home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Панкратьев

— Ты совершенно не умеешь работать! Тебе всё слишком легко даётся, а работать ты не умеешь!

И это они мне говорят потому, что я с больным горлом собралась в школу идти.

— У меня контрольная, — говорю, — третьим уроком. По алгебре.

— Тогда иди только на алгебру, и сразу домой!

— А последний — инглиш, — упрямо говорю я. — И так много пропустила.

— Но я же договорилась с Капитолиной! Она поднимется…

(Как поднимется, так и спустится, тихонько бормочу я, чтобы мама не слышала. Меня бы кто спросил, договорились они!)

— Сама теперь ей звони, мне неудобно! — говорит мама.

— У меня голоса нет, — сиплю я.

Мама вздыхает и берёт телефон:

— Капитолина Валентиновна! Извините, но Сонечка в школу идёт. Да, контрольная какая-то… Да-да, совершенно не тому учат! Тестовая система… ЕГЭ… Бедные дети…

Понеслось… Вот же — а когда Капитолина три часа компостирует мне мозг, так дети не бедные! И в ЕГЭ ничего такого страшного нет. Данька сдал нормально, а я что — тупее его?

И «Сонечка», как же я это ненавижу. И Капитолина Валентиновна. Слышите? Слышите, как вам будто два раза надавили прямо в солнечное сплетение?… Капитолина Валентиновна. В общем, я сбежала от неё в школу. Маме обещала, что на уроках буду сидеть в шарфе и в шапке. Да-да, в шапке! Лучше сидеть в школе в шапке, чем Капитолина.


Я шла к третьему уроку и думала — как же хорошо тем, кому всё не так легко даётся. Они спокойно ходят себе, например, в музыкальную школу, два раза в неделю. И от них особо ничего не требуется. Сыграл и сыграл, четыре. И умница, пойдём отметим.

И никто из них не живёт с Капитолиной в одном доме. И она не устраивает им специальность каждый день.

Она живёт двумя этажами ниже. Я всё думаю — а если бы прямо под нами? Вот был бы ужас! Она бы слушала там целыми днями, занимаюсь я или нет. И стучала бы мне в потолок. Шваброй. Ей бы пошла швабра.


Вот в прошлую субботу приехал Данька, единственный человек, с которым я вообще могу нормально поговорить. Он теперь студент, в Москве учится и приезжает раз в сто лет.

И тут приходит Капитолина. И говорит: мы будем с Соней заниматься! Даня ей в ответ — я вообще-то к человеку в гости пришёл. А Капа пошла маме жаловаться, какой он нахал.

В общем, слушал мой Данька два часа, как мы занимаемся. За стенкой. Потом говорит: ну она у тебя и компрессор!

Это точно, компрессор. Какой же это ужас — быть любимой ученицей. Куда угодно сбежишь, хоть бы и в школу.


В школе у меня нормально. В том смысле, что и друзей особых нет, но и не достаёт никто. Я сама по себе. Не с кем особо там дружить, не интересно. Я же знаю, какие бывают люди. Какой самый лучший мой двоюродный брат Даня; и какой самый лучший Марек, мой учитель. У нас в школе таких нет. Поговорить особо не с кем. И рассчитывать ни на кого нельзя.


— Сенька, ты чего — болеешь, что ли? — спросил Егор.

Сенька — моё школьное имя, уютное, как кроссовки. Не то, что «Сонечка». Ну да, если в шарфе и шапке, понятно, что болею. Но всё равно — поинтересовался хотя бы. Егор — наверное, единственный в классе, кто на человека похож.

Так что сначала всё было нормально. Интересно даже: Аришу, нашу классную, вечно уносит в самые разные области. Нырнёт про Чехова, а вынырнет в древних китайцах. Тут вдруг её в модерн унесло. «Вы вообще слово такое слышали — «модерн»? Есть какие-то ассоциации?»

Это она так в воздух спрашивает, чтобы мы поняли, какие все недоразвитые.

Я тут возьми и скажи:

— Шехтель.

— Вот Арсеньева молодец, правильно, — удивилась Ариша. — Ты откуда про него знаешь?

— На экскурсию ездила, в Москву. Там рассказывали, — соврала я.

Даже подумать не успела, сам этот Шехтель выскочил. Не хватало ещё, чтобы потом спрашивали — что за экскурсия. Но никто не спросил, никому, в общем, и дела нет.


А потом, на русском, случился ужас. Нужно было вспомнить пословицы и поговорки с именами собственными.


И тут Егор Федотов и говорит:

— Не по Сеньке шапка!

И весь класс посмотрел на меня. Чёрт, именно Федотов!… Я стянула с головы эту злосчастную шапку, и все увидели мои оттопыренные красные уши. В кого у меня такие, у родителей нормальные, одна я чебурашка. Честное слово, лучше бы я Капитолине сегодня досталась.

В общем, все хохочут. Смешно им, значит.

А тут Панкратьев и говорит, лениво так:

— Икота-икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова — на всякого!

И тут Федотов громко икнул.

Класс полёг под парты. Про мою шапку тут же все забыли.

А это ведь не просто шапка, это Данька мне подарил, который лучше каждого из них в сто раз. На первую свою стипендию купил несуществующую в природе вещь — шапку, которая мне идёт. И если теперь её снять, то это предательство.

Я опять её надела. По Сеньке шапка, по мне, то есть. Болею я, и нет мне дела до этого Федотова икающего. А Панкратьев… Чего он вдруг полез меня защищать? Больно надо. Он внешне недоделанный какой-то, такой злой тролль. Шеи почти нет, уши огромные, а глазки маленькие, как у поросёнка. Ему бы в кино сниматься в роли существа инопланетного, страшного. Всё сидит, тычет в свой телефон и бормочет чего-то. Ладно бы кто ещё защитил, а то Панкратьев этот. Хуже не придумаешь. Или не защитил, просто так сказал?

