поход и расположилось лагерем на реке Коломак, что на Полтавщине. Данилу Апостола назначили походным гетманом.

Приказы российского самодержца не подлежали обсуждению или уклонению от обязанностей, поэтому на маневры съехалась вся старшина. Тут-то и пришло к Апостолу письмо от Полуботка с просьбой посодействовать в подписании челобитной. Втихомолку посмеиваясь, миргородский полковник исполнил пожелания малороссийского гетмана. Мало того, что свою подпись Данила поставил первой – чтобы его ни в чем не заподозрили, так он еще и принудил сомневающихся присоединиться к тем, кто уже подписался под грамотками. Вот только во всей этой истории с подписанием челобитной была одна маленькая тонкость – Апостол собственноручно кое-где подправил текст и кое-что в ней изменил.

В челобитной содержались три главных пункта: упразднить равное налогообложение для всех (то есть отменить его для магнатских поместий); избавить Малороссию от Коллегии; разрешить избрание гетмана.

Прочитав первоначальный вариант челобитной, Апостол лишь грустно вздохнул: Павло в любимой стихии – своя рубаха ближе к телу. Из документов была убрана единственная, хоть как-то способная облегчить жизнь простого народа просьба – об упразднении постоя царских драгун в крестьянских дворах. А сколько было говорено на эту тему, сколь копий сломано в жарких спорах на собраниях старшин… И Апостол недрогнувшей рукой вернул этот пункт в челобитную, заранее зная, как он подействует на государя.

В сентябре, возвратившись из похода, Данил Апостол передал челобитные в Генеральную военную канцелярию. Посвященный в планы Павла Полуботка генеральный есаул Жураковский приказал новгород-сиверскому сотнику Галецкому и сенчанскому сотнику Криштофенку немедленно отправляться в путь, но они были задержаны Малороссийской коллегией. Тогда Жураковский 20 октября втайне от всех отправил в столицу военного канцеляриста Романовича.

В воскресенье 10 ноября он уже был в Петербурге и подал коломацкие челобитные лично Петру Алексеевичу, когда тот после обедни выходил из Троицкой церкви. Царь зашел просмотреть их в аустерию[127] «Четыре фрегата», а депутация во главе с Полуботком осталась ждать царской милости под дверью.

Данила Апостол читал: «Государь, вышедши из кофейного дома, изволил приказать своими устами с большим гневом и яростью генералу-майору и гвардии Преображенского полка майору Андрею Ивановичу Ушакову взять под караул полковника Павла Полуботка, судью генерального Ивана Чарниша и Семена Савича, писаря генерального, там же при кофейном доме стоявших, а также всех остальных, кто с ними был. Отвязавши своими руками сабли арестованных, тот же генерал Ушаков велел всех сопроводить в замок каменный петербургский, где все были под караул посажены…»

За решеткой Петропавловской крепости, кроме Полуботка, Савича и Чарныша, оказались также писарь Черниговского полка Янушкевич, казак Черниговского полка Рикша, военный товарищ Стародубского полка Косович, судья Гадяцкого полка Грабянка, канцеляристы Генеральной военной канцелярии Ханенко и Романович, есаул и приказной полковник Переяславского полка Данилович, приказной полковник Стародубского полка Корецкий, бунчуковый товарищ Володьковский, военный товарищ Быковский, а также сыны генерального судьи Иван и Петр Чарныши – всего пятнадцать человек.

Апостол с удовлетворением ухмыльнулся. Одним махом семерых побывахом… Вышло даже лучше, чем он мог надеяться в самых лазурных мечтаниях. Вместе с Полуботком в опалу попали почти все его присные. Поле расчищено от сорняков, теперь уже никто не будет мешать править так, как он мыслит. Если, конечно, Полуботок останется гнить в царских казематах, а ему, Даниле Апостолу, государь доверит гетманскую булаву. А это еще не факт…

Миргородский полковник озабоченно нахмурился.

Еще до ареста Полуботка, когда гетман уже был в Петербурге, на Украину приезжал высокопоставленный эмиссар государя – бригадир Александр Иванович Румянцев, с приказом разобраться с ситуацией на месте. Не принимая на веру ни челобитные казацкой старшины, ни доклады Вельяминова, он лично объездил все полковые и сотенные города, задавая их жителям и старшинам всего несколько простых вопросов. А именно: хотят ли они упразднения Малороссийской коллегии, хотят ли выборов гетмана, имеют ли претензии к своей старшине и возражают ли против назначения российских офицеров на полковничьи должности? И получил утвердительный ответ только насчет старшинских злоупотреблений.

Вот и вышло, что угроза народного восстания, которой так боялся царь Петр и из-за которой Апостолу вместе со старшинами пришлось терпеть неудобства в абсолютно не нужном походе к речке Коломак, оказалась на поверку мыльным пузырем. Простой народ уже так достали и местные паны, и пришлые россияне, что выбор между ними был сродни выбору дерева, на котором их должны были повесить.

Все это, конечно, играло на руку Апостолу, но вместе с гетманской булавой он получит в наследство те же проблемы, что были у Полуботка, и как их разрешить, Данила Павлович пока не знал.

