home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 26

Следующий день после Библионочи я провела в обнимку с ноутом: писала проект. Про Старцева получилось аж десять страниц. И все-таки концы не сходились. Почему его никто не защищал? Партизаны погибли, это понятно, но у него же были коллеги, учителя. Неужели никто на суде не встал на его сторону? Мне, конечно, мама рассказывала про репрессии в сталинские времена. Что иногда было достаточно доноса соседа, чтобы человека расстреляли. Но у Старцева было столько учеников, которые его любили. Да и учителя наверняка тоже. Это не то что Алмих… Стоп. Алмих! Зачем Алмих искал информацию о Старцеве? И почему он так заволновался, когда мы его стали расспрашивать?

Теперь, когда мы всё выяснили, мне было уже все равно. И я решилась. Сохранила проект, скинула его на флешку, надела плащ и через пятнадцать минут уже стучала в кабинет Алмиха.

Я вывалила на него все и сразу: про расследование, Старцева, детей, партизан. Я как будто разогналась с горы и уже не могла остановиться. Только видела, как Алмих сначала покраснел, а потом неожиданно побелел и вцепился в подлокотники.

– Зачем вы запрашивали справку о Старцеве? – выпалила я под конец своей тирады.

Алмих весь как-то скрючился и глянул на меня исподлобья. Он мог бы сейчас заорать, вызвать классную и родителей, даже швырнуть в меня этой вот бронзовой коровой со стола, я бы не удивилась. Но он вдруг посмотрел на меня так, как не смотрел еще ни разу. Прямо в глаза.

– Ты же все поняла, Бойцова. Зачем спрашивать? Отец мой Михаил Вениаминович Замышляев работал в НКВД. Это он подписывал постановление об аресте и расстреле. И не только Старцева. Я про всех запрашивал. Чтоб убедиться, кого еще…

Алмих пошарил в портфеле и вытащил оттуда бутылку простой воды. Я ждала, пока он осушит ее наполовину.

– Я тоже провел свое расследование, Бойцова. И я знаю, что у Старцева никого не осталось, а у других-то есть внуки, правнуки.

– Боитесь, что они вам мстить придут?

Да, я нарывалась. Но мне стало противно от одной мысли, что вот он тоже копался во всех этих документах, выяснял. Только для того, чтобы убедиться, что до него не докопаются? Трус.

– Боюсь.

Я усмехнулась.

– Не того, о чем ты думаешь. Мне даже все равно, кем ты меня считаешь, Бойцова. Я уже много в жизни повидал разного. И даже если мой отец был сволочью, он остается моим отцом. Уяснила?

Я удивленно посмотрела на Алмиха.

– Думаешь, я не понимаю, кем он был? Думаешь, легко с этим жить? Думаешь, мне не снятся по ночам его невинные жертвы? И кстати, отец был не единственным. Если бы за Старцева твоего заступились, кто знает, может, он бы и выжил. Но учителя, узнав об аресте, все как один подписали бумагу, что, мол, давно за ним замечали антисоветские настроения, что он вел подрывную деятельность среди молодежи, пел с ними похабные песенки на немецком и прививал враждебные культурные ценности. А кто-то из учителей, знаешь, как написал? Что человек, чью жену звали Сара Крамер, не может быть невинным.

Я молчала. Просто не знала, что сказать, а Алмих распалялся все больше:

– И думаешь, я за свое положение боялся или жизнь? Да плевать мне на это, Бойцова. Пока тут на руководящих постах поработаешь, и не то повидаешь. Жить вот с таким чувством вины, знаешь, каково? И никакие мои посылки внукам и правнукам этих (он ткнул пальцем в компьютер) не окупят, уяснила?

Алмих тяжело поднялся и отошел к окну. Меня поразило, что он даже не стал выяснять, откуда я про него все знаю. Да и вообще все меня поразило.

Я молчала.

– Ну что, – тихо спросил Алмих, – побежишь теперь рассказывать все в администрацию? Или куда там?

– Не знаю, – так же тихо ответила я.

– Послушай, – Алмих отвернулся от окна, – тебе важно оправдать Старцева, так?

– Так.

– Ну вот и оправдывай. Защищай свой проект. Только прошу тебя, не надо про отца.

Нет, такого Алмиха я раньше не видела. Он что, умоляет меня?

– Поверь, он свое уже получил, последние годы болел так, что врагу не пожелаешь. А я… я до сих пор расхлебываю вот. Может, ты сейчас не захочешь это услышать, но оправдать человека гораздо важнее, чем осудить.

От Алмиха я вышла пришибленная. С одной стороны, хотелось тут же поделиться с остальными, с другой… Я понимала, что Алмих доверил мне то, что не рассказывал раньше никому.


Как обычно, в три часа я пришла в библиотеку. Все уже собрались за нашим круглым столом, только Якова Семеновича и Виталика пока не было. Ну и Ромки еще: они поехали с мамой в больницу подготавливать Леночку. Завтра им уже ехать в Москву, а оттуда – лететь в Берлин, в клинику, для дальнейшего лечения. Все выжидающе смотрели на меня, а я даже не успела придумать, что им говорить, а что – нет. Решила рассказать всю историю Старцева с начала и до конца, умолчав лишь про отца Алмиха.