Противное чувство осталось.

И с Федотовым встречаться глазами не хотелось. Вот же — ведь сказал гадость он, а глаза отвожу почему-то я.


На перемене я пошла в пристройку. Там компьютерный класс, вечно закрытый; ещё есть кружки послешкольные, но утром обычно никого нет. Зато в коридоре из окна можно вылезти, и по пожарной лестнице прямо на крышу попасть.


Я замотала шарф два раза — всё-таки горло, а на улице сырой апрель. И забралась на крышу; а там сидит человек. Спиной ко мне. Курит, кажется.

Я по ушам определила — Панкратьев!

Никогда не думала, что из наших кто-то это место знает.

Он увидел меня и выронил карандаш. Оказалось, это карандаш у него, а не сигарета. Рисует, что ли? Тетрадку свою захлопнул, как меня увидел.

С ума сойти, Панкратьев!

— А, Сенька-Сонька. Тебе, кстати, какое имя больше нравится?

— Сенька, конечно. А ты что здесь делаешь вообще?

— А ты? — отбил Панкратьев.

Я пыталась вспомнить, как его зовут. Нет, не помню.

В общем, он открыл свою тетрадку и опять стал там чирикать. А я ушла на другой край крыши и стала смотреть вниз. Как-то по-дурацки всё. Мне обычно так хорошо здесь, спокойно. А тут Панкратьев этот. Вот же день не задался с утра, и горло дерёт.

— Слушай, Сень. А ты когда на своей виолончели играешь, ты о чём думаешь вообще?

— Чего?…

— Ну… Ты думаешь, куда там пальцы ставить, или, типа, о музыке больше?

— Не знаю…

Я правда не знаю. Я никогда не думала, о чём я думаю.

— Раньше думала только о пальцах, а сейчас… Я не знаю, словами трудно объяснить.

— А ты попробуй. Подумай, я тебя не тороплю.

Я впервые увидела, какие у него глаза. Жутковатые. Тёмные-тёмные, почти чёрные. И сверлят меня, как перфоратор у соседей за стенкой. Мне стало холодно как-то с ним. Надо же, думаешь, что идиот идиотом, а он вопросы задаёт.

— А тебе зачем вообще?

— Просто интересно. А тебе самой не интересно, что ли, подумать над этим?

Как-то странно. Вот этот псих устраивает мне допрос, а я думаю, что ответить, как дурочка. Но мне и правда интересно.

— Ноты как буквы. В первом классе думаешь, как пишутся. А сейчас нет, просто пишешь и всё. Тут похожее.

Панкратьев аж вскочил:

— Ты что, серьёзно?! Для тебя любую музыку сыграть — как текст написать? А пальцы не мешают, что ли?! То есть у тебя музыка напрямую из головы шарашит, не заплетается в руках?

Ничего себе, как он. Мне даже страшно стало. С психом на крыше любому будет страшно. И к тому же получается, что я ему соврала.

— Нет. Бывают трудные места, тогда да, думаю про руки. Чаще всего даже думаю. Но если простое место… Нет, думаю всё равно, это не похоже на буквы. Ты меня запутал.

— Это ты меня запутала, — сказал он и в целом был прав.

Я решила с ним больше не разговаривать. Чего привязался вообще? Мы помолчали минут пять. Звонок; ну вот, опоздали.

— Слушай, Сень. Давай не пойдём ни на какую физику. Ты и так всё знаешь, а мне уже не поможет. Давай?

— Как это… Нет, надо идти, — я ещё никогда не пропускала уроки просто так.

— Да ты болеешь! Вон, голоса нет. Чего пришла вообще? Тебе спокойно можно не ходить.

— И что, — осторожно спросила я, — лучше с тобой тут на крыше торчать?

— Зачем на крыше. На речку пойдём…

Никто и никогда не звал меня куда-то пойти. Вдвоём. Ну, разве Данька, но это другое — он мой брат. Только почему Панкратьев! Вот ужас-то.

— А как мы мимо охранника пройдём?

Он посмотрел на меня с жалостью. Пробормотал:

— Ну, вообще… Детский сад. А ещё на крышу лезет.

В общем, через минуту он как-то хитро отщёлкнул замок в этой самой пристройке, и мы вышли.

Это было так удивительно. Вот так просто взять и уйти. И быть не в школе, не в музыкалке, не дома. А как-то нигде.


И было такое солнце, совсем тепло. Всё текло под ногами. И мы просто шли, очень быстро. Что хорошо оказалось в Панкратьеве, так это темп ходьбы. Совпал с моим. А то обычно все тащатся, как черепахи; поэтому я люблю одна ходить.


Мы шли молча. Панкратьев меня как будто вёл, коротко крутил ушастой головой на светофоре, и мы шли дальше. И я вспоминала, что вот так гуляла только один раз, с моим учителем Мареком. И это было сумасшедше. Мы шли с ним, а он говорил, говорил, читал мне лекции про итальянскую музыку. А потом мы вышли на Спиридоновку, и он показал мне особняк Морозова. И стал рассказывать, что его построил архитектор Шехтель, и много говорил про Шехтеля ещё. Потом повёл меня в Трёхпрудный переулок, и ещё… В общем, он водил меня по Москве и рассказывал, как Шехтель построил эти волшебные дома, а потом умер в нищете. И было солнце, и снег почти растаял, как сейчас. И моя виолончель висела у Марека на плече, он привык ходить с виолончелью, ему не мешает. А я думала, какой он умный, никогда не видела умных таких… И ещё думала, как хорошо с ним ходить, и что больше такого уже не будет.