Едва Полуботок с компанейцами[128] отбыл в Петербург (это случилось 13 июня), как Апостол направил верных людей на хутор гетмана – на тот, тайный, месторасположение которого установил Петря Бурсук. К сожалению, сам волох куда-то запропастился, но, кроме него, у Апостола еще были верные казаки.

Увы, хутор оказался покинутым. Нет, в комнатах каменного дома все осталось на прежних местах, даже присутствовал сторож, который был одновременно истопником, когда наступали холода. Но в подвалах царило запустенье, хотя они и были освобождены от непременного хлама: рассохшихся бочек из-под вина, пустых штофов и бутылок, сломанных кресел и стульев, щербатых макитр и горшков и другой хозяйской утвари, пришедшей в негодность.

По докладу сотника, возглавлявшего отряд, ничего необычного, а тем более предосудительного в подвалах не нашли. За исключением нескольких бесформенных комочков неизвестного металла, в котором спустя несколько дней миргородский поп-расстрига, которого обвинили в сношениях с нечистым и лишили прихода, опознал серебро. Бывший священник имел несчастье увлечься алхимией и другими естественными науками, за что и был наказан святым Синодом.

Значит, он на правильном пути! Выходит, Полуботок все-таки нашел тайные рудники Мазепы!

О них знали многие старшины, да мало кто верил. И вот подтверждение – самородное серебро в доме, принадлежащем гетману.

Почему серебро оказалось в подвале камяницы, для Апостола загадкой не было. По шуму (хотя он и был едва слышен), который доносился из-под земли, удивленный Бурсук определил, что там работает кузница. Миргородский полковник не стал разубеждать волоха или объяснять ему, ЧТО там куется, или вернее, чеканится. Он точно знал, ПОЧЕМУ в подвале стучит молот. Там изготовляли серебряные монеты. Ай да Полуботок! Ай да хитрец! Везде умеет найти свою выгоду.

В вопросе сдавать мастерскую фальшивомонетчиков царю Петру или нет, у Апостола сомнений не было. Конечно, это был сильный козырь в его игре простив Полуботка. Он мог стоить головы Павлу Леонтьевичу. Но такой «приз» был для Данилы наименее желанным. На все воля Господа, и Апостол все же не Иуда. А вот получить вместе с гетманской булавой неисчерпаемый источник богатства, это дорогого стоило.

Тогда Апостол решил действовать менее прямолинейно. Он знал, что государь встретил делегацию во главе с Полуботком вполне любезно. Павел Леонтьевич приободрился и даже уверовал, что Петр Алексеевич вполне может согласиться с доводами казацкой старшины, изложенными в челобитной, и с нетерпением ждал посланника от Апостола с документом.

Но миргородский полковник для подстраховки своего замысла послал вслед канцеляристу Романовичу, который отвез в Петербург челобитную, еще троих – ходоков от народа. Это были казаки Стародубского полка Чахотка и Ломака, а также давний недоброжелатель Павла Полуботка священник Гаврила из Любеча. От лица жителей края они просили защиты от старшинского произвола.

Понятно, что Апостол и в этом деле остался за кулисами, действуя через подставных людей, обеспечивших ходоков и грамотками, и деньгами на проезд. Даже осторожный Полуботок ничего не заподозрил; он утверждал на допросах, что ходоки – это происки Малороссийской коллегии. Но разгневанному царю такие доводы показались чересчур слабыми…

Апостол оставил бумаги, поднялся и подошел к божнице[129]. Темные лики смотрели на него мрачно и строго. Крохотная лампадка высвечивала глаза святых, которые в ее неверном свете казались ожившими. Миргородский полковник вдруг упал перед образами на колени и начал истово молиться: «Господи, прости меня грешного! Не ради корысти и своего тщеславия мыслю я завладеть гетманской булавой, а токмо ради того, чтобы принести пользу своему народу!»

Эти слова прозвучали столь напыщенно и фальшиво, что Данила невольно содрогнулся и торопливо осенил себя крестным знамением. Бог милостив, он простит…

Прошел год. Декабрь 1724 года принес в Петербург промозглую сырость и резкий порывистый ветер, который забирался под любую одежду, вызывая озноб. После полудня царь Петр уединился со своим кабинет-секретарем Макаровым в канцелярии, чтобы ознакомиться с донесениями послов. Государь был мрачнее грозовой тучи. Он ходил по канцелярии из угла в угол и вслушивался в монотонный голос Макарова:

– …А еще пишет наш резидент в Константинополе Иван Неплюев, ссылаясь на сведения, полученные в секрете от французского консула: «Приезжали из Левобережной Украины от некоторых казацких командиров люди к татарскому главному мурзе Жантемир-бею с жалобами, что у них все прежние привилегии отняты, в чем они били челом в Петербурге, но ничего из этого не вышло. Поэтому они желают податься под турецкую протекцию, но без помощи турецкой сделать того не могут, потому что на Украине у них русского войска много».

– Ивану можно верить, – буркнул Петр. – Зря не скажет…

В свое время Ивашка Неплюев, проявивший большую живость ума, был зачислен по настоянию Меншикова в Новгородскую математическую школу. Вскоре за усердие в учебе он был переведен в Нарвскую навигацкую школу, откуда через три месяца за проявленное дарование был направлен в Петербургскую Морскую академию. Здесь Неплюев не раз видел и слушал Петра и стал его ревностным приверженцем. Именно по воле Петра в качестве гардемарина Иван Неплюев был отправлен за границу для прохождения стажировки и пополнения образования.

