home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 7

Беглецы

По лесной дороге ехала кибитка, запряженная тройкой лошадей. Ее можно было принять за ямщицкую, но позади трусила рысцой охрана, два панских гайдука, – сытые, хорошо кормленые молодцы в польских кафтанах.[50] С некоторых пор русские баре взяли за моду одевать своих слуг в иноземные наряды – кто в голландские, кто в немецкие, а кто и в польские, отличающиеся особой пышностью и богатой отделкой.

В кибитке сидел господин в полувоенном костюме иноземного покроя. Скорее всего, это был помещик средней руки, который удачно избежал военной государевой повинности; но, чтобы не выглядеть белой вороной среди своих соседей, он носил то, что предписывалось указом государя 1701 года.

Указ гласил: «Всем служилым и всяких чинов людям, и московским, и городовым жителям, и которые помещиков и вотчинниковы крестьяне приезжая, живут в Москве для промыслов, кроме духовного чину, священников, дьяконов и церковных причетников, и пашенных крестьян, носить платье немецкое верхняя саксонския и французския, а исподнее – камзолы, штаны, сапоги, башмаки и шапки – немецкие, и ездить на немецких седлах; а женскому полу всех чинов и детям носить платье, шапки и кунтыши, а исподния – бостроги, юпки и башмаки – немецкие же; а русского платья – черкесских кафтанов, тулупов, азямов, штанов, сапогов, башмаков и шапок – отнюдь никому не носить, на русских седлах не ездить, мастеровым людям не делать и в рядах не торговать».

На душе у помещика почему-то было неспокойно. Он все время понукал кучера, но дорога была в ухабинах, с глубокой колеей, пробитой колесами повозок в весеннюю пору, когда земля была сырая, поэтому лошади едва плелись.

В отличие от своего господина, гайдуки, разомлевшие от полуденного солнца, сонно клевали носами, и только привычка к верховой езде, выработанная с детства, помогала им удержаться в седлах и не свалиться под копыта коней. Они были хорошо вооружены: за плечами у них висели ружья, из-за пояса торчали рукоятки пистолей, а на левом боку у одного и у другого в добротных ножнах покоились польские карабелы.

Нападение произошло так стремительно, что помещик не успел и охнуть, как к его горлу приставили нож и грубый голос сказал:

– Молчи! Иначе смерть.

Он не мог знать, что случилось с охраной. Гайдуки даже не успели понять, что за напасть с ними приключилась, как их души, освободившись от бренной оболочки, уже летели к божьему престолу.

Люди, которые выскочили из зарослей, действовали по-волчьи молниеносно и тихо. Запрыгнув с разбега на круп лошади позади гайдука, каждый из нападавших сделал короткое движение правой рукой, и тут же мгновенно наклонил свою жертву вперед – чтобы кровь из перерезанного горла стекала на землю, а не на одежду.

Среагировать на нападение успел лишь кучер, совсем юный малый, проворный как белка. Он соскочил с облучка и, низко пригибаясь, чтобы не быть заметным, шмыгнул в кусты; но далеко убежать ему не удалось. Когда он поднял голову, чтобы осмотреться, то увидел, что перед ним, словно из-под земли, вырос суровый старик с клоком седых волос на бритой голове и огромными глазищами, в которых горел дьявольский гипнотизирующий огонь.

У кучера почему-то отнялись ноги; он застыл перед страшным стариком, как истукан. Тот неторопливо приблизился к юноше, взял его левой рукой за чуб, а правой нанес кучеру один-единственный удар в висок. Последнее, что увидел кучер в своей жизни, было нестерпимо яркое сияние, которое затмило даже солнце. А затем начался его долгий полет в бесконечную черную пустоту…

Казаки бежали, не дожидаясь белых ночей. Темнота была их лучшим другом и помощником. Беглецов было всего шестеро: старый Мусий Гамалея, Василий, Данила Ширяй, Петро Вечеря, Иван Солонина и Яков Шаула. Остальные казаки, которым они доверяли и которых подговаривали в побег, удариться в столь опасное предприятие не рискнули.

«Уйдем на Сечь, братья, нас оттуда никакой царь не достанет, – уговаривал Гамалея. – Ну а кто не хочет к запорожцам, по хуторам спрячетесь».

«Так-то оно так, – отвечали казаки черниговской сотни Полуботка. – А что будет с нашими семьями? Доберутся ведь и до них. Вон, Меншиков сжег Батурин, не пожалел ни женщин, ни детей…»

«То было при Мазепе, – сердито отвечал Гамалея. – Народ замутил, старшину и казаков подставил, а сам вместе с Карлой швенским сбежал. И потом, мы же не супротив царя воевать собираемся. Мало ли нашего брата бегает… Всех ловить никакого войска не хватит».