И правда, больше такого не было.

— Тебе нормально, что мы молчим? — спросил вдруг Панкратьев.

— Ну да, — растерялась я от прямоты вопроса. Действительно, как-то неловко идти вместе и молчать. Обычно неловко. Но сейчас нет.

— Слушай, а чего ты вообще со мной пошла?

Ничего себе вопросец.

— Захотела и пошла. Не с тобой, между прочим, а сама по себе.

Потом я вспомнила, как он мне ответил на крыше: «а ты?» И спросила тоже:

— А ты чего со мной пошёл?

— Ну, я — совсем другое дело.

— Почему?

— Ну как! Вот со стороны можно подумать, что у нас с тобой… Э… Романтическая прогулка. И люди думают — надо же, с такой-то рожей отхватил себе девчонку симпатичную…


У меня стало возникать ощущение, что он специально хочет меня смутить. Вывести из равновесия. Ведь не ждёт же он, что я ему отвечу — да нет, ты очень даже ничего… Чего врать-то, если сам всё понимает.

— Ушастую такую девчонку отхватил, — сказала я. Понимаю — «симпатичную» он просто так ляпнул, к слову пришлось.

— Ха! Ушастая нашлась. Под шапкой незаметно.

Вот свинья. И говори с ним после этого.

А он вдруг добавил серьёзно:

— На самом деле мне наплевать, конечно, что там люди со стороны думают. Мне просто захотелось поговорить с человеком. А ты, вроде, тоже не против поговорить. И не дура вроде бы. Не дура же?

— Ну, вообще все про себя так думают. Что они не дуры.

— Я — точно не дура, — засмеялся Панкратьев. — Хотя иногда думаю, что мне мозгов не хватает.

— …И при этом думаешь, какой ты умный. Это же известный признак ума. Все вон не догоняют, какие они дураки, а ты догнал.

— Точно, — опять засмеялся он. — Слушай, похоже, я не зря с тобой пошёл.

…А я подумала, что и я тоже не зря. Похоже на то. И ещё подумала, что когда тебе говорят — да, у тебя реально уши торчат, но ты не дура. Это круче, чем папино «Сонечка у нас умница и красавица».


— Да, а ты докрутила про музыку? О чём думаешь, когда играешь — можешь сказать?

— Нет… Я забыла. Я сейчас думала о другом.

— О чём? — бесцеремонно спросил Панкратьев.

— Ну… Про учителя своего.

А ведь мне, пожалуй, нравится ему отвечать.

— Хороший учитель?

— Самый лучший, — ответила я опять честно.

Панкратьев вздохнул.

— Повезло тебе. Завидую. У меня такого нет.

— У меня, в общем, теперь тоже нет. Он уехал. В Москву.

— А. Жалко. Ну, хотя недалеко же. Ты можешь к нему ездить.

— А я и ездила.

Вот ничего себе! Я думала, никто об этом никогда не узнает, такая великая тайна. Взяла и разболтала Панкратьеву какому-то.

— Знаешь, это он меня научил думать не только о пальцах.

— Как его зовут?

— Марк… Марк Миронович.

— Ого! Вот имя. Сплошной мурмур. Ля мур? — ехидно прищурился он.

— Да ну тебя!!! — взорвалась я. — Вообще не буду ничего говорить больше.

— Извини. Да ладно, ты ж совсем не обиделась! Рассказывай давай. Ты же хочешь рассказать?

А ведь правда, хочу.

… И я рассказала ему. Про Капитолину, про то, как я у неё училась. Играла чего-то там, получалось так себе. Хотела музыку бросить, не знала только, как родителям об этом сказать. А потом Капитолина заболела, и на замену пришёл мальчик из училища, студент. Марк Миронович, Марек.

— Симпатичный, что ли?

— Нет, — честно ответила я. — Совсем нет.

Правда, лицо у него такое треугольное, острое. На какого-то зверька похож. Маленький, быстрый. Вот совсем этого не было, чтобы он мне внешне понравился. Он не похож на таких, которые сразу нравятся.

Я была в третьем классе. Сижу у него на уроке, пилю там чего-то. А он вдруг спрашивает:

— Как думаешь, вот это нота ля. Почему она здесь? Почему не «ми», ведь было бы логичнее, согласись? Зачем композитору понадобилось это «ля», чего он хотел?…


И я первый раз тогда подумала — а правда, почему? У Капитолины таких вопросов ко мне не было. Было: рука, локоть, пальцы. Выше, ниже, громче.

А Марек вдруг спросил меня: зачем?

И мы почти не занимались в тот день. Он мне объяснял, и рассказывал, и играл сам. Как вот это «ля» может быть внезапным разочарованием, или подарком. Что оно — неожиданный поворот; а куда — мне решать. Как одна нота может оказаться одуванчиком. Или рукой друга. Или снегом, например.

И я поняла, что не брошу виолончель никогда в жизни.

Потом Капа выздоровела. За месяц с Мареком что-то повернулось в моей голове; и внезапно оказалось, что мне всё легко даётся. И Капа стала со мной заниматься дополнительно. И дополнительно к дополнительному. И дополнительно к дополнительному-дополнительному.

— А чего ты не уйдёшь от неё, раз она такой монстр? Что, других учителей нет? — спросил Панкратьев.

— От неё как уйдёшь… Она считается супер какой педагог, понимаешь? К ней попасть… Очередь стоит. Ну, она реально хорошо учит, в смысле, руки там… И Марк у неё учился тоже, нормально. Даже не то что нормально — он очень круто играет, в училище был лучше всех. Ну, и в Москву поступил теперь. Уехал.

