home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 16

Дома трясущимися руками я вставила флешку в планшет. Файл открылся моментально – я даже подготовиться не успела, как на экране выскочил документ: «Выписка из протокола № 4 заседания тройки Управления НКВД». Мое богатое воображение сразу подкинуло картинку: за столом сидит трехголовый дракон по кличке Тройка и диктует секретарше.

– Печатайте: «Слушали дело № 156 по обвинению Старцева Антона Петровича 1903 года рождения, учителя немецкого языка. Обвиняется в том, что во время оккупации города пособничал немецко-фашистским захватчикам, работал на них и поставлял им ценные сведения. Постановили: Старцева Антона Петровича расстрелять. Имущество, лично принадлежащее осужденному, конфисковать». Подпись: секретарь тройки М. В. Замышляев.

Замышляев?! И тут мой воображаемый дракон обрел вполне человеческие черты. И черты эти отчетливо напоминали Алмиха. Он ведь тоже Замышляев; я еще всегда думала, что ему очень подходит его фамилия. Так, может, вот этот М. В. – его отец? Я схватила калькулятор. Так, сколько может быть лет Алмиху? Ну, около шестидесяти где-то; значит, родился он в начале пятидесятых, и этот М. В. может вполне быть Михаилом Замышляевым, его отцом.


Перед сном я сидела на диване, поджав под себя ноги, и перебирала струны гитары. Играть я не умела и учиться не хотела, но часто брала инструмент и вот так сидела с ним в обнимку, когда надо было подумать или успокоиться. Это мама у нас – музыкант. Когда я была маленькой, она пела мне на ночь колыбельную про злого чечена, иногда аккомпанируя себе на пианино, а иногда – на гитаре. Позже, уже в школе, я узнала, что, оказывается, песню эту написал Лермонтов, и называется она «Казачья колыбельная», а тогда, в детстве, просто представляла злобного дикаря в набедренной повязке и с кинжалом в зубах, выползающего из моря на берег. Он зачем-то преследовал папу младенца и крался за ним по пятам со своим кинжалом, но воин-отец в латах и длинном красном плаще резко разворачивался и выбивал у него оружие одним сильным и точным ударом в челюсть. Вот такая я была глупенькая… Правда, сейчас ненамного умней. Питер Пэн, Капитан Крюк… А одноклассницы уже давно встречаются с парнями. Но кому я нужна? В началке – да, был Димыч. Тоня вон до сих пор вспоминает, как она встречала меня у школы, а я вышла за руку с Димычем. И Димыч серьезно объявил:

– Когда вырасту, я возьму Стасю в жены. Это решено!

Тоня каждый раз умиляется, вспоминая об этом, и спрашивает без конца:

– Ну, как там твой жених? Не передумал?

Меня это бесит, а Тоня ухмыляется. Ну как, как объяснить прабабушке, что я с третьего класса с Димычем вообще не разговариваю после того случая в туалете? Димыч пришел в гости, и… Ну да, я сама виновата, что дверь на щеколду не закрыла, а он вошел. И вылетел пулей, смущенный. Ерунда, кажется? А мы вот больше не общаемся, даже «привет» друг другу не говорим. И вообще любовь – жестокая штука. Куда как спокойнее любить Арагорна, про него можно что хочешь придумать.

– Привет, заяц, – приоткрыла дверь мама и заглянула внутрь. – Не спишь?

– Нет, – буркнула я, пододвигаясь на кровати, чтобы мама могла сесть, – и я не заяц.

– Ну, как дела, незаяц? Все не ладишь с бабушкой? Она мне жаловалась тут на тебя, что ты непонятно кому деньги решила отдать, что-то там про девочку, выпавшую из окна…

– Ну как это непонятно кому? Мам, это же Ромкина сестренка, она же неизвестно, выживет или нет. Понимаешь, Рома каждый раз, когда в больницу идет, не знает, что его там ждет. И боится зайти в палату, понимаешь? Боится: вдруг ему скажут что-то ужасное. Он стоит в дверях и смотрит на нее, а она лежит как кукла. А он же с ней гулял, и купал ее, и тискал, она его Омкой называла…

Я уже не пыталась сдерживаться – уткнулась маме в халат, в большой красный мак, и старалась намочить его весь. Пусть мама через этот мак почувствует всю боль мою, Ромкину, Леночкину.

– Я поняла, поняла, заяц, – мама накручивала на палец мои волосы, успокаивая, наверное, больше себя, чем меня, – не плачь, бабушка часто бывает резка…

– Почему?

– Ну, заяц, у нее была тяжелая жизнь, война…

– Что, у нее одной война была, что ли? У всех была! Почему ей все равно?

– Ей не все равно, просто война на людей по-разному повлияла… Но ты не волнуйся, я дам тебе денег для Леночки, много не могу, правда.

– А мы уже придумали, как можно заработать, Яков Семенович придумал! – Я вытерла нос рукавом, а мама покачала головой и потянулась за салфеткой.

