home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



* * *

Когда я был маленький, то думал, что дома ходят. Потому что как так: идёшь, знакомое место, и вдруг — бац! Заблудился. Это похоже на то, как звучит мелодия, привычная. И вдруг гармония меняется, аккомпанемент. И та же самая мелодия уже значит совсем другое, мажорное оказывается минорным, например. И тут так же — оказывается, что все эти дома стоят не так, а поперёк. Может, это такая у меня болезнь, не знаю. Мама говорит — это просто от того, что я задумываюсь. Выключаюсь, перехожу в самолётный режим. Все кнопки работают внутри — кроме связи с окружающим миром.


Может, это просто оттого, что у меня всё время музыка в голове. Иногда сразу несколько, друг на друга накладываются.


Я зашёл домой, бросил в прихожей сумку и сразу бегом в ванную, греть руки.

— Не мычи, — сказала мама из кухни. Неужели она уже дома?

— Ты знаешь вообще, который час?

— Мы с Лёвкой заболтались, — соврал я. Стыдно сказать, что я опять заблудился.

— Папа звонил, а тебя нет!

Вот это жалко, что папу прозевал. И в сети его нет, значит, работает. Ну ничего, ещё перезвонит, наверное.


Когда-то папа хотел подарить мне навигатор. Автомобильный. Говорил — раз ты такой, ходи по навигатору! Просто пиши — цель маршрута. И он сам скажет тебе: поверните направо, держитесь левее… Но мама сказала — нет, не нужно. С навигатором я совсем отупею, никогда не научусь ориентироваться вообще. Правда, у меня теперь в телефоне карты есть, но они не очень помогают. Потому что я не всегда могу понять, как вот эта картинка в телефоне связана с реальным миром. То есть, конечно, могу понять: вот проспект, вот перекрёсток — всё ясно! Ну, и иду себе. А потом оказывается — совсем не то.


— Кит! — крикнула мама. — Перестань петь, пожалуйста!

Кит — это я, такое имя. И я совершенно не замечаю, что я пою. В голове всё время крутится музыка, и я не чувствую, что это вслух. Вот мама, например, сама с собой часто разговаривает. То же самое: думает, что про себя, а выходит — вслух. Чего вот ей не нравится моё пение?

— Понимаешь, — тут же оправдывается мама, — ты хорошо поёшь. Но у меня сейчас в голове своё, и хочется тишины. Понимаешь?

Я киваю, и начинаю следить за этим — чтобы не петь. Точнее, я просто ем макароны с сыром. Это верный способ.


Вот странно. Маме начало хотеться тишины только в этом году, когда мы переехали в свою квартиру. Раньше она совершенно спокойно не замечала моего пения, да я и сам не замечал. Мы в коммуналке жили. И там с тишиной было… Как бы это вам сказать… Ладно, объясню по порядку.


Дом у нас был в самом центре. Большой такой старый дом, страной формы — углом. И комната наша была как раз угловая, пятиугольная. А за стенкой жил Гордон, бородатый и лохматый, в ухе серьга. И этот Гордон больше всего на свете любил музыку, самую разную. Он играл на гитаре, на флейте, на барабанах. У него были специальные резиновые барабаны для занятий, но всё равно слышно. Он по специальности был как раз барабанщик, играл в какой-то группе, они в клубах разных выступали. А ещё в его комнате постоянно жили какие-то люди, и утром на нашей общей кухне можно было встретить китайца, или девушку с синими волосами, или ещё кого-то вполне инопланетного на вид. Они варили кофе и улыбались в ответ на моё «добрутро», иногда отвечали по-русски, иногда на своём языке. Гордон, правда, часто исчезал неизвестно куда, и тогда становилось непривычно тихо. Иногда надолго. Но всё время, когда он был дома, я это слышал. Его колонки стояли прямо у нашей общей стены.

Как-то утром мама поймала его на кухне, взяла за руку и, глядя в глаза, сказала очень тихо:

— Гордон… Ну вы поймите, у меня же маленький ребёнок!