— Скучаешь, — сказал Панкратьев. Удивительно серьёзно сказал, не смеялся.

— Да. Скучаю.

— Круто, — вдруг сказал он. — Завидую тебе. Я пока не скучаю ни по кому.

И я подумала — а ведь правда. Если бы не было Марека, вот этого уехавшего Марека там, в Москве, по которому да, я так страшно скучаю — разве мне было бы лучше?

Капитолина тогда, в третьем классе, за меня взялась крепко. И я занималась, ведь когда начинает получаться, когда понятно становится, что делать, да ещё хвалят — так хочется дальше, дальше! Но от меня все хотели чего-то ещё, а Капитолина совершенно не давала мне дышать. И через два года я Марка встретила на концерте, он спросил — как у тебя со специальностью? И я разревелась в ответ, как дурочка. А он сказал — приходи, позанимаемся. Что-нибудь придумаем.

И я стала ходить к нему в училище. Редко, раз в месяц где-то. Ему некогда ведь, у него был дипломный год. Иногда классов свободных не было, и мы просто сидели с нотами в столовой. И он говорил со мной — что там в этих нотах и как.


— Понимаешь, он не объяснял мне, как играть. А спрашивал. Заставлял, чтобы я сама думала. Говорил — ты же не обезьяна, чтобы я тебя дрессировал, не мишка на велосипеде. Давай сама. Куда идёт эта фраза, какая нота тут главная. И вот мелодия — это кто? Воин или поэт?… А Капитолина не так, она именно дрессирует, как в цирке. И хочет, чтобы я играла не как я, а как она хочет. Она точно знает, как надо. Вот что меня в ней бесит: она знает, как надо! Шаг влево, шаг вправо — расстрел!

— Ладно, Сень, не кричи, я понял. Ну, чего ты. Понял я. Про Марка знает она? Что вы занимаетесь?

— Нет, конечно, ты что! Она бы закопала нас обоих, и сверху села!

— А, выходит — ты занимаешься с Марком, а она думает, что ты сама такая талантливая.

— Вроде того, — кивнула я. Это он смешно сказал, я об этом раньше не думала. Хотя после Марековых уроков Капа иногда наоборот орала на меня, что всё не так. Но я-то чувствовала, что так!

— Повезло тебе с учителем, — сказал Панкратьев. — Значит, в Москву к нему ездишь?

— Два раза только. Только никому не говори, родители не знают.

— Сама, что ли?! Ну ты вообще!

— Я с Даней ездила, с братом. У меня такой брат… Как лучший друг.

— Слушай, ты такой счастливый чувак, Сенька, — вздохнул Панкратьев. — С виду и не скажешь. А у меня никого нет.

Я в первый раз подумала — а ведь правда. Счастливая. У меня и Данька, и Марек. И виолончель. У других ведь такого нет. У Панкратьева, например. Как вот он живёт!

— А я тут тоже в Москву ездил, — сказал он вдруг.

— Зачем?

— Просто. Смотреть. Сам ездил, ходил везде…

— А родители тоже не знают?

— Нет. Но если бы спросили — я б сказал.

— Как это? Если бы спросили, не ездил ли ты в Москву?…

— Ну, скажем, мама тогда позвонила бы и спросила — ты где? Сказал бы.

— И что бы тебе было?

— Не знаю, — пожал плечами Панкратьев, — У нас договорённость такая, не врать. Поэтому они стараются не давить на меня, чтобы это не испортить. Я не вру, ну и они мне тоже.


Ничего себе. «И они мне тоже». Я как-то раньше не думала об этом, врут мне родители или нет. Наверное, всё-таки врут. Но не специально, а так, по привычке. Вот он откуда такой, Панкратьев. Значит, всё-таки есть у него с кем поговорить. Надо же, родители… Но им ведь всё равно всего не расскажешь.


— Ты ведь мне тоже хочешь что-то рассказать, да? Ты же не меня хотел слушать, а сам говорить, — догадалась вдруг я.

— Точно, — сказал он. — Но не совсем. Про Марка хорошо, мне очень понравилось. Я люблю слушать вообще. Спасибо, кстати, что рассказала. За это… За доверие.

— Спасибо, что слушал…

Я вдруг испугалась на секунду. Испугалась, что это он сейчас так. А потом раззвонит всем про моего Марека. Страшно как. Нет, не может быть!

— А ты смелая, — сказал он вдруг.

— С чего ты взял?…

— Не боишься, что я расскажу кому?

Он мысли читает, что ли?! Я даже споткнулась. И он меня поддержал. За плечо. И я подумала, что ещё час назад мысль о том, что какой-то Панкратьев до меня дотронется, была бы отвратительной. А так — ничего, нормально. Нет, он никому не скажет. Точно. — Никому не скажу, не бойся, — сказал он. — Это такая штука, доверие. Таким не бросаются.


Мы шли всё дальше. Я вдруг поняла, что совершенно не представляю, где мы вообще есть. Я этой части города не знаю. Баржи какие-то на реке… Как будто в другом, совершенно не знакомом месте.


— А ты раньше школу прогуливал? — спросила я.

— Конечно. А ты первый раз, да?

— Да…

— Поздравляю… Не, ты не думай, я редко. Только если дело какое. Я вообще люблю в школу ходить.

— Чего? — не поняла я. Это так странно звучит. Как «я люблю варёный лук». Есть, наверное, люди, которые любят. Но я не видела.

— Люблю, говорю, в школу ходить. Интересно. Сижу, на людей смотрю… Как там, кто и что.