В Европе он больше всего находился в Венеции и Испании, очень толково использовав время. Вернувшись в Россию в 1720 году, Неплюев сдавал экзамены самому императору. Высокий стройный блондин с прекрасными голубыми глазами, спокойным и добрым выражением лица, глубоко овладевший морским делом, иностранными языками и другими науками, покорил и растрогал Петра.

Именно тогда государь выделил Неплюева из многих сдававших экзамены. Он присвоил ему офицерское звание, а вскоре назначил его главным смотрителем строящихся на Петербургских верфях морских судов.

О том, насколько значительной была эта должность, свидетельствует то, что до Неплюева ее занимал Меншиков. Высокая оценка Петром поручика Неплюева: «В этом малом путь будет» – предопределили успех карьеры молодого человека с самого начала его государевой службы. Вскоре Иван Иванович Неплюев был назначен посланником России в Константинополь.

– А еще Неплюев докладывает, что тот же французский консул, с которым у него сложились весьма доверительные отношения (нужно сказать, они обходятся нам недешево, но стоят того), рассказал, что его шпионы летом позапрошлого года заметили в константинопольском порту двух молодых казаков, и будто бы один из этих шпионов, бывший запорожец, принявший ислам, узнал в них сыновей гетмана Полуботка.

– Сие донесение весьма интересно… – Петр насторожился. – Это все?

– Нет, государь. Дальше Неплюев пишет: «С большими трудами мне удалось установить, что эти казаки наняли португальский флейт под названием “Святой Христофор”, который взял курс на Англию. К сожалению, дальнейший маршрут сыновей Полуботка (если это и впрямь были они) проследить не удалось».

– Лето 1722 года… – Государь налил в кубок мальвазии[130] и жадно выпил; большое волнение всегда вызывало у него жажду. – Ну-ка, отыщи мне донесение сотрудника Тайной канцелярии некоего майора Коростылева.

– Который осмелился подать рапорт на ваше имя через голову своего непосредственного начальника капитана гвардии Ягужинского, – с легким осуждением продолжил Макаров. – И которого разгневанный Иван Иванович упек туда, где Макар телят не пас. Искать не нужно. Рапорт в этой папке.

Петр пропустил замечание кабинет-секретаря мимо ушей; он быстро пробежал глазами донесение Коростылева и негромко молвил:

– Вот и связалась веревочка… Судя по данным нашего посла во Франции князя Долгорукова и рапорту майора, сыновья Полуботка навещали в Париже опального Филиппа Орлика. По времени и по месту событий все сходится. Так прав я был или неправ, Алексей Васильевич, когда утверждал, что все малороссийские гетманы начиная со времен Богдана Хмельницкого до Скоропадского, а теперь уже и Полуботка – изменники?!

– Прав, государь, ты всегда прав, – ворчливо ответил Макаров.

– Ну хоть ты, Алексей Васильевич, не кидай мне леща! На тебя это не похоже. Ты всегда говорил мне правду, какая бы она горькая ни была. И так вокруг одни подхалимы и лизоблюды… Всяко случалось. Но Полуботок хоро-ош… Кому можно верить?! Люди подлого званья гораздо чище и совестливей вельмож. Алексей Васильевич, напишешь указ! Майора Коростылева из ссылки вернуть, повысить в звании, определить на прежнее место службы с повышением в должности и выплатить ему пять тысяч золотых за поруганное достоинство. Деньги взять из доходов Ивана Ягужинского.

– Будет исполнено, государь…

В дверь канцелярии постучали, но не робко, а с напором. Макаров вопросительно посмотрел на Петра; тот согласно кивнул.

– Войдите! – строго сказал кабинет-секретарь.

В помещение вошел Александр Данилович Меншиков. От него повеяло соленым морским бризом, и Петр, расширив ноздри, с удовольствием втянул в себя стылый воздух.

Несмотря на годы, бывший денщик государя Алексашка, а ныне князь и герцог Ижорский, генералиссимус, верховный тайный действительный советник, государственной Военной коллегии президент, Санкт-Петербургский генерал-губернатор, подполковник Преображенской лейб-гвардии, вице-адмирал, кавалер орденов Святого апостола Андрея, датского Слона, польского Белого и прусского Черного орлов и Святого Александра Невского по-прежнему был энергичен и деятелен.

– Мин херц, легче взять бастион швенский на шпагу, чем к тебе пробиться! – воскликнул он, глядя с любовью на государя. – Сначала преображенцы грудью вход в здание заслонили, а потом Алешка Татищев готов был умереть, но сохранить твое уединение.

– С чем пришел, Александр Данилович? – спросил, оттаивая, Петр.

– А все с тем же. Малороссийские дела. По твоему указу миргородский полковник Данила Апостол арестован и водворен в крепость. Вместе с ним мы взяли Жураковского, Лизогуба, Милорадовича, Галецкого и Криштофенка. Славная компания… – Меншиков широко улыбнулся.

– Ты, я вижу, радуешься?

– А почему я должен горевать? Предательство нужно рубить под корень!