«Не, Мусий, и не уговаривай. Оно хоть мы и на чужбине, но все ж земля русская. А Сечь нонче под ордынцами, под басурманами. Грешно веру менять».

«Вы знаете, как там на Сечи?! А я бывал. Никто на нашу веру не покушается. Живут люди свободно, как раньше жили, церковь построили, попы службу ведут. Хуторами обросли, хозяйством обзавелись…»

«Может, ты и правду говоришь, но все равно никуда мы не пойдем».

Гамалея потом жаловался Василию: «До чего же упертый народ! С голоду мрут, а с места их не сдвинешь. Долбят, как дятлы, одно и то же».

«Боятся, – отвечал Василий. – Много бед видели, считают, что еще одну им не пережить. Сам знаешь, что бывает за побег».

«Ничего они не боятся! Просто отупели от безысходности. Тянут свое ярмо, как волы. Чтобы зажечь их, нужна не лучина, а большой костер».

И так уж вышло, что в побег ушли почти все холостяки; за исключением Ивана Солонины. Но у него была такая вредная жена, что он не без злорадства сказал: «А пусть ее хоть на вербе повесят вниз головой. Чертова баба! Ей бы в аду грешникам кулеш варить, а она мне досталась. Давно хотел уйти на Сечь, так разве от нее отвяжешься?»

Мусий Гамалея никогда не имел супруги, Василий и Яков не сподобились завести жен по причине своей молодости, Данила Ширяй и хотел бы жениться, да не мог из-за увечья, а семья Петра Вечери попала в полон к крымчакам и следы ее давно сгинули.

Харчей хватило только на две недели, хотя экономили, как могли. Попутно подкормиться казаки не имели возможности – в лесу еще не было ни ягод, ни грибов, а заходить в деревни они опасались. И тогда было решено устроить засаду…

– А глянь, Иван, что там у барина в сундучке, – приказал Мусий.

Гамалею, не сговариваясь, сразу признали атаманом.

– Вино! – обрадовался Солонина.

– Дурень! – разозлился Гамалея. – Еду смотри.

– И еда есть: вареное мясо, хлеб…

– Это хорошо… – Мусий перевел взгляд на помертвевшего помещика. – Не повезло тебе, барин. Раздевайся…

Помещика раздели до исподнего.

– А что, Василь, одежка как раз тебе подходит, – сказал Гамалея. – Снимай свои обноски.

Казаки выглядели как оборванцы. Их одежда и так была ветхой, порядком изношенной, а лесное бездорожье, по которому они пробирались в родные края, и вовсе изодрало ее в лоскуты.

Остальные переоделись уже в лесу, куда от греха подальше загнали кибитку. Василий в одежде помещика совершенно преобразился. На его юном лице появилось выражение важности и значимости, а подвешенная к поясу сабля добавила Василию уверенности.

– Сойдешь за пана, – с удовлетворением сказал Гамалея. – И языкам иноземным ты обучен. Польский знаешь, немецкий… хоть и через пень-колоду. Ну для машкераду твоих знаний хватит.

– Что вы задумали, батьку? – насторожившись, спросил Василий.

– А поедем дальше, как люди… – Мусий хитро прищурился. – Ты будешь играть роль немца – как в вертепе[51]. Только свою мову на время представления забудь! Данила и ты, Иван, будете гайдуками. Лишнего не болтать! За сабли не хвататься, пока я не подам знак. Но будем надеяться, что Бог нас сохранит.

– А что с этим делать? – спросил Ширяй, указывая на помещика.

– Что, что… – Гамалея сокрушенно вздохнул. – Ты будто сегодня родился…

– Понятно…

Карабела вылетела из ножен с легким свистом, и в следующее мгновение голова помещика покатилась по земле.

– Добрая сабля, – с удовлетворением сказал Данила, вытер клинок пучком травы, и бросил карабелу в ножны.

– Эгеж… – согласился Солонина с лихим смешком. – Жаль, Петрик давно лежит в сырой земле. Некому народ поднять. У меня уже давно руки чешутся панам ребра пощекотать.

– Другие найдутся, кто поднимет, – угрюмо сказал Гамалея. – Но Петрика жаль. Какой лыцарь был! Помню я, помню… Ладно, нам пора. Яков, ты садись вместо кучера, а мы с Петром в кибитку. Нужно поднять верх, а мы спрячемся под попонами. Ты, Василий, держись уверенно, ежели стража какая встретится. Знай, лопочи себе что-нибудь по-немецки…

Василий был внебрачным сыном дочери прилуцкого полковника Дмитрия Горленко. Сама Мотря Горленко недолго зажилась на свете; она умерла, когда Василию было семь лет. От кого она понесла ребенка, Мотря так никому и не сказала. Даже отцу. Из-за чего была лишена отцовского благословения и отправлена жить на хутор у речки Громоклея. Там жил родственник прилуцкого полковника, старый запорожец Григорий Железняк, бывший куренной товарищ и полковой есаул.