— А, так мы для тебя вроде зоопарка? — догадалась я.

— Ну да.

— А тебе не кажется… Вот тебе не кажется, что это может быть обидно?!

— Конечно, обидно. А я и не обещал никого не обижать. К тому же, я не запрещаю никому рассматривать меня. Так что всё честно.

— Вот ты, Панкратьев… Получается, что ты ставишь себя выше всех. Что ты у нас самый умный. А мы все так…

— Ну, не все. Ты, например, ещё ничего. А я действительно самый умный, да. Я так думаю. Ничего в этом такого нет. Вообще в нашем классе нетрудно самым умным быть. Наверное, многие так про себя думают, только не говорят. Да и ты тоже — разве нет?


Вот чёрт. А ведь правда. Я думаю, что я умнее их всех, что все вокруг тормоза и поговорить не с кем. Неужели правда? Каждый думает так?…


— А ведь знаешь, Панкратьев. Я ведь раньше и про тебя думала, что ты совершенный придурок. А ты оказался вот что. А вдруг… А вдруг — и другие так?


— Нет, — уверенно помотал головой Панкратьев. — Они, конечно, может, и думают про себя чего. Но таких, как я — нет. Я такой один на всём свете, это точняк.


Так странно, что он это говорит. Ведь никто так не говорит — я самый умный. Это не принято, нас ведь учили — надо скромным быть, говорить — да что я, да я ничего… А вот Панкратьев говорит, что думает. Думает, что самый умный — и так говорит. Странно. И… И не сказать чтобы мне это не нравится. Ведь он и правда, похоже, умнее всех.


— Слушай, Сень. А вот что — это что?

— Чего? — опять не поняла я.

— Ты сказала сейчас. Думала, что я придурок, а оказалось — «вот что». Что это такое оказалось, а?

— Оказалось, что нет, не придурок, — ответила я. Хватит с него. Хотя… Хотя нет, не хватит. — Оказалось, что с тобой можно поговорить нормально.


Высокие дома кончились. А начались маленькие деревянные домики, дворы. Деревня какая-то, а не город. Собаки из-за заборов орут…

— Сень. Я ведь правда хотел рассказать. Только ты никому, ладно?

— Конечно.

— Это глупо… Конечно, если я тебе говорю — значит, надеюсь, что ты никому не скажешь. А ты… Ты как хочешь. Просто я тебе доверяю. Имей в виду.


Я вдруг испугалась. Что он мне сейчас выдаст какую-то жуткую тайну. Вроде того… Вроде того, что он в кого-то там влюблён. Только бы не в меня. Только бы. Ой. Потащил гулять. Вот я дура. Чёрт… Только не это. Только не Панкратьев. И что мне потом с ним делать?!

— Сенька. Вот ты, ты. Ты вообще хочешь на виолончели играть? Всю жизнь? Ну, работать музыкантом. Хотела бы?

— Не знаю… Я не думала пока, кем работать. А ты?

— Вот. Вот про это хотел как раз. Я… Я, знаешь, хочу кино делать. Режиссёром быть.

Уф. Обошлось. Значит, это и есть его тайна? Только-то… Гора с плеч. И даже… Даже какое-то разочарование.

— Да. Хочу снимать кино. Своё, чтобы всё сам. Авторское. И… Вот за этим я на людей смотрю. Смотрю, смотрю. Думаю, я смогу. Чувствую в себе силы. Понимаешь?

— Понимаю. Да, похоже, ты сможешь.

Мне вдруг показалось на секунду, что Панкратьев гораздо меня старше. И выше. И вообще… великан.

— Знаешь. А я раньше думала — ты просто только в телефон играешь целыми днями. И больше не умеешь ничего…

— Не. Телефон — это как блокнот. Я записываю туда, что вижу. Ну, и рисую ещё… У меня такое приложение стоит… Ну, и снимаю немножко.

— Что ты снимаешь? Нас, что ли?!

— Ну, бывает. Но ты не бойся, это же просто для себя. Я же не выкладываю никуда. Я думаю просто…

— Вот же ты зараза. Поосторожнее надо с тобой. И чего думаешь?…

— Да. Есть у меня… Несколько мыслей есть. Но я хочу от начала до конца, понимаешь? Всё сам. Мне кажется… Дело не в спецэффектах, не в технике. Я вот думаю, настоящее кино можно и на телефон снять. Главное — о чём. Зачем. Понимаешь?

— Понимаю, да…

Это было так неожиданно. И так здорово. Что вот это Панкратьев, которого я не знаю даже, как зовут. Что он оказался такой. Псих ненормальный, нас снимает с последней парты… Свинство какое. И как же круто.

— И всё таки. Ты про что хочешь снять, про школу, что ли?

— Да нет. Про людей. Школа — это частный случай…. Знаешь… Ладно, расскажу тебе. Только не говори никому. Это… Это я прямо тебя прошу.


Мы шли долго. И он молчал. И светило солнце, ослепительное. И когда я решила уже, что он ничего не расскажет, он сказал:

— Я думаю. Я всё время думаю… Разное. Такое… Ну, мир. Другая организация мира. Чтобы обострить… Чёрт. Как же это объяснить, я совершенно не умею словами. В башке крутится — не могу собрать.

— Ну, тренируйся тогда объяснять. На мне, как на крысах. Я постараюсь понять, я тебя не тороплю.

Панкратьев кивнул, покрутил своей башкой круглой, а потом опять начал говорить:

— Вот представь…Представь такой мир. Где люди не говорят. Например… Ну, скажем, не придумали речь. Вообще. Может ли развиваться такой мир? Ну, есть несколько сигналов, как у животных. «Опасность» там, или «все сюда». Или…бежим!