– Так уж и предательство… Ты говори, да не заговаривайся, – строго сказал Петр. – Их вина пока не доказана. Между прочим, кто меня убеждал, что Полуботок будет мне верен? Мы оказали ему большое доверие, а он начал вольности прежние требовать и права. Это непозволительно! Если не укоротим его сейчас, в будущем можем получить второго Мазепу.

– Мин херц, я же не святой! – воскликнул Меншиков. – Каждый может ошибиться. И потом, эти малороссы еще те хитрецы. Поди знай, что у них на уме.

– Это точно, – Петр задумчиво погрыз чубук трубки. – Румянцев доложил мне, что казна малороссийская почти пуста. Немного серебра, несколько десятков мешков меди… Куда девалось золото? Полуботок убеждает, что все золотые пошли на нужды войска.

– Кто знает… – Меншиков покривился. – Бумаги есть, но в них настолько все запутано, что сам черт ногу сломит. Наши канцеляристы так и не разобрались в этих отчетах до конца. Возможно, Полуботок и не врет…

Петр остро глянул на светлейшего князя, но лицо Александра Даниловича выражало полную невинность, что давалось ему с трудом.

Он уже знал через своих людей в Малороссии, что несколько бочек с золотом и сокровища семьи Полуботок исчезли. В поместьях гетмана нашли много чего, но это была в основном мягкая рухлядь[131], ковры, ткани, хрусталь, парсуны, иконы и оружие. Но золото и драгоценности бесследно испарились.

Впрочем, один след намечался. Он был связан с сыновьями Полуботка, которые будто бы вывезли золото за границу. Но куда и сколько? Меншиков не стал говорить о своих подозрениях и предположениях государю. И уж тем более не решился трогать ни Андрея, ни Якова, чтобы не вспугнуть «дичь» раньше времени.

Он был уверен, что богатства у Полуботка большие. Неплохо бы и ему зачерпнуть из этой полноводной реки несколько ковшиков. Но молчит старик, замкнулся. Даже если его будут пытать, он ничего не скажет. В этом Александр Данилович был уверен, так как знал гетмана давно и достаточно хорошо.

Нужно бы поговорить с ним по душам, пооткровенничать, предложить свои услуги в освобождении из темницы… А помощь светлейшего князя дорого стоит. Да вот беда – ослаб Полуботок. Заболел. И то понятно – сырой каземат, да еще в такую скверную промозглую зиму, это не опочивальня в гетманском доме.

Но как подобраться к Полуботку? Тайная канцелярия сторожит его с большим усердием. Никого к нему не пускают, даже самого светлейшего князя – приказ государя. А если гетман вообще умрет, что тогда? В таком случае о его золоте можно будет забыть. Остаются Андрей и Яков Полуботки, но обвинить сыновей опального гетмана не в чем, а выудить лаской или угрозами нужные сведения будет трудно – натура у них отцовская, упертая.

– Мин херц, здоровье Полуботка стало совсем худым… – осторожно сказал Меншиков.

– Что с ним?

– Хворает.

– Откуда знаешь?

– Так ведь это никакой не секрет. Солдаты крепостной охраны между собой болтают.

– А что лекарь говорит?

– Какой лекарь, мин херц, о чем ты?! Без твоего указу к Полуботку и мышь не пропустят.

– Дьявол! – Петр рассвирепел. – Неужто ни в ком из вас нет сострадания?! Заключенный – не значит брошенный на произвол судьбы. Тем более гетман! Между прочим, первым из малороссиян стал супротив Мазепы. Собирайся! – вскричал он в запале. – Немедленно едем в крепость!

– Слушаюсь, мин херц! – ответил Меншиков, стараясь скрыть радость; вот и появился шанс посмотреть на Полуботка хоть одним глазком. А дальше – по ситуации…

Пока ехали, Петр не проронил ни слова. Он был задумчив и хмур. Его терзала какая-то важная мысль, но она была настолько неуловимой и быстрой, что, едва влетев в голову, тут же исчезала, и потуги государя вспомнить хоть что-то оказывались тщетными. Меншиков тоже молчал. Он знал, что в такие минуты царя лучше не беспокоить, иначе он может взорваться и тогда только держись.

Петропавловская крепость встретила их удивительной тишиной. Казалось, что ее мощные стены надежно сторожат не только узников, но и все звуки, большая часть которых ловко обходила каменные бастионы и, вырвавшись на простор Невы, гуляла по реке и людным даже в зимнее ненастье петербургским улицам.

Полуботок находился в отдельной камере. Она была просторной и напоминала казарменное помещение. Только вместо солдатских полатей в камере стояла одна-единственная широкая кровать с толстым тюфяком и всем необходимым набором постельных принадлежностей – все-таки узник был гетманом. А в углу – его условно можно было назвать «красным» – перед большой иконой теплилась лампадка, что казалось совсем уж необычно в камере, где заключен важный государственный преступник.

Впрочем, не исключено, что именно здесь в свое время содержался казненный сын царя Алексей, потому что Петр, когда вошел в камеру, неожиданно вздрогнул и сильно побледнел. Меншиков бросил на него тревожный взгляд, опасаясь приступа эпилепсии, которая мучила царя с отрочества, но Петр стоически выдержал внезапный напор трагических воспоминаний и резко сказал светлейшему князю:

– Оставь нас одних.

Меншиков немного замялся, но все же вышел из камеры, однако массивную дубовую дверь, окованную железными полосами, притворил неплотно. Ему очень хотелось послушать, о чем будут говорить Петр и Полуботок.

