home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Оживший корабль

Заброшенные корабли с кучей тайн и сокровищ – наверное, такое тоже бывает. Про это пишут в книжках, показывают в кино. Но в реальной жизни выброшенный на берег корабль – это грустная груда ржавого металла, вылившаяся солярка, холодная вода и крысы. И, сказать по правде, совсем не хочется подниматься на борт и уж тем более спускаться в трюм. Так и ждёшь, что тебе на голову упадёт какая-нибудь ерунда или сам ударишься о рычаг или висящую на одном крюке полку. Ничего интересного.

Такое выброшенное на берег рыбацкое судно лежало в километре от нас. Старое и обшарпанное, оно было никуда не годным, ещё когда жило в море. А после нескольких лет, проведённых на суше, и вовсе выглядело жалкой, никому не нужной развалиной.

Ржавое железо плохо хранит человеческое тепло. Оно растворяется в солёной воде, исчезает под ударами ураганов. Его уносят ветер и случайные люди, а по тому, что осталось, бегают крысы. И ничего с этим не сделать.

Судно напоминало беспомощного кита, умирающего на берегу. Местные рассказали, что оно село на мель, повредив винты. Ремонт и буксировка были так дороги, что дешевле оказалось оставить его здесь навсегда. Так «Радостный» оказался на этой земле. Даже спустя годы его имя ещё читалось на облезлом борту.

Не сразу я рискнул подняться на него. Подходил, осматривал со всех сторон, но проникнуть внутрь не решался. Я боялся, что провалюсь в какую-нибудь дыру и никто меня оттуда не вытащит. Но корабль пугал и притягивал одновременно. Сочетание, от которого трудно отделаться.

Цепляясь за дыры в обшивке, я заставил себя подняться на криво лежащую палубу. Она в буквальном смысле уходила из-под ног. Выручали нескользкие подошвы кроссовок и навыки балансировки, полученные на скейтборде. А говорили, что это совсем пустое занятие! Так ведь нет! Приходилось постоянно хвататься за ржавые рукоятки и поручни. К счастью, в морской жизни недостатка в них нет. Вон, старый кнехт[4] даже сейчас надёжнее любых сухопутных столбиков. Стоит себе на палубе в штормах и морозах и никуда не девается. Привязывай любой канат – выдержит. Главное, чтобы канат оказался прочным.

Большой палубный люк был распахнут. Облокотившись на высокие бортики, к которым он прижимался, когда все механизмы работали исправно, я заглянул в трюм. Где-то в глубине плескалась грязная маслянистая вода, а по стенкам внутренней обшивки тянулись обвисшие на отливе водоросли. Заворожённый ужасной картиной, несколько минут я рассматривал внутренности умершего морского исполина.

Когда металлические борта трюма стали давить на ладони, я отодвинулся от люка и сел на покатой палубе, положив руки на согнутые колени. Отсюда удобно было смотреть на море. Вон оно гудит совсем рядом. В нём – жизнь, сила, мощь. Но кораблю уже нет до них дела. Он думает о чём-то своём, и ты, находясь на палубе, тоже. Несколько раз я набрал полной грудью морской воздух с миллиардами распылённых частичек влаги. Ими были пропитаны серое небо и серый океан, которые перетекали друг в друга в этот промозглый день. Я вдохнул ещё раз. Надо идти дальше.

Добравшись до рубки, я ухватился за ручку двери. От этого дверная переборка с ужасным скрежетом закачалась, её повело на меня, и я чуть не съехал за борт. Спасла цепкость пальцев и сила рук – еле-еле ухватился за поручни и удержался, когда ноги потеряли опору.

Понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя после такого акробатического номера. Я перевёл дыхание и посмотрел на почерневшие от промасленного железа ладони. Ссадины на пальцах были небольшой платой за возможность избежать купания в Баренцевом море.

За переборкой открывался чёрный коридор внутри палубной надстройки. Упираясь в скользкую палубу и перебирая руками по трубе, приваренной вдоль рубки, я вновь подобрался к нему. Находясь снаружи, в дневном свете, рассмотреть, куда он ведёт и что скрывает, было невозможно. Заглянув внутрь, я с удивлением понял, что желание сделать шаг вглубь не только не пропало, но даже усилилось.

