home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Три желания

– Что это тут у вас, а?

Кира подкралась незаметно. Мы вздрогнули, как один. Встали шеренгой, смотрели на Киру, а глаза – виноватые. Ну-ну, знаем, плавали.

– А ну-ка руки покажите!

– Вот еще! – дернул плечом Васька.

Кира брови приподняла, Ваське в глаза метнула пару молний, и он первым опустил ей в руки свой сегодняшний трофей: большущего мертвого краба. Он был совсем целый, такого легко можно туристам продать.

– Та-а-ак, опять в гроте были?

Больших крабов только там можно найти, Кира это знает. И она не любит, когда Васька нас в грот возит. Тем более без нее.

– Та-а-ак, следующий!

У Жеки улов сегодня небогатый: россыпь мелких рапан. Но Кира забирает и их.

Все должны платить дань королеве.

– Следующий!

Следующий – это я. А я не хочу ничего отдавать Кире, вот еще! Все мальчишки в городе ее боятся, потому что влюбились. Конечно, она красивая. Так сказал режиссер, который прошлым летом к нам приезжал кино снимать. Мы сидели на заборе, и Кира с нами, режиссер сначала на нас даже внимания не обращал, а потом увидел ее.

– Ну-ка, – сказал он, – иди сюда.

Кира тут же спрыгнула с забора. Легко по песку побежала, каждый ее шаг выбивал в песке маленький фонтанчик. Ноги у Киры длинные, загорелые, а руки тонкие и какие-то летящие, будто не руки, а крылья. И когда она так бежит по песку к морю, а волосы, белые, как размочаленный канат с ялика, колышутся за спиной… ладно, согласен, она красивая. Режиссер тоже это сразу понял. И кивнул дядьке с огромной такой камерой:

– Друг Сева, ты посмотри, какая нимфа… чудо, как хороша! Откуда ты, Русалочка?

– А тутошние мы, во-о-о-он у водокачки живем, – затараторила Кира. – А вы, дяденьки, из Москвы? К нам все время из Москвы едут, кино снимают и снимают! У нас так красиво, что ли?

– Очень!

Они долго еще болтали. Я бы посидел послушал, но Васька сплюнул в песок и сказал:

– Лахудра…

И добавил:

– Пошли отсюда!

Мы засвистели, но Кира даже не оглянулась. Она улыбалась режиссеру, как тогда художнику, который ее три дня рисовал. А потом она дома хвасталась, будто бы режиссер сказал, что, если бы она была постарше, он бы взял ее на главную роль, но пока не возьмет.

– Он меня в эпизодах снимать будет! А еще сказал, чтобы я после школы в Москву ехала, в театральный…

– Куды?! – завопила бабушка, а батя замахнулся на Киру куском драной сети.

Кира – моя сестра.


В день, когда началась вся эта история, мы собрались на берегу пораньше. И опять без Киры, ее мамка не пустила, заставила рыбу чистить. Уже неделю штормило, а тут с утра – тишь да гладь. Весь пляж в Рыбачке был укрыт бурыми водорослями. В них запутались пластиковые бутылки, одинокие сланцы, всякий мусор. Целое море водорослей! И островами – проплешины песка. У нас везде песчаные пляжи, поэтому летом туристов с малышней просто тьма.

Рыбаки только-только отчалили, а мы спрятались за дырявым баркасом деда Саши, следили. А когда уж они далеко ушли, мы выскочили, вытащили из-за валуна нашу лодку, спустили на воду и жребий кинули, кому сегодня в море идти. В лодке помещалось только четверо, а нас было шесть. Лодку мы стырили. У Синюхи. А чего? У нее лодок много, и все бесхозные, валяются без дела на заднем дворе, половина дырявых. Вот мы одну и скрали. Законопатили, просмолили. Хорошая получилась, только жалко, что маленькая… И опять мне выпало на берегу сидеть! Я даже пнул лодку, но Васька меня осадил:

– Но-но, – говорит, – лодка ни при чем. Несчастливый ты, Дуся.