Властным взглядом отослав тюремного надзирателя прочь, Меншиков прилип ухом к щели. Дело опального гетмана находилось в ведении Тайной канцелярии, и Александр Данилович мог лишь локти кусать – ознакомиться с протоколами допросов Полуботка и остальных малороссийских старшин он не имел ни малейшей возможности.

Полуботок лежал на кровати, вытянувшись во всю длину своего немалого тела, словно в забытьи. Он глядел в потолок ничего не видящими глазами и даже не шелохнулся, когда в камеру вошел государь. Гетман дышал тихо, но все равно в груди были слышны хрипы.

Павел Леонтьевич вспоминал. В этот день все его тревоги вдруг улетучились, и даже болезнь, терзающая кашлем, отступила, и до этого сумбурные мысли потекли плавно, как Днепр в летнюю пору. Перед его глазами за считанные минуты пронеслась вся его жизнь. Когда скрипнули петли двери, он в этот момент думал с сожалением: «Надо было раньше умереть… Задержался я на этом свете. Все нужно делать вовремя, даже уходить из жизни…»

Петр поглядел на гетмана и нахмурился. Он был на его последнем допросе три недели назад. Но с той поры Полуботок сильно похудел и стал седым как лунь, а в его глазах, не по годам острых и настороженных, появилось выражение покоя и умиротворенности.

Царь потянул к себе табурет и сел возле кровати. Он понял, что Полуботок очень плох, и встревожился. Смерть гетмана не входила в его планы, он еще не ответил на слишком многие вопросы. Полуботок услышал наконец шум в камере, повернул голову и увидел Петра. Ни одна мышца не дрогнула на его изможденном лице, только в глазах появились знакомые царю искорки, которые подсказали ему, что гетман в здравом уме и понимает ситуацию.

– Государь, – тихо молвил Полуботок. – Вишь, какой я скверный хозяин. Даже встать не могу, чтобы поприветствовать столь высокого гостя. – Тут он сильно закашлялся, закатив глаза.

– Алексашка! – по старой привычке рявкнул Петр.

– Я здесь, мин херц! – вбежал в камеру Меншиков.

– Твою заветную фляжку! Быстро!

Светлейший князь засунул руку в карман мундира и выудил оттуда серебряную с позолотой баклажку. Она была небольшая по размерам, плоская, но вместительная. Привычка таскать с собой спиртное осталось у светлейшего еще с тех времен, когда он исполнял обязанности денщика государя. Петру могло приспичить промочить горло в любое время дня и ночи.

– Что в ней? – спросил государь.

– Французский кагор, – извиняющимся тоном ответил Меншиков.

Он даже самому себе не хотел признаваться, что годы берут свое, поэтому в баклажке была налита не романея и даже не водка, а лечебный французский кагор, рекомендованный дворцовым лекарем.

– Очень хорошо! Помоги!

Вдвоем они приподняли голову Полуботка, и Петр влил несколько капель кагора в рот гетмана, который слабо реагировал на происходящее.

Кагор оказался поистине волшебным напитком. Полуботок оживал на глазах. Когда его взгляд стал осмысленным, он перехватил баклажку своей рукой и выпил ее почти до половины. Петр и Меншиков лишь переглянулись.

– Фляжку оставь, а сам выйди, – приказал Петр; Меншиков повиновался.

– Испил – как причастился… – молвил Полуботок и скупо улыбнулся. – Благодарствую за заботу, государь.

В его голосе послышалась насмешка. Царь нахмурился. В поведении гетмана, обычно льстивом и угодливом, появилась непривычная дерзость.

– Я пришлю лекаря, – сказал Петр.

– Зачем? Это лишнее. Тебе ли, августейший монарх, в твоих государственных заботах и высоких мыслях о благе отчизны думать о каком-то несчастном узнике.

– Ты болен и тебя нужно лечить. – Петр пропустил мимо ушей насмешку, явственно прозвучавшую в словах Полуботка, за которые в другое время и при иных обстоятельствах можно было не сносить головы.

– Поздно, государь, поздно… Мне пора уходить… Хочу сказать тебе на прощанье, как на духу, – не предавал я тебя никогда. Даже в мыслях. А теперь послушай мои откровения. Народ наш, бывши единоплеменен и единоверен твоему, усилил и возвеличил царство твое добровольным соединением с ним. Мы знатно помогли вам во всех воинских ополчениях и приобретениях ваших. Одна шведская война доказывает беспримерное усердие наше к тебе и к России. Ибо всем известно, что мы половину армии шведской погубили, не вдаваясь ни в какие искушения и сделав тебя способным пересилить удивительное мужество и отчаянную храбрость шведов. Но, вместо благодарности и воздаяния, ныне повержены едва не в рабство. Мы платим огромную дань, нас заставили рыть линии и каналы, осушать непроходимые болота, удобряя землю телами наших мертвецов, падших тысячами под тяжестью голода и климата. Мы всего лишь просим о пощаде отечества нашего, неправедно гонимого и без жалости разоряемого, просим о восстановлении прав наших и преимуществ, торжественными договорами утвержденных, которые и ты, государь, несколько раз подтвердил.