И всё-таки несколько мгновений я медлил. Не знаю, чего я ждал. Чего тут вообще можно ждать?

Я потёр лоб тыльной стороной ладони. Опустил руку. Неожиданно она стукнулась о какой-то предмет в куртке. Пошарив в кармане, я достал его, и от неожиданности у меня даже перехватило дыхание.

Бывает же такое! Я совершенно забыл про карманный фонарик!

Отец выдал мне его несколько дней назад – так, на всякий случай. И вот он появился в моей руке именно в тот момент, когда был по-настоящему нужен. После такого открытия не пойти по корабельному коридору я уже не мог.

Я сделал несколько шагов в темноте. Постепенно глаза привыкли к скудному свету. Фонаря хватало, чтобы освещать пару метров перед собой. Время от времени луч вырывал из небытия куски обшивки, пустой пожарный щит без единого инструмента, таблички на корабельных каютах, вентиляционные решётки.

Случайно я остановился у доски приказов. Просто чтобы оглядеться. И машинально стал разбирать то, что ещё можно было прочесть.

Полуистлевшие листы с напечатанными на машинке буквами висели в прозрачных пластиковых карманах. То есть, для того чтобы поменять бумагу, её надо было просто вытащить сверху, а на это место вставить новую. Потом эти приказы стали никому не нужны. И бумагу менять перестали.

Через потёртый пластик, освещаемый слабым светом фонаря, я попытался прочитать то, что осталось в одном из карманов. «Приказ № 17 от какого-то июня…» Разобрать дату и год уже было невозможно. Цифры истлели вместе с прошедшим временем. Но если июнь, то это где-то в эти же дни, только много-много лет назад. Может, даже десятилетий.

Читаю дальше: «Объявить благодарность… В связи с днём рождения… Старшему радисту…» Фамилию можно было разве что угадать… Кажется, Иванов, а может быть, Иванцов. Или вообще что-то совсем другое. Разве разглядишь в такой темноте? Да и не очень-то удобно вчитываться в старые приказы, когда стоишь посреди тёмного коридора без единого окна на полузатопленном судне.

Я задумался об этом человеке, фамилию которого не смог толком разобрать. Кто он? Какую благодарность ему объявили по случаю дня рождения? Этого уже не выяснить никогда. Но получается, что этот приказ был одним из последних, изданных при жизни судна. Хотя бумагу могли забыть на доске приказов задолго до того, как корабль сел на мель.

Можно было ещё долго стоять и накручивать эти рассуждения. Но страх не отпускал. Я даже поймал себя на мысли, что половина меня увлечённо размышляет про неизвестного мне Иванова, а другая дрожит, как кустик брусники посреди арктической тундры, от чувства опасности, исходившего из внутренностей заброшенного судна.

Этот хрупкий баланс был разбит в одно мгновение. Гул прокатился по всему корпусу, перекатываясь эхом по коридорам, каютам, отталкиваясь от переборок и трапов. Ужас затопил меня от пяток до макушки, когда начавшийся прилив сдвинул казавшееся мёртвым судно. Один толчок, другой, и вот уже гигантское тело начало наливаться силой, порождавшей надежду на избавление от плена. Мне показалось, что даже сейчас корабль боролся за жизнь, не желая мириться со своей участью, искал путь в море, для которого был создан.

Тут же из глубины коридора что-то тёмное с визгом кинулось мне под ноги. Сердце рвануло одновременно и в пятки, и к горлу, а волосы встали дыбом. Не исключено, что в таком виде я сам мог испугать кого угодно, если бы этот кто-то увидел меня. Колени подогнулись. Руки задрожали. А вместе с ними – фонарь.

Упавший к моим ногам, он не только заставил разбежаться корабельных крыс, но и вывел меня из оцепенения.

Я сообразил, что должен быстро выбраться на воздух. Ведь неизвестно, как поведёт себя старый корабль, потревоженный мной. Можно было пойти назад, но мне показалось, что это будет похоже на поражение. И, вместо того чтобы вернуться на палубу, с которой началось моё путешествие, я взял первую подвернувшуюся железяку, поправил спасительный фонарь и решительно зашагал прямо по коридору.