И правда, я уже третий раз на берегу остаюсь. До шторма сидел два раза, и вот опять. Так обидно! Сейчас все сядут в лодку, отчалят, она будет качаться на волнах, и они будут молчать, молчать до самого грота, потому что море ведь не любит болтовни. А я сиди тут… Еще было бы с кем, а то с Кабанчиком, чтоб его раки съели.


Доплыть до грота (сборник)

Я вообще какой-то невезучий. По жизни. Родился с одним ухом. Я все слышу, но только на одном ухе у меня это самое ухо, за которое дергают, когда у тебя день рождения, а на другом – будто отрезали. Поэтому мама всегда меня стрижет так, чтобы волосы свисали до шеи и закрывали уши. Девчачья стрижка! Из-за нее Васька дразнит меня Дусей. Он вообще-то неплохой, только всем придумывает прозвища. Кабанчика вот Кабанчиком зовет. Потому что тот толстый.

Ну вот, сидим мы с Кабанчиком, смотрим, как лодка в море уходит… И так погано мне стало, вот правда, что я толкнул его в плечо со всей силы.

– Ты чего! – заорал Кабанчик, а глаза сразу намокли.

Он вообще плакса. Нюня. Кира говорит, что таких бить – уму-разуму учить. Я его опять стукнул. Васька говорит, мужики не ноют.

– Отстань, Дуся! – завопил Кабанчик и откатился от меня подальше.

Песок вспучился под его толстыми ляжками. Противный он. Мне с ним скучно. Я отвернулся и стал смотреть на море. Лодка уже скрылась за скалой. Сейчас наши, наверное, первый грот проплывают.

– Родь… Родька, смотри…

Кабанчик что-то откапывал из-под водорослей. Видимо, задел, когда откатывался, какую-то штуку. Его толстые руки погрузились в песок, зашебуршили там и достали железный ящичек. Небольшой такой, длинненький. И видно, что старый, проржавевший, краска уже стерлась, ракушки наросли с одного боку.

– Ну, коробка… – сказал я лениво.

Лодка уже причалила ко второму гроту, наверное. Сейчас они вылезут на мокрый песок, вытянут лодку из воды. Достанут спички, разложат костерок из веток, которые с собой привезли. Там хорошо в гроте, тепло. Мы все время туда ездили. Ну, по очереди, конечно. По жребию. Сначала сети ставили, а потом просто были там. Ничего особенного не делали. Так, купались, у костра грелись, хлеб жарили. Но «ничего особенного» – это если ты попадаешь в лодку. А вот если третий день сидишь на берегу…

– Дорогая мама… – вдруг начал Кабанчик, и я даже подпрыгнул.

Все знали, что мать бросила Кабанчика еще в раннем детстве, подкинула своей старшей сестре. Она его и растит, и сама же называет подкидышем.

– Тут, Родьк, смотри, в коробке письмо… и деньги вот еще. Много.

Кабанчик уже раскурочил ящичек и сейчас держал в руках завернутые в прозрачный пакет пачки денег. Три или четыре. А может, даже пять! И листок бумаги. Это он с него прочитал «Дорогая мама…». Я вырвал у Кабанчика листок и сам стал читать вслух:

– «Дорогая мама, прости, что я так уехал, ничего не сказав тебе и не объяснив причины. Но, поверь, она есть…» Тут размыто, ни черта не видно… «Береги Надю, помни, что я люблю ее больше всех на свете, кроме, конечно, тебя. Деньги все оставляю тебе, они вам с Надей скоро понадобятся. Помоги ей воспитать моего сына. Пусть он вырастет смелым и сильным».

– Тут вот еще… – как-то виновато сказал Кабанчик и протянул мне конверт.

– Садовая, восемнадцать, – прочитал я.

– Синюха! – крикнули мы в один голос.


Вот бывает же так: сидишь на берегу, третий день, между прочим, да еще и с Кабанчиком, а они там в гроте купаются и хлеб жарят. А потом – бац! – откапываешь в песке старую жестяную коробку, полную денег, да еще и письмо странное. Конечно, мы с Кабанчиком бросились к Кире.

Кира внимательно прочитала письмо. Потом деловито пересчитала деньги. Потом объявила:

– Разделим на троих.