Тут уж Петр не выдержал. Кровь прихлынула к его несколько одутловатому лицу, и он запальчиво ответил:

– Я строю державу, коей не будет равной во всей Европе! А вы своими мелкими дрязгами и заботами только о своем благополучии подрываете фундамент оной! Это благодаря малороссийской старшине народ твой терпит разорение и тягости! Это твои полковники и старшины грабят подчиненных своих, отнимают грунты, леса, мельницы, отягощают сбором питейных и съестных припасов и работами на постройке своих домов! Мало того, они принуждают малороссиян из казацкой службы идти к себе в подданство!

– Есть и наша вина, не буду спорить. Но раньше мы были свободны! А нынче великороссы заправляют на наших пажитях как у себя дома. В неволе счастья нет. Тот кто отведал воли, не будет спокойно ходить в ярме! Запомни это, государь.

– Ты тоже запомни! Пройдет сто лет, может, немного больше, и следа не останется на земле от ваших чубов и вольностей. Малоросс станет во всем похожим на своего брата великоросса. И никто не сможет их отличить. И только тогда, когда Украина забудет о своих гуляках запорожских, вельможных мздоимцах, предателях и крамольных гетманах, она обретет покой и счастье!

При этих словах Полуботок, который во время своих дерзких речей привстал на постели, опираясь на руку, без сил откинулся на подушку и сказал:

– Оставь меня, государь… Повторюсь еще раз – вражды к тебе не питаю, и с тем ухожу в мир иной, как добрый христианин. Я верю, – нет, знаю! – что Петра и Павла рассудит только высший судия, всемогущий Бог. Мы скоро оба перед ним предстанем. Не откажи мне в последней просьбе: пусть ко мне пришлют священника…

Гетман закрыл глаза и снова стал неподвижным и почти бездыханным – как египетская мумия. Петр хотел было продолжить свои речи, но странное смущение овладело царем. В последних словах Полуботка прозвучали вещие нотки, и они дошли даже до прямолинейной и прагматичной натуры Петра.

Он молча поднялся и вышел. Увидев Меншикова, который с красным лицом отскочил от двери, как нашкодивший бурсак, царь строго приказал:

– Врача моего сюда. Немедленно! Пошли нарочного.

– А как насчет батюшки? Плох он…

– Попа можно и позже позвать. Иди!

Меншиков быстрым шагом пошел по сводчатому коридору. Петр последовал за ним. «…Скоро оба перед ним предстанем», – словно звон большого колокола гудели в его голове слова Полуботка.

Царь был мрачнее грозовой тучи.

Полуботок умер на следующий день. Привычной рукой канцеляриста был составлен соответствующий документ, который начинался так: «Декамбрия, 18 дня, года 1724, в три часа пополудни в крепости Петра и Павла умер полковник Павел Леонтьевич Полуботок…» Государь тоже недолго зажился после встречи с опальным гетманом. Он представился в январе 1725 года. Слова Полуботка оказались пророческими…

Меншикову все-таки удалось заполучить в свои руки из архива Тайной канцелярии дело Полуботка, когда он правил Россией вместе с царицей Екатериной I. Алчный царедворец хотел отыскать сокровища гетмана. Он был уверен, что Полуботок где-то спрятал их. Каким-то образом светлейший князь проведал об экспедиции сыновей Полуботка в Англию, и даже отправил запрос в банк Ост-Индской компании, но положительного ответа так и нет дождался.

После смерти государя Екатерина выпустила малороссийских старшин на свободу. Многие из них были больны цингой, а генеральный писарь Семен Савич и бунчуковый товарищ Дмитрий Володьковский скончались. Но Данила Апостол своего добился. Ощущая неизбежность войны с Турцией, русское правительство пошло на некоторые уступки казацкой старшине и населению Левобережной Украины – лишь бы удержать их в составе империи. Ведь в будущей войне эта территория, благодаря своему географическому положению, должна была играть важную роль.

В начале 1726 года на заседании Верховного тайного совета России было принято решение – разрешить выборы гетмана. Государыня издала указ, что налоги из населения Левобережья собирать не в царскую казну, как раньше, а в малороссийскую военную сокровищницу; восстановили местные судебные органы, а в Малороссийской коллегии рассматривались только дела по апелляциям.

В воскресенье 1 октября 1727 года в городе Глухове – гетманской столице Левобережной Украины – властвовала торжественная приподнятость: казацкий совет должен был избрать нового гетмана. Утром войско во главе с бунчуковыми, сотенной и полковой старшиной, музыкантами собралось на площади и стало в круг. Торжественно, на серебряном блюде, покрытом красной тафтой, внесли грамоту царя Петра II[132] и казацкие клейноды – гетманскую булаву, хоругвь, бунчук и печать. Посреди площади уже стоял стол под красным сукном.

По одну сторону от него стали царский министр, тайный советник Федор Наумов, и казацкие полковники; по другую – казаки, которые несли клейноды. Наумов сообщил о разрешении правительства избрать гетмана Левобережной Украины и спросил у войска и старшины, кого они хотят видеть гетманом. «Миргородского полковника Апостола!» – был ответ. И еще дважды, как того требовала казацкая традиция, министр обращался к присутствующим с тем же вопросом. И слышал один ответ: «Данилу Апостола!..»