— Куда? — чуть не сорвалась я, так он вдруг заорал.

— Да нет, это такое слово, знак. Может, и не нужно «бежим», хватит только «опасность». Сколько вообще необходимых слов, чтобы жить? Может, и вообще ни одного не нужно. И все слова — просто болтовня. Понимаешь? Может ли развиваться мир без болтовни? Без слов, без языка. Молчаливый мир.

— Я думаю, нет… Нет, ну как! Без слов?… Совсем?

— Да. Нужно ли обозначить мысль словами, чтобы думать.

— Нужно… конечно, нужно! Как же… Без слов.

— Нет, ты подумай. Ведь если нет слов, значит — нет болтовни. Нет вранья. Вообще.

— Ну, и правды же тоже нет!

— «Же тоже», — передразнил он. — А вот и нет. Правда бывает и без слов.

А ведь точно. Бывает.

— Понимаешь, Сень, сюжеты разные носятся в башке. На эту тему. Но вот мир без слов. Это же так круто можно снять, понимаешь? Только картинка.

— Немое кино? Ведь было уже!

— Нет, было другое. В немом кино предполагалось, что люди всё-таки говорят. И был текст. А тут — нет; никакого текста. И… И перевод ведь не нужен такому кино, сразу на весь мир. Круто, скажи?

— Ничего так у тебя самомнение…

— А то! — засмеялся он, а потом вдруг стал серьезным. — Я не хочу пургу снимать. Снимать — так круто. Сразу.

— …Или по-другому. Например, людям трудно говорить. Физически. Такой, скажем, город. В нём живут люди, у них… Ну, такое… Так глотка устроена. Слово сказать — как мешок кирпичей перетащить на пятый этаж. Устаёшь. Ну, и люди говорят только в самых крайних случаях. Смертельно опасных, например.

— Или ещё есть спортсмены, — добавила я. — У нас же есть штангисты, например. Тяжело — а они поднимают и поднимают. И тут тоже. Такие… Говоруны. Плачут, а говорят! И все вокруг удивляются — как вот им не лень! И восхищаются тоже…

— Круто, — кивнул Панкратьев. — Спортсмены-говоруны. Я об этом тоже подумаю. Ты молодец.


Мы шли дальше, и было совсем тепло. Я даже размотала шарф, только шапку оставила. Данькина потому что. А Панкратьев совсем снял куртку. И я потихоньку рассматривала его и думала — почему мне кажется, что он похож на тролля? Голова большая, наверное, поэтому. Сам маленький, а голова огромная. Какая-то взрослая голова. Может, когда у него туловище дорастёт до этой головы, он не будет казаться таким страшным? Ведь лицо само по себе… Нет, всё-таки лицо жуткое. Глаза вот эти тёмные, маленькие… Как гвоздики. И чего он такой? Даже жалко. Хотя ему, кажется, это особо не мешает.

— А вот ещё, Сень. Я представляю человека в городе. Внутри города, понимаешь? Такой человек — один. Идёт по городу.

— Нет, не понимаю пока… Идёт себе, и что?

— Словами сложно объяснить… У меня в голове прямо картинка. Понимаешь, это не просто человек. Он как бы… Вот в домах бывает домовой. А в городах… Городовой не подходит, это другое слово. Просто хранитель такой, Хранитель города. Понимаешь? И он так быстро по городу идёт… Смотрит, чтобы всё в порядке. Такой… Везде может пройти, быстро. По стенам, по лестницам… Я даже думаю, что на эту роль нужен паркурщик.

— В смысле, трейсер?

— О, да ты в теме. Я боялся, ты слова такого не знаешь.

— Ты думаешь, что все вокруг глупее тебя, что ли?

— Извини, — он как-то смутился и замолк.

И я испугалась. Что он больше не расскажет, что он обиделся. Вернее, не обиделся даже, другое. Просто было — словно мы с Панкратьевым внутри воздушного шарика. Все люди снаружи, а мы внутри, и там можно говорить, что думаешь. Ничего вроде бы особенного, но такое пространство, общее, в котором легко. Не страшно. А тут вдруг… Вдруг этот шарик лопнул.

И стало, как всегда. Надо было мне лезть с трейсерами этими…

— Расскажи дальше, — попросила я.

— Тебе интересно хоть?

— Ужасно интересно! — мне захотелось его назвать по имени, но вот я не помню, надо же так, не помню, как его зовут!

— Мне и самому интересно, — сказал он.

Шарик, кажется, вернулся. Ура.

— Мне интересно, да. Но я пока не понимаю сам. Не складывается у меня в слова. Да, кстати, я даже актёра присмотрел одного. Есть у меня трейсер знакомый. Показать? — и он достал телефон.

Там у него было видео. Как парень бежит по перилам, запрыгивает куда-то на крышу, потом через гаражи… Здорово бежит. Ну вот, я думала, и правда, у него актёр знакомый есть. А так — не может быть, чтобы знакомый так круто летал через гаражи. Видимо, просто Панкратьев скачал из интернета ролик и хвастается теперь. Зачем вот?…

— Слушай, но ведь это всё философия. Мир без слов, и Хранитель города… У тебя сюжет есть какой-то? А так — это, скорее, книжка. С размышлениями там. Может, ты писатель?

— Нет, какой я, к чёрту, писатель. Я картинку вижу, понимаешь? Словами особо не могу, не выходит. А сюжет есть. Но ещё пока… Пока нет, я тебе потом расскажу. Мне главное, понимаешь, что вокруг. Выстроить мир. Чтобы поверили в него, понимаешь? Чтобы настоящий. Но другой, не этот.