Возможно, прилуцкий полковник и принял бы после смерти дочери более деятельное участие в судьбе своего внука (которого он никогда не видел), да ему самому пришлось несладко. В 1708 году Дмитрий Горленко вместе с Данилой Апостолом и другими старшинами явился к царю Петру с изъявлением покорности, но уже в 1711 году он примкнул к приверженцам Орлика[52]. В конечном итоге ему пришлось бежать в Бендеры, а оттуда – в Константинополь.

Вернулся Дмитрий Горленко на Украину только в 1714 году. Царь помиловал его, но он был отвезен в Москву, где проживал хоть и на свободе, но под негласным надзором. Так что бывший прилуцкий полковник понятия не имел, где находится его внук и жив ли он, а сам Василий не спешил заявлять свои права на родство с Дмитрием Горленко. Он не мог простить деду того, как тот обошелся с матерью.

Василия воспитывал старый Мусий Гамалея, который как раз прятался на хуторах от царских войск. Никто не знал, что простой, грубоватый с виду казак был образованным человеком. В свое время Мусий окончил Киево-Могилянскую коллегию при Киевском Братстве[53], которая затем получила статус академии. Он знал латынь и другие иностранные языки, в которых имел возможность усовершенствоваться, немало попутешествовав по белому свету.

Гамалея научил Василия всему, что знал сам. В том числе грамоте и обращаться с оружием, как огнестрельным, так и холодным. А в этом деле мало можно было найти равных Мусию, даже среди казаков-запорожцев.

Когда пришла Василию пора записываться в войско, предусмотрительный Гамалея посоветовал ему сменить фамилию. Больно уж Горленки были известны на Украине. (Так поступали многие, особенно после шведской войны.) Поэтому Василий записался как Железняк – по фамилии старого запорожца, приютившего Мотрю с малолетним сыном.

Немного подкрепившись, преобразившиеся казаки выехали на дорогу и спустя несколько часов оказались на шляху. Там движение было гораздо оживленней, нежели на проселочной дороге. Поразмыслив, Гамалея принял решение передвигаться в основном по ночам, благо небо было чистым, без туч, и полная луна светила как фонарь.

Днем они отдыхали, забираясь в лесные чащи – подальше от греха. Вопрос с провиантом решил счастливый случай – на привале им попался лось, которого опытный охотник Петро Вечеря убил с первого выстрела. Часть мяса испекли, а часть подкоптили, и благодаря этой охотничьей удаче они какое-то время не думали о том, как добыть себе пропитание.

Неприятности начались на десятый день пути. Успокоившись и повеселев от того, что за ними нет погони, казаки ослабили бдительность, за что едва не поплатились головами. В это раннее утро шлях был пустынен, и все, не сговариваясь, приняли решение ехать до дальнего леса, который темнел у горизонта, благо утренняя свежесть бодрила и сна не было ни у кого, ни в одном глазу.

Откуда появилась стража, никто и не заметил. Наверное, конники таились в каком-нибудь ярке неподалеку от дороги. По тому, как они с похвальной стремительностью окружили кибитку, видно было, что отряд стражников хорошо вымуштрован. Все их действия были точными и слаженными. Василий поначалу даже немного запаниковал, но тут за спиной послышался приглушенный голос старого Мусия:

– Спокойно, сынку, спокойно… Держи себя в руках. И будь готов…

К чему он должен быть готовым, Василий знал. Из оружия у него был только нож, но он управлялся с ним не хуже, чем с саблей. Лишь бы не сорвался раньше времени Яков, подумал он с тревогой, заметив, как у горячего чрез меру Шаулы напряглась спина.

– Кто такие? – строго спросил офицер.

Он был в небольших чинах – всего лишь фанен-юнкер[54], но ему очень хотелось показать свою значимость, и Гамалея, который прятался под попоной и наблюдал в щелку за происходящим, сокрушенно вздохнул – этот так просто не отцепится.

Казаков остановили полицейские драгуны, как определил опытный запорожец Мусий. Они были одеты в суконные кафтаны и короткие штаны василькового цвета, а также в камзол зеленого цвета. Дополняли униформу полицейских драгун синие чулки и завязанные бантом черные галстуки. Головы драгун прикрывали карпусы – невысокие, чуть зауженные кверху цилиндры с нашитой на тулью байковой опушкой, прикрывающей уши и затылок. Они были вооружены, что называется, до зубов: ружье, по паре пистолетов и палаш.

Василий изобразил возмущение и залопотал на скверном немецком (впрочем, он не догадывался, что сильно коверкает язык):

– В чем дело, почему нас остановили?!