– Ты гений! – чуть ли не хором сказали близнецы.

– А вы сомневались? – посмотрел на меня с восхищением Гришка.

– Я бы ни за что не додумалась, что дядя Коля – это и есть Старцев.

– Я бы тоже, – призналась я, – но у меня все время в голове крутилась «Пятая печать» и то, что часовщик Дюрица не просто так ударил умирающего. А еще очень вовремя Настя Антонова сочинение про Тихую Сосну написала.

– Слушайте, где же Яков Семеныч? – забеспокоилась Танечка. – Уже половина четвертого, он никогда так не опаздывал.

Подозреваю, она и насчет Виталика беспокоилась, но спрашивать постеснялась – и так она с ним носится, как с последней моделью мобильника.

Тут хлопнула дверь, и в зал влетел Виталик. Как был, не причесавшись, не прихорошившись, вбежал и плюхнулся на стул.

– Папа на него такое нарыл! – выдохнул Виталик без предисловий.

– На кого?

Я почувствовала, как по телу бегут иголочки – от кончиков пальцев до головы.

– На Гилмана. Папа вчера очень разозлился на него, и его можно понять: я ходил целый год на занятия к преподавателю, и этот же самый преподаватель рубит меня на конкурсе.

– Он же не один был в жюри! – крикнула я.

– Ой, да ладно, знаем мы, как там эти жюри работают. Ему достаточно было сказать остальным, что я – подающий надежды и бла-бла. Но он не захотел так говорить.

– А ты не думал, что просто не заслужил? – опять выкрикнула я.

– Слушай, Бойцова, помолчи, а? Сейчас ты о своем любимом Якове Семеновиче такое узнаешь…

– Я не буду слушать про него гадости!

– А придется. Очень пикантная инфа всплыла. И теперь разнесет ее течением по всем печатным изданиям, об этом будет весь город на каждом углу трещать. Поняла?

– Ты гонишь, – сказала я и заткнула уши.

– Я? Гоню? – Виталик аж покраснел. Он открыл сумку и вытащил оттуда распечатанные листы А4. – Смотри, если не веришь.

Все склонились над тем, что принес Виталик. Пока они читали, я наблюдала за лицами: Танечка быстро пробежала несколько строчек и в ужасе прикрыла ладонью рот, Соня и Даня придвинулись друг к другу вплотную и напряженно вглядывались в текст. Потом Даня оглянулся на меня и округлил глаза. Гришка читал медленней других и так же медленно шевелил губами.

– Капец! Прочти, Стаська.

Я пересилила себя и придвинулась к разложенным на столе листочкам. Судя по всему, это были распечатки из какой-то газеты. По ним получалось, что года два назад Гилмана судили за вымогательство. Что года три назад он работал в школе в подмосковном городке. В его кабинете шел ремонт, и его никак не могли закончить. Тогда Яков Семенович одолжил подрядчику собственные деньги, а потом требовал с него гораздо большую сумму, чем дал. И подрядчик написал на Гилмана заявление.

– Ну что, Бойцова, – торжествующе воскликнул Виталик, – поняла? Уголовник твой Яков Семенович!

Я не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Это не может быть правдой. Яков Семенович не мог ни у кого ничего вымогать. Хотя к чему тогда были все эти разговоры о том, что человек не знает, чего ждать от самого себя?

– Ничего я не поняла, я должна поговорить с ним.

– Не боишься? Где, кстати, те денежки, что мы вчера на Библионочи заработали? А? И где сам Гилман?

Я ничего не ответила и пошла в раздевалку. А в раздевалке разворачивалась целая сцена. Елена Георгиевна виновато смотрела на папу Виталика и лепетала чуть слышно:

– Но вы поймите, он ничего не говорил, когда пришел на работу устраиваться, а справку о несудимости я только еще собиралась его попросить принести, у нас как раз проверки весной.

– Да как вы можете уголовников к детям подпускать? Он же психопат, наверное. И что хорошего можно ждать от человека с фамилией Гилман? А конкурс этот… То моего Виталика талантищем называл, а то…

– Никогда он его не называл талантищем, – тихо сказала я, протискиваясь мимо них.

– Что?

– Ничего.

И вышла на воздух. Только на улице я поняла, что не могла дышать нормально с того момента, как прочитала документы. Надо поговорить с Яковом Семеновичем, подумала я. Только домой зайду, сумку брошу. На подходе к дому я встретила Ромку.

– А чего ты не в библиотеке? Я бегу попрощаться. Все, уезжаем.

– Да там такое…

И я рассказала Ромке последние события, волнуясь и задыхаясь на каждом слове.

– Я не верю, Ром.

– И я не верю.

– Стаська, Ромка! – вдруг долетело издалека. Мы обернулись и увидели несущегося к нам Гришку. – Стойте.

Гришка добежал и с облегчением выдохнул.

– Думал, не догоню.

– Пошли все вместе, – вздохнула я.

Я оставила ребят на лестнице, а сама зашла домой.