— У вас? — удивился Гордон, — простите… Я не знал… А где он?

— Вы специально надо мной издеваетесь, что ли? — спросила мама и показала глазами на меня.

— А! Кит, что ли? Разве он маленький? — искренне удивился Гордон.

— Да, — твёрдо сказала мама. — Достаточно маленький, чтобы в два часа ночи спать в тишине.

— Ой, — сказал Гордон и улыбнулся виновато. — Правда, в два часа? Мы шумели, да?… У меня часов нет, я не заметил…

Вот любой другой так скажет — и понятно, что врёт. А Гордон — видно, что не врёт. Не знаю, как это.

Он ел мамины пельмени (она часто его подкармливала), и говорил:

— Анна Сергеевна, поймите меня, вы же доктор. Я не могу без музыки совершенно, задыхаюсь, умираю просто!

— Гордон, ну что за детский сад! Есть же наушники, в конце концов.

— Я не могу с гостями в наушниках! Какие у вас, Анна Сергеевна, пельмени волшебные.

— Гордон!!!

— Ладно, — сказал он, — давайте договоримся так. После двенадцати я буду слушать только Моцарта. Тихонько-тихонько. Это даже полезно, спать под Моцарта.

— После одиннадцати, — сказала мама и вздохнула.

— Хорошо, — вдруг согласился Гордон. — Только Моцарт. В крайнем случае — Бах.

… Это может показаться невероятным, но он сдержал своё слово. И если он вечером был дома, а не играл в каком-то клубе — я засыпал под Моцарта. Все пять лет, что мы жили рядом. Так что я нереальный специалист по Моцарту, покруче разных музыковедов. Потому что у меня было обучение во сне.


В общем, про Гордона вам ясно. Барабаны-флейта-гитара и ночной Моцарт.

Но это только половина. А вторая половина называлась Соня и Оля, они жили у нас за другой стенкой. Чудесные девочки-студентки: весёлая шумная Соня и тихая, незаметная Оля. Такие умницы, повёрнутые на своей учёбе. Студентки не чего-нибудь там, а музыкального училища. Пианистки. И это их пианино стояло как раз за нашей стенкой. И Гордон по сравнению с Соней и Олей был подарком судьбы.

Вы, может, думаете, что пианино — это такой замечательный инструмент, разные там ноктюрны. Ну да. Но студентки-пианистки отличаются тем, что играют гаммы. Каждое утро, часа по полтора. Сначала Оля, а потом Соня, или наоборот. Соня, кстати, говорила мне, что спокойно себе спит под Олины гаммы-арпеджио, что ей не мешает.

В обычные дни я менял это удовольствие на школу. Но в выходной… У пианистов, понимаете, не бывает выходных.

В общем по воскресеньям мы с мамой сбегали завтракать в кафе. А иногда нас угощал яичницей Гордон, у него было не так слышно.

Стенка Сони и Оли была закрыта шкафом. А стенка Гордона — ковриком с оленем. Это моя была стенка, у моего дивана. И со своей стороны Гордон обил стену чем-то мягким. Стало лучше. Но обычно я всё равно слышал, как Гордон выстукивает ритм на резиновых барабанчиках или учится играть на редкой восточной флейте, а Соня или Оля играют своего Шопена или Бетховена. А я делал уроки, и мне совершенно не мешало. Честно. Даже нравилось, как ритм Гордона накладывается на Баха. И пока мы жили в нашей пятиугольной комнате — мама совершенно не замечала, что я постоянно пою себе под нос. И сейчас, когда пианино и флейты нет снаружи, они всё равно есть внутри, в моей голове.

Причём там бывает сразу несколько мелодий, и они не перемешиваются. Как масло и вода, есть такой эксперимент — мне Гордон показывал. Видимо, я так привык. И в голове такой коктейль, слоями, не смешивается.


Пространственный кретинизм | Около музыки | * * *