Тогда тайный советник обратился к миргородскому полковнику: «Его императорская величественность по свободным голосам именным своим указом жалует тебя в гетманы». Так новым гетманом Левобережной Украины стал Данила Апостол, которому к тому времени исполнилось 73 года.

Прошли годы, на престол вступила Екатерина II. Весной 1768 года в районе Черкасс вспыхнуло восстание, которое возглавил Максим, сын Василия Железняка. Громя польские вооруженные отряды и помещичьи имения, повстанцы-гайдамаки во главе с Максимом овладели Смолой, Каневом, Черкассами, Уманью и другими городами. Народ провозгласил Максима Железняка гетманом. Когда ему вручали клейноды, он вынул из ножен саблю, подаренную отцом, опустился на одно колено и поцеловал ее со словами: «Клянусь, батьку, что жизни своей не пожалею за нашу свободу!»

Говорят, что рядом с ним всегда видели старого казака-запорожца. Он опекал Максима Железняка, словно своего сына. Кто он и как его звали, народная молва осталась в неведении…

Осень 1728 года в землях Черниговского полка выдалась поистине золотой. Леса под пронзительно голубым небом блистали лакированным от росы багрянцем, солнце, по утрам немного сонное, а потому прохладное, к обеду просыпалось, разогревало свою печь, и к обеду все живое нежилось в его ласковых лучах, стараясь вобрать в себя побольше тепла перед грядущим зимним ненастьем. Речка Стрижень, несущая воды в Десну, к осени стала 'yже (даже в устье ее ширина была не более десяти саженей) и изменила свой цвет – с темно-голубого на коричневато-черный. Поэтому палые листья, плывущие вниз по течению, особенно ярко выделялись на фоне воды, при тихом ветре напоминающей ожившее обсидиановое стекло.

По тракту вдоль Стрижня двигался большой посольский обоз. Куда он направлялся, никто из гайдамаков, затаившихся в лесных зарослях, не знал. Но это было не суть важно. Главное заключалось в том, что охрана у обоза была слабой, всего около двух десятков гвардейцев. А тяжело груженные и туго увязанные кибитки и колымаги сулили знатную добычу – посольские всегда везли с собой богатые дары.

За большим пнем-выворотнем притаился Василий. После того как Полуботок освободил его из темницы, Железняк больше не рискнул появиться на хуторе. Тем более, что его старательно искали, притом по велению гетмана. Не мог же Павел Леонтьевич признаться взбешенному побегом гайдамака Вельяминову, который намеревался устроить Василию допрос с пристрастием, что разбойник бежал не без его участия.

Так Василий и старый Мусий Гамалея стали изгоями, которым некуда было приклониться. Постепенно к ним начали присоединяться прежние товарищи – все по разным причинам – и снова образовалась ватага гайдамаков, которым нечего было терять.

Демко Легуша, который оставил Сечь и даже завел хозяйство, решил опять податься в гайдамаки из-за неразделенной любви; его зазноба, дочь сотника, выбрала себе жениха из старшинских сынков. Примкнул к ватаге и запорожец Иван Дзюба, на которого Кость Гордиенко, вновь переизбранный кошевым атаманом, смотрел косо и строил разные козни. Даже старый Тетеря плюнул на свои обязанности перевозчика и едва не слезно упросил Мусия не отказать ему в последней милости – чтобы он мог умереть не в постели, а в бою, как подобает настоящему казаку.

Годы шли, неуловимая ватага Мусия Гамалеи наводила страх не только на Правобережье, в Подолии, но и в Левобережной Украине, где совсем распоясались свои паны и подпанки. Но к лету 1728 года за гайдамаков всерьез взялись царские войска, и братчикам пришлось туго. Вскоре от их ватаги осталось всего ничего – около сорока человек. Остальные или погибли, или разбежались. Разбойный промысел дело свободное, здесь даже атаман не указ.

На обоз гайдамаки наткнулись совершенно случайно. Мусий уже подумывал о том, что вскоре наступит хлябь, осеннее ненастье, и пора искать надежное пристанище. Он вел братчиков в глухие леса, где был оборудован просторный зимник. Но такую удачу, которая сама шла в руки, гайдамаки упустить не могли. Решили взять обоз и как можно быстрее скрыться в лесах.

– Ну что, братчики, – сказал Гамалея, когда обоз приблизился на расстояние ружейного выстрела, – с богом! Демко, Иван, берите на прицел тех, кто впереди. Вечеря, Ширяй, бейте задних. Берем их в клещи. Пли!

Грянул залп, и прозрачный полуденный воздух заволокло пороховым дымом. Бросив бесполезные мушкеты, гайдамаки схватились за сабли, и началась беспощадная сеча. Оставшиеся в живых гвардейцы защищались с отменной стойкостью и отчаянностью обреченных. Это были добрые воины; за короткий промежуток времени они успели уложить пятерых братчиков. Но количественный перевес и внезапность нападения гайдамаков сделали свое дело.

Неожиданно послышался топот многочисленных копыт, и из-за поворота дороги выметнулся большой отряд драгун. Наверное, они тоже были в охранении посольского обоза, но по какой-то причине отстали. В новых синих кафтанах с отложными воротниками и обшлагами, в штанах из лосины, сапогах с раструбами и накладными шпорами драгуны казались ожившими кентаврами, так ловко они управляли своими огромными голштинскими жеребцами.