– О, как хорошо, что ты вернулась! – крикнула из комнаты мама. – Я уже хотела за тобой в библиотеку идти.

– А что случилось?

– Мне только что Танечкина бабушка звонила, какие-то ужасы про вашего этого Гилмана рассказывала. Что вы там расследование какое-то устроили, выясняли зачем-то про фашиста что-то.

– Зачем-то, что-то! Мам, ты сначала узнай, а потом говори. Никакой он не фашист. Мы реабилитируем его.

– Ты этим заниматься не будешь. Или, по крайней мере, не будешь заниматься этим в клубе Якова Семеновича.

– Почему?

– Потому что он тоже…

– Фашист? – Меня затрясло.

Какой-то замкнутый круг. Мама впервые не хотела меня слушать, и я поняла, что доказывать ей сейчас, когда она такая накрученная звонком, бесполезно.

– И к тому же, – добавила мама, – меня очень беспокоит твоя привязанность к этому Якову Семеновичу. Он одинокий молодой мужчина. А ты симпатичная умная девушка. И он тебе явно нравится.

– Мама! Ты опять?

Нет, это было уже чересчур. Я швырнула сумку на пол и выскочила из квартиры. Дежавю: я так уже выскакивала и дверью шарахала, когда мы ругались с Тоней, только теперь Тоня мне стала даже ближе, чем мама.

В квартиру Гилмана мы позвонили втроем, а потом долго ждали, когда за дверью послышатся неспешные шаги. Яков Семенович пригласил нас в комнату. Было очень непривычно видеть его в простых домашних трениках, растянутой футболке и небритым, ведь на занятия он всегда приходил в аккуратном костюме. В комнате все было перевернуто, на полу стоял раскрытый чемодан.

– Яков Семенович…

– Я уезжаю, – улыбнулся он, – этого следовало ожидать.

– Но Яков Семенович…

– Наверное, Виталик вам уже всё объяснил? Что на меня было заведено дело? Что был суд?

– Да, но…

– Мне лучше уехать, Стася.

– Я не верю ни одному слову этого их документа, – сказала я.

– Да? – поднял бровь Гилман. – Нет, некоторые слова там действительно правда. Меня нельзя подпускать к детям, так что ошибкой было устроиться на работу в детскую библиотеку.

– Но вы ведь ничего не вымогали?

– Это неважно, Стася. Мне все равно никто не поверит, как сначала не поверили на суде.

– Но почему? – спросил молчавший до сих пор Ромка.

– Я устал, ребята, устал оправдываться и что-то доказывать. – Яков Семенович опустил голову, а потом посмотрел на меня. Видимо, он что-то такое увидел в моих глазах, что передумал и опять заговорил: – Я не вымогал денег. Я очень хотел, чтобы учебный год начался в чистом, отремонтированном кабинете, а у подрядчика, который отвечал за ремонт, кончились деньги.

И я ему одолжил. Приличную сумму. Из личных сбережений. Но вот тут я виноват, конечно. Надо было оформить с ним все официально. А я дурак. Собственными руками… Короче говоря, мы с ним не подписали расписку даже. И, когда потом я попросил его вернуть деньги, он отдал мне тридцать тысяч, и всё. Я обратился в суд и сам же стал обвиняемым. Потому что он записал на диктофон, как передает мне тридцать тысяч и как я прошу больше. В суде-то он сказал, что весь ремонт сделал за свой счет, а я вымогаю.

Гришка поерзал на стуле и встал:

– Но это же несправедливо. Надо доказать.

– Бесполезно, Гриш. Никаких документов нет. А меня все равно уволят, как ни крути. Деньги на лечение Леночки я вчера передал Роминой маме, вот он подтвердит.

Ромка кивнул.

– Но документов у меня опять никаких нет. Так что и тут меня сейчас обвинят в хищении.

Яков Семенович горько улыбнулся.

– А мы докажем! – не выдержала я. – И про школу, и про Леночку. Мы вот с Ромкой прямо сейчас к маме сбегаем, пусть она документ напишет, да?

Ромка опять кивнул.

– Нельзя так уезжать! Вы что, хотите, чтобы Виталик и папа его чувствовали себя победителями? Мол, вот они какие, выгнали человека и живут себе припеваючи?

– Стась, я правда устал. Мне очень полюбился ваш тихий город, и мне было очень хорошо с вами. И я… правда, буду очень скучать. Но ничего не поделаешь… У меня к вам есть только одна просьба: расскажите всем о нашем проекте, о невиновности Старцева, защитите его. Давеча Виталик говорил: какая, мол, разница, что было семьдесят лет назад, кто там прав, а кто виноват, предатель он или нет. Что надо уже успокоиться. Так вот правда важна и через семьдесят лет, и через сто. И даже если это уже не нужно Старцеву, это нужно вам. И успокаиваться нельзя. Потому что, если мы успокоимся, если оставим все как есть, значит, согласимся, что так правильно.

Вот именно, подумала я. Я и не собираюсь успокаиваться. И если Яков Семенович сам не намерен себя защищать, то мы-то на что?


Глава 25 | Разноцветный снег | * * *