Я совсем забыла, что мама пока не в курсе, кто такой Яков Семенович Гилман, поэтому пришлось начинать с самого начала. У нас редко выдаются такие вот совместные вечера – мама работает допоздна в офисе и обычно приходит уставшая и недовольная. Я никак не могу понять, почему она не бросит свою работу, если это ее так раздражает. Ведь постоянно жалуется, что это совсем не то, чего она хотела. Она мечтала работать экскурсоводом в большом городе, водить по достопримечательностям группы иностранных туристов или ездить с ними на автобусе по разным городам, поддерживать свой английский… Но мама вышла замуж в О-жске, потом вот я родилась. Туристы и поездки отпали: куда поедешь с маленьким ребенком? Мама много работала, но иногда выдавались вот такие вечера, и мы оказывались как будто одни на всем свете, как будто вокруг бушевал ураган, шел дождь, сверкали молнии, а мы сидели в теплой и уютной пещере с зажженным огоньком, и было совершенно не важно, что творится там, за стенами пещеры, а важно только то, что здесь.

– И что, он правда такой интересный, этот ваш Гилман? Фамилия-то какая!

– Да, мам, очень! Вот бы у нас в школе такая литература была, а то только вслух читаем и на вопросы в учебнике отвечаем. А еще он очень-очень добрый, он мальчишкам из подъезда книжки приносит и еду оставляет, он сразу согласился Леночке помочь, он…

Мама как-то странно, прищурившись, посмотрела на меня и хитро улыбнулась:

– Уж не влюбился ли ты у меня, заяц?

Бдыщ! От одного этого ее вопроса уютную пещеру разнесло вдребезги отколовшимся куском скалы. Ну зачем, мама? Я чувствовала, как каменная лавина врывается в меня и переворачивает там все вверх дном.

– Ни-ког-да! Я никогда ни в кого не влюблюсь! – заорала я. – Ну зачем ты все испортила? Я никогда больше ничего тебе не расскажу!

Меня трясло. Честно говоря, сама не ожидала от себя такого: хотелось все крушить и ломать. Я вылетела из комнаты и закрылась в туалете. «Влюбилась». Да как они смеют лезть в меня? Да что они понимают? Меня просто колошматило. А что хуже всего, теперь-то мама точно уверится, что я влюбилась – ведь только влюбленные ведут себя так по-идиотски: вскакивают, в туалет убегают. Что они все ко мне прицепились? Больше дел, что ли, в жизни нет, как влюбляться? Да вокруг столько всего интересного, а они придумали розовенькие бантики и кружавчики и умиляются на этот свой сироп. И в школе разговоры, кто кого любит, и дома…

– Заяц, – позвал тихий мамин голос из-за двери, – ну прости, я глупость сморозила, просто вспомнила себя в твоем возрасте… А ты у меня совсем особенная девочка. Выйди, пожалуйста.

Я же говорю, я дефективная: не умею долго обижаться так же, как врать. Для меня лучше попросить прощения, даже если я ни в чем не виновата, лишь бы снова все было мирно и гладко. Но вот если я вспылю, то спасайся кто может. И кто не может, тоже берегись и пригибайся, потому что по дому в этом случае летают чашки, тарелки и вообще все, что попадется под руку. А под руку порой попадаются очень неподходящие предметы.

– А не пойти ли тебе, дочка, в цирковое училище? – предлагает в таких случаях папа. – У тебя отлично получится жонглировать.

И я сразу остываю и принимаюсь плакать над разбитой посудой, а потом часами ее склеивать. Тоня говорит, что я как море: если штормит, то лучше держаться подальше, зато после бури будет мягко ласкать нежными волнами.

Мама взяла гитару и устроилась рядом со мной на диване.

– Давай я тебе спою свою любимую, из детства?

Я прикрыла глаза. Мама пела низким глубоким голосом, и не важно, что песня опять была о любви. Про такую любовь можно слушать бесконечно, и мечтать о ней можно, потому что такая бывает только в стихах. «Любовь – над бурей поднятый маяк», – пела мама, а я чувствовала, как и внутри меня буря утихает и успокаивается, отступают волны гнева, и остается только мамин голос, тот самый, что пел когда-то про чечена. «Любовь – звезда, которою моряк определяет место в океане», – да, в такую любовь я верила, а не в эти дурацкие перемигивания взрослых, в шушуканье девчонок на переменках… Просто мой маяк еще не зажегся, и я не хочу подменять его карманным фонариком. Я прислонилась к маминому плечу, а мама пела теперь уже по-английски, и это завораживало еще сильнее, растекалось по комнате, как древняя магия.

– Это на среднеанглийском, – профессионально пояснила она, – сто шестнадцатый сонет Шекспира. – Мама накрыла ладонью последние затихающие ноты. – Мой любимый. Да ты уже почти спишь, заяц. Постарайся с Тоней помириться, она хорошая.

Мама вышла из комнаты, а у меня в голове все еще звучал ее низкий хрипловатый голос: “If this be error and upon me proved, I never writ, nor no man ever loved”. «А если я не прав и лжет мой стих, то нет любви – и нет стихов моих». Сон никак не шел, и я решила начать читать недетскую книгу в красной обложке, которую дал Яков Семенович. Книга называлась «Пятая печать».


Глава 15 | Разноцветный снег | Глава 17