Удивительное дело: поняв суть происходящего, я перестал бояться. Сердце вернулось в своё привычное положение. Ватные ноги почувствовали под собой твёрдую опору, пусть она и была старой палубой. Сознание неожиданно рационально диктовало, что и как делать.

Я шёл вперёд. Из-под ног с визгом разбегались крысы. Вот кто до последнего не покидает корабли. Им даже лучше, когда все уходят и они становятся полноправными хозяевами. Чего удивляться, что их разозлило вторжение чужака.

У меня появилось странное чувство, будто я смогу спасти гибнущее судно, если доберусь куда-то туда, где находится его центр, смогу ему помочь вновь поверить в свои силы, показать, что мы с ним заодно и я не дам этим крысам безнаказанно выгрызать его внутренности. Может, своим движением корабль как раз и давал понять, что он слышит и понимает меня?

После убежавших корабельных крыс я перестал бояться темноты. И темнота, поняв, что так просто меня уже не взять, расступалась с каждым метром, остававшимся за спиной.

Вот каюты, где когда-то жили члены команды. Вот трап в затопленное машинное отделение. Там точно делать нечего. Вот кают-кампания, в которой собирался весь экипаж.

Наверное, в каждом из этих помещений можно было найти что-то важное. Но я шёл дальше. Я поворачивал по коридорам так, словно хорошо знал, куда они ведут. Миновал камбуз, зашёл в рубку к радисту, где на столе по-прежнему лежал радиоключ. «Та-ти-ти-ти» – отбил я букву «Б». «Ба-ки те-кут». И, наконец, поднялся по трапу наверх, на капитанский мостик.

Сразу стало светло. Дневной свет проникал сквозь корабельные окна. К тому же, пока я блуждал в темноте, над землёй взошло солнце. И теперь светило мне, словно радуясь моему появлению. А уж моей-то радости и вовсе не было предела. Страх чёрного коридора отступил.

Я огляделся, перевёл дыхание, подошёл к иллюминатору. За ним виднелись море, берег, солнце. Я был там, где и должен быть, – между. В точке соприкосновения всех стихий.

Я улыбнулся. Присел на заваленный капитанский мостик. Потом слез. Всё-таки неправильно сидеть на чужом месте. Тем более капитанском, пусть даже оставленном, даже без штурвала, вместо которого в полу зияла дыра. Пусть так, но чужое место занимать не стоит. У каждого оно своё. И штурвал у каждого должен быть свой.


В поисках мальчишеского бога

Я выбрался на берег с облегчением. Я чувствовал, что сумел преодолеть страх пред чёрным чревом судна, прошёл испытание, смог найти общий язык с кораблём. Хотя это было непросто.

Чтобы стряхнуть с себя то, что пережил, я подошёл к морю вплотную. Опустил руки в набегавшие волны. Прилив продолжал прибывать. Но даже это не было главным. Благодаря вышедшему из-за серых туч солнцу то, что ещё сегодня утром казалось грозным, суровым и даже страшным, сейчас выглядело величественным и красивым. Мой почти оживший корабль стал похож на монумент чему-то возвышенному и очень важному. Даже не знаю чему. Например, стремлению жить в любой ситуации. Бороться до последнего. И всегда идти вперёд. Как это получилось у меня сегодня.

– Никогда не бросай корабли! Они этого не заслужили… – сказал Борис, когда я зашёл к нему в рубку рассказать о своей вылазке. И, помолчав, добавил, слегка улыбнувшись: – Только когда уж совсем невмоготу, можно. Но это, к счастью, бывает нечасто.

Я сидел за столом и думал о том, что увидел. А потом неожиданно спросил:

– А какое сегодня число?

Борис задумался на мгновение, посмотрел в окно с мутными стёклами, потом – в отрытую дверь, через которую было видно, как мир наполняется лёгким солнечным светом, и твёрдо ответил:

– Сегодня – день летнего солнцестояния.


Оптимистичный заяц | В поисках мальчишеского бога | Привет от далёких французов