— Вот оно что. Значит, этот мир тебя не устраивает?

— Нет, почему… Не в этом дело. Хотя конечно не устраивает, да. Тебя, можно подумать, устраивает. Но уж какой есть. Просто мне хочется разобраться в этом мире через другой. Понимаешь, нет?


…А мир вокруг был, в общем, очень даже ничего. С оторванными досками заборов, с рекой, несущей последние островки льда, с кустиками прошлогодней травы. Весь забелен солнцем и обещанием тепла. И даже Панкратьев, когда он щурится на солнце — не такой уж и страшилка.

— Слушай, Панкрат. А почему ты такой? В школе. Сидишь там в углу, прикидываешься идиотом. Зачем? Ты же умный, правда. С тобой интересно.(Панкратьев сощурился ещё больше и смотрел прямо на солнце). Зачем ты строишь из себя дурака?

— Никого я не строю, — ответил он. — Я просто смотрю. Я наблюдатель, понимаешь? Я не то чтобы умный. Я просто смотрю. Учусь смотреть, слушать. Я хочу… Ну, наблюдатель должен быть незаметным. Пока. Пусть Федотов умничает, зажигает там. Интернетными своими шуточками, пусть себе. За умного сойдёт. А мне не надо, понимаешь? Я сам про себя знаю.


А ведь и правда, правда. Егор Федотов только и делает, что острит. И да, это точно не своё, а всё из… Я же сама половину из того, что он говорит, видела «вконтакте», и всё равно Егор кажется мне неглупым. Казался. Раньше. Чёрт бы с ним, Федотовым. Смешно он сегодня про шапку сказал, сам придумал. Молодец. Надо было посмеялся со всеми, да и всё.


— А ещё, знаешь, я придумал что. Ну, это скорее мультик, можно нарисовать. На фильм не тянет, у меня сюжета опять нет, просто картинка. Город, старинный. Средневековый. С лестницами, узкими кривыми улицами, булыжной мостовой. Город как город, только в нём — стена. Высокая. И что за стеной — никто не знает. Вроде бы… Вроде бы, за стеной живут монахи. Но никто их не видел. Просто легенда.

И ещё — в стене есть такая комната… Туда можно зайти. И там — окошко. Окошко туда, за стену. Тёмное — посмотреть нельзя. Но можно положить туда руку. И там… Вот, монахи, которые там живут. Они возьмут тебя за руку. Просто возьмут за руку, и всё. Говорить с ними нельзя. И неизвестно, монахи они или что. Просто все знают — если тебе плохо. Или наоборот, хорошо. В общем, если тебе нужен человек рядом, поделиться чем-то, а никого нет. Ты можешь прийти к стене, просунуть руку в окошко. И там будет другая рука. Тебе ответят.

Я сразу представила это, очень хорошо. Город, стену. Окошко. И как я похожу и кладу руку. Вообще не знаю — нужно мне это? Чтобы чужой какой- то монах брал меня за руку? Другой, невидимый, незнакомый мне человек.


— Догадалась, нет? — спросил он. Такой независимый, умный такой шлёпает. Руки в карманах.

— До чего? — не поняла я.

— А, значит, нет. Там, с другой стороны нет никаких монахов. Там такой же город. И люди так же приходят к стене, просовывают руку в окошко…Поняла, нет?


Ух ты. Поняла, да.

— А как тогда… Как тогда они одновременно приходят? Ну, почему совпадает всегда?

Он усмехнулся, загадочно так. А потом сказал:

— Неужели непонятно. Там всегда очередь стоит. С обеих сторон.


Надо же. Надо же, что у него в голове.

Он вдруг зашагал быстрее. Будто хотел убежать. Сморозил что-то такое, о чём не хотел говорить, и рванул.

Я даже подумала — ну и пусть. Пусть будет так странно оборвётся разговор. Но впереди горел красным светофор, и Панкратьев остановился, подождал меня. Хотя машин не было. Он вытащил руку из кармана, и я испугалась, что он возьмёт меня за руку. Но он просто почесал нос. А потом сказал, не оглядываясь, знал, что я рядом стою:


— Знаешь, ещё в этом мире, где молчат. У меня был ещё такой вариант… Люди не передают друг другу информацию. Вербально (ух ты, вербально. Похоже, перестал считать меня дурой всё-таки). Но им хочется всё-таки чувства передавать, эмоции. Без этого как-то… Как-то они недолюди. Вот. И я подумал — музыка. Нет речи, слов; но у человека, скажем, с собой флейта. И он подходит к другому и играет. Играет ему то, что можно бы сказать. Свою радость играет или злость. Ведь можно же и злость, правда?… Представляешь такой город. Такой мир. Представляешь, Сенька?

Я молчала. Чёрт, как это всё у него помещается в голове. Все эти его города. Может, он просто вычитал это всё?… Не может быть, чтобы Панкратьев… Хотя что — Панкратьев. Видно же. Видно, какие умные глаза. Какой лоб огромный. Это я и правду бестолочь, что не разглядела раньше.


— Я пробовал учится, — продолжал он. — Пианино пробовал, потом гитара… И не смог, пальцы вот эти, ноты… Ужас. Не смог я, дурак, наверное. Понимаешь — слышу, а пальцами сыграть не могу. Я бы хотел своё играть. Я чужое не хочу. Вот бы программку такую в телефон. Чтобы музыку… Ну, не знаю. Чтобы то, что в голове, зазвучало.

— Прямо из мозга, что ли?

— Ну, не знаю. Или всё-таки научится… Другие же могут! Вот ты, например. что я, глупее тебя, что ли?