– Но-но, потише! – осадил его фанен-юнкер. – Что он говорит? – спросил он у Якова.

Его обмундирование отличалось от униформы подчиненных золотыми галунами по борту кафтана и по обшлагам, золочеными пуговицами и плюмажем из белых и красных перьев на шляпе.

– Барин сердится, – ответил Шаула; и добавил: – Он очень важная шишка, господин офицер. Едем по государевым делам. Шибко торопимся.

Фанен-юнкер смешался; ему очень хотелось показать перед проезжим барином свою власть, но в то же самое время он хорошо знал, что государь не помилует, ежели к иноземцу будет проявлено непочтение, и уж тем более, если у того какое-то важное государственное дело.

Наверное, все обошлось бы по-хорошему ко всеобщему удовольствию, но тут вмешался непредвиденный случай, которыми так изобилуют человеческая жизнь. Один из драгун, пока его командир разговаривал с Шаулой, все приглядывался к Солонине. Иван уже и так и эдак отворачивал свою физиономию, но упрямый драгун, понукая свою лошадку, постепенно приблизился к казаку почти вплотную.

– Экая птица нам попалась! – наконец воскликнул он в радостном изумлении. – Господин офицер, вы только поглядите, кто перед нами.

Фанен-юнкер обернулся на зов.

– Что там, Сазонов? – спросил он, недовольно поморщившись.

– Если мне не изменяет память, это тот запорожец, который в 1709 году, когда мы воевали Сечь, захватил в плен полковника Урна, которого потом казаки повесили. Его долго искали, да так и не нашли. Сбежал, мерзавец.

– А ты откуда знаешь, что это тот самый казак? – Фанен-юнкер недоверчиво всматривался в невозмутимое лицо Ивана Солонины, на котором не дрогнул ни единый мускул.

Иван был сама невинность. Казалось, что он вообще не понимает, о чем идет речь. Но Василий точно знал, что Солонина был среди защитников Запорожской Сечи, которую осадила карательная экспедиция под командованием полковника Петра Яковлева. Солонина часто сокрушался, что так и не смог достать саблей бывшего запорожца полковника Ивана Галагана, который с отрядом конников пришел на выручку Яковлеву и обманом заставил казаков сдаться на милость победителя.

И «милость» была явлена. После схватки в плен взяли кошевого атамана, войскового судью, 26 куренных атаманов, 2 монахов и 250 казаков. Из того числа 156 казаков и атаманов казнили, причем часть из них была повешена на плотах, а сами плоты спустили вниз по Днепру на страх другим.

– Так ведь меня тогда тоже в плен взяли, вместе с полковником, – смутился драгун.

– И тебя не повесили? – Фанен-юнкер явно издевался.

– Повезло… – буркнул драгун.

– Везучий ты, Сазонов… – Фанен-юнкер подъехал к Солонине. – Ну что, голубок, попался? Разоружить! – приказал он драгунам. – Разберемся…

– Дурак ты, Сазонов, – хищно ухмыляясь, сказал Иван. – А мог бы дожить до старости…

Карабела ударила словно молния. Солонина срубил драгуна как лозу на тренировочных занятиях. И тут же нанес смертельный удар фанен-юнкеру. В следующее мгновение его душа уже трепетала невидимыми крылышками в прозрачном эфире.

Захваченные врасплох драгуны схватились за оружие, но уже было поздно: одного из них поразил Ширяй коварным ударом сбоку, а двух остальных застрелили из пистолетов Гамалея и Петро Вечеря, которые давно держали их на прицеле.

– Вот и кончилось твое везение, Сазонов, – сказал Солонина с ненавистью и плюнул на труп драгуна. – Я тоже его вспомнил. Первым вешателем был. Мстил за свой испуг и позор. Наши пластуны взяли его тепленьким, он уснул в карауле. Я был ранен, лежал среди трупов и видел, как казнили казаков. Меня сочли мертвым. Ночью я выбрался из Сечи, нашел в камышах челн, так и ушел.

– Все, все, хватит воспоминаний! – Гамалея указал куда-то вдаль. – По-моему, к нам приближается обоз. Драгун в кибитку, сами на коней! И вон в тот лесок. Поспешай!

Спустя несколько минут шлях опустел. Из-за дальних лесов показался щербатый кусочек солнца, и равнина окрасилась в розовый цвет. Туман, который начал подниматься с окрестных озер, размыл очертания предметов, и картина пробуждающейся от сна природы стала напоминать марево, мираж. Казалось, что вот-вот леса и луга поднимутся и улетят, исчезнут вместе с рассветной дымкой, которая неспешно струилась между высоких сосен и таяла под напором солнечных лучей.


Глава 6 Старая колдунья | Золото гетмана | Глава 8 Алжирские пираты