Судя по черным шляпам с белой отделкой, плюмажам, белым галстукам, а главное, боевым коням, посольство было важным. Голштинские кони были дорогими, в России их было мало, поэтому строевых жеребцов брали под седло только на время парадов или для серьезных посольских выездов – чтобы не ударить в грязь лицом перед иностранцами.

«Мы пропали!» – в отчаянии подумал Василий и услышал голос Мусия Гамалеи:

– Пять человек вместе со мной прикрывают отход!.. – Он назвал фамилии. – Остальным уходить в лес! Место сбора вам известно! Василий, ты будешь за главного! А ты куда со своей увечной клюкой?! – накинулся он на Тетерю. – Беги, пока не поздно!

– А в самый раз, Мусий, – весело ответил старик. – Мое место рядом с тобой. Чую, пришла за мной костлявая… Дай умереть по-человечески.

– Что ж, вольному воля.

Драгуны налетели как ураган. Огромные боевые жеребцы перли напролом, словно перед ними стояли не люди, а мешки с соломой. Раздались нестройные выстрелы из пистолей, несколько драгун упало под копыта коней, и началась бешеная рубка.

Мусий был страшен. Таким Василий никогда еще не видел своего наставника. Казалось, у старого характерника выросли крылья. Он вертелся, как вьюн, и почти каждый его удар достигал цели. Железняк уже готов был скрыться в кустах, но что-то неудержимо тянуло его остаться, чтобы помочь Мусию. И когда на атамана гайдамаков набросились сразу трое драгун, которые наконец распознали в нем главную опасность, Василий не выдержал и кинулся на помощь.

Вдвоем они отбились быстро, хотя и не без труда. Увидев рядом своего воспитанника, Гамалея только крякнул, но ничего не сказал. Может, потому, что в этот момент один из драгун срубил Тетерю. Старый запорожец тихо охнул, упал и умер со счастливой улыбкой на морщинистом лице. Но и драгун недолго зажился – свистнула сабля характерника, и душа драгуна вознеслась в заоблачные выси.

– Уходим! – вскричал Гамалея, оглянувшись: ватага уже исчезла за деревьями.

И в это время драгунский офицер прицелился из пистоля и выстрелил в Железняка, который находился близко к нему. Сильный удар пули в грудь бросил Василия на землю. Уже теряя сознание, он услышал страшный, нечеловеческий крик Гамалеи, а затем наступила темная ночь…

Очнулся Железняк в подземелье. Он лежал на груде мягкой рухляди, а над ним склонился Гамалея. На бочке стоял жировой светильник, и в его неверном колеблющемся свете резко очерченное лицо старого характерника казалось маской тревоги и сострадания. Заметив, что Василий пришел в себя, Мусий немного посветлел лицом, но страшная тревога, затаившаяся в глубине его глаз, так и не покинула запорожца.

«Плохи мои дела… – провидчески подумал Железняк. – Если уж Мусий так переживает…»

– Где мы? – тихо спросил он, когда Гамалея смочил его губы водой.

– В тайнике.

– А…

Теперь Василий узнал и сводчатое перекрытие подземной камеры, и бочку, на которой стоял светильник; в ней находилось золото гетмана. План, который отдал Полуботок сыну, привел их к сокровищнице Павла Леонтьевича, которая находилась в Чернигове. Чтобы добраться в подземную камеру, обложенную кирпичом, им пришлось долго пробираться подземным ходом, который шел под дном Стрижня, пока они не очутились где-то в районе Детинца.

Камера была квадратной; в ней стояла бочка с золотом, три бочки с новенькими злотыми, несколько ларцов с драгоценностями, сундук с дорогим оружием и еще два сундука с мехами. В подземелье было сухо, поэтому мягкой рухляди, пересыпанной табачной крошкой для лучшей сохранности, ничего не грозило, а оружие было смазано смесью свиного и барсучьего жира.

– Как я сюда попал? – снова спросил Василий.

– Иван Солонина помог вытащить тебя из боя.

– Что с нашими?

– Не знаю… Многие полегли. Я сразу ушел в Чернигов. В городе можно достать нужные лекарства…

– Ну да…

К тайнику вело несколько подземных тоннелей. Вместе они составляли целый лабиринт, выбраться из которого человеку, не знакомому с планом, не представлялось возможным. В этом Василий уже убедился. Один ход выводил едва не в центр Чернигова.

Временное облегчение прошло. Василий быстро терял силы. Он вдруг понял, почему Гамалея притащил его в это подземелье. Будь у старого характерника хоть малейшая надежда на то, что его воспитанник выживет, они остались бы в лесу. Мусий был опытнейшим знахарем и нередко творил своим искусством врачевания настоящий чудеса безо всяких аптечных снадобий.

Значит, тайник отца станет ему усыпальницей… На бледном лице Василия появилась умиротворенная улыбка, и он тихо прошептал:

– Спасибо за все, батьку… Проща-а…

Это был его последний вздох.

Гамалея упал рядом с Василием, обнял бездыханное тело, и нечеловеческий, звериный вой вырвался из его груди. Но мрачное подземелье быстро потушило все звуки, и они умерли, едва родившись, погребенные под земной толщей.


Глава 20 Отец и сын | Золото гетмана | Глава 22 Старый колдун