— Нет, — засмеялась я, — похоже, не глупее. Но и не умнее сильно, ты там не воображай особо.

Вообще это было враньё. Он сильно умнее. Но уж очень, правда, стал воображать.

— Поехали в Москву, — сказал он вдруг.

— Что, прямо сейчас?…

— Ну а что. Смотри, мы уже на станцию пришли.

— Какую станцию?… Вокзал же далеко.

— На следующую, балда. Вообще города не знаешь своего.

Я вдруг поняла, что он всерьёз.

— Нет, Панкрат. Ты что! Мне домой надо…

— А, извини. Я забыл.

— Понимаешь… Это ты вольная птица. А мне заниматься. (Только бы он не подумал, что я из-за родителей!)

— Заниматься? А, на виолончели?

— Конечно.

— Каждый день, да?

— Ну да. Часа по четыре выходит.

— Сколько?!! Обалдеть. Ну ты вообще… Каждый-каждый?

— Ну да… А как ещё?…

— Ну, тогда поехали в другой день. Ты же раньше ездила. Поехали, а? Позанимаешься там с Марком своим…

— Нет, Панкрат. Понимаешь… Понимаешь, мне, наверное, больше не нужно к нему ездить.

— А, — сказал он. — Ясно. Я-то думал… Я думал, и правда учитель. Значит… Поссорились с ним, да?

— Да нет, Панкрат, нет. Другое. Не поссорились.


Как вот это объяснить, если я и сама не понимаю?… Как я приехала к нему второй раз. Ждала целый месяц, что вот, приеду. И думала, что мы опять будем заниматься два часа, а потом Марек будет водить меня по Москве… Но ему было некогда. Было видно, что некогда, хотя мы договорились заранее! Нет, он хорошо занимался. Слушал, говорил важное. Но при этом не выпускал телефона из рук, кому-то писал. И я чувствовала, что ему не до меня. Ну и потом он спросил — чай будешь?… Я сказала — нет. И ушла. И два часа мёрзла на улице, ждала Даню. Что вот теперь. Если с тобой занимаются из вежливости. Зачем тогда?

— Понимаешь, не хочу ему надоедать. Хватит. Он и так со мной много возился…


Сейчас Панкратьев скажет: да брось, ерунда. Мало ли что у него там было важное в тот день! Позвони хотя бы, выясни, что и как.

Но он ничего такого не стал говорить.

Я только сейчас заметила, что мы идём обратно, в город. Видимо, сделали круг, а я и не заметила, как.


— Знаешь, — сказала я ему. — Я иногда думаю — зачем вот? Виолончель эта мне — зачем? Все люди как люди… Брошу, наверное.

— Совсем?

— Совсем.

Мне вдруг правда до ужаса захотелось бросить. Чтобы вот так — раз! — и поехать в Москву, просто так. Вон, с Панкратьевым этим, например. Или одной. Совсем. Или просто ходить, вот так ходить по своему городу, и узнать, наконец, какой он. А то всё на бегу… Или читать. Или … Да мало ли что! Вот представить только, что в жизни освободится четыре часа. Каждый день!

— Ты это зря, Сень, — сказал вдруг Панкратьев. — Не моё, конечно, дело, но… Понимаешь, в тебе только и есть — музыка твоя. А без музыки — что? Кто вот ты без музыки. Просто Сенька, ну, симпатичная. Есть и посимпатичнее ещё. Правда, по физике сечёшь, по математике там. Но это не то, ты не одна такая. Я бы и не посмотрел на тебя, понимаешь, если бы не музыка. У тебя дело есть. И ты его делаешь супер как. Да, супер, я слышал. Поэтому ты круче всех.

— Слышал…?

— Да. На улице слышно, как ты занимаешься. Я иногда хожу и слушаю специально. Ну да, да! … Нет, соврал сейчас. Специально нет, не ходил, случайно слышал. Но всё равно. Очень круто ты играешь, Сонька Арсеньева. Не бросай.


Я не знала, что ему ответить. Ну правда, что тут ответишь?

Неожиданно оказалось, что мы пришли к моему дому. Значит, и правда знает, где я живу. И подъезд мой знает.

— Ну, пока, — сказал он вдруг. — Спасибо вообще.

И, не обернувшись, помчался дальше. Ну и скорость, даже я устала столько ходить.


Я пришла домой, хорошо, никого нет. Не надо никому объяснять, куда я пропала. Записка от мамы: позвони Капитолине, обязательно!

Ну да, позвоню. Потом.

Я открыла на планшете страничку нашего класса. Оказалось, его зовут Дима. Точно, я ведь знала раньше. Димка Панкратьев.

Как было с ним здорово. Наверное, так больше не будет.


…И точно, так больше не было. На следующий день он просто кивнул мне, ну и я ему. И всё, он уткнулся в свой телефон. Потом ужасно отвечал на алгебре, мычал чего-то, и мне было чудовищно стыдно за него. Ну как можно быть таким тупым! Ведь Панкратьев же, ну как!

Дальше всё было, как и раньше. Мы ни разу не вспоминали, как под весенним солнцем прочесали вдвоём весь город. Только я один раз увидела, что он снимает. Снимает нас на телефон, со своей последней парты. И он заметил, что я вижу. И приложил палец к губам — тсс! И подмигнул, заговорщически так.

А потом он исчез. То ли перешёл в другую школу, то ли совсем переехал. Не знаю куда, не у кого спросить. Ведь с ним никто не дружил.


Но я надеюсь, что когда-нибудь я услышу о нём, о Димке Панкратьеве. Мы все услышим. Когда он снимет своё кино.


Ой, то не вечер | Около музыки | Дублин и море