Мы с Кабанчиком молчали. Мы таких денег не то что в руках никогда не держали, мы даже знать не знали, что они есть – такие деньги. Я быстро подсчитал: даже если разделить на троих и взять одну мою часть, то на лодку хватит. На нормальную такую лодку, новую, с мотором. И может, даже на снасти останется.

– Это же чужие, – сказал вдруг Кабанчик.

– Че-го?! – изумилась Кира.

Я думаю, она первый раз в жизни услышала голос Кабанчика. Он всегда молчит. Когда молчишь, меньше достается.

– Ну, чужие же деньги. Адрес вот. Надо снести.

Кира фыркнула. Я знал, что она задумала. Она в Москву собралась сбежать. К тому режиссеру. Или художнику. Ей деньги позарез были нужны. А тут Кабанчик!

– Надо снести, – повторил он упрямо.

Я даже испугался за него. Как дерется Кира, я знал. Но она сказала спокойно:

– Слушай, Кабан, ну чего мы их понесем? Да еще Синюхе. Она и так богатая! Пять лодок у нее и домина вон какой! Мы деньги нашли? Мы! Чего еще думать?

– Если бы письма не было… – пробормотал Кабанчик. – Надо снести.

И Кира согласилась! Я ушам своим не поверил! Она вздохнула, сгребла деньги в кучу и сунула в руки Кабанчику:

– Ладно, пошли.

У меня челюсть отвисла. А они уже со двора выходят, Кабанчик на ходу деньги в холщовую сумку заталкивает (его тетка с утра на рынок отправляет с этой сумкой, а он к нам сбегает, и так каждый раз). Я за ними пошел, конечно. Иду и думаю: чего мы сейчас Синюхе скажем? Она страшная очень, все время орет. И жадная. Не дает абрикосы рвать, которые возле ее дома растут. А чего? Они ж не за забором, на улице! А она, если увидит, как начнет голосить:

– Ты их сажал? Ты их ростил? Все надарма привыкши!

Мы к ней вообще не суемся. Только вот лодку скрали. Мы почти до самой Синюхи дошли, а тут Кабанчик говорит:

– Мою мамку Надя зовут.

– Чего? – опять фыркнула Кира.

– А чего? Мне тетка рассказывала!

Я не понял, о чем это он. Ну и пусть Надя. И что с того?

– Тетка говорит, она отца поехала искать. Моего. Говорит, он ее любил сильно и так просто беременную не бросил бы.

Кира глянула на него насмешливо. Потом на сумку его с деньгами кивнула и говорит:

– Ну и неси Синюхе все сам, раз и мать у тебя Надя, и отца поехала искать. Неси, неси, Синюха ведь тебе, выходит, бабка!

И правильно меня Дусей зовут! Дуся и есть! Кира вон сразу сообразила, на что Кабанчик намекает…

– Не, – отступил от Киры Кабанчик. – Я ее боюсь очень.

Кира хмыкнула. Можно подумать, она не боится Синюху! Синюху все боятся, даже Васька. У нее спина скрюченная – говорят, от злости. Но я думаю, это чтобы лучше было видно, что на дороге валяется. Она всегда монетки поднимает, даже самые мелкие. Один раз я услышал, как она говорит соседке:

– Не могу я видеть ее под ногами, копеечку эту – вся в пыли! А там ведь Георгий Победоносец, он ведь святой… Стыдно!

Святого на копейке пожалела! А сама ни абрикосинки не даст сорвать, сразу орет! Она просто жадная, вот и все.

Мы подошли к дому Синюхи. Вроде не видно ее. Кабанчик судорожно сглатывал и письмо в руках теребил. Кира позвонила у калитки и отбежала. Мы с Кабанчиком тоже хотели свинтить, но Кира его в спину толкнула:

– Давай, ты ж внучок ее!

Послышались шаркающие шаги, и тут я драпанул. Кира и Кабанчик за мной. Ну, не бывает так, чтобы пойти и поговорить с Синюхой! Это как если у нас в июле снег выпадет и море замерзнет!


Наши уже вернулись из грота.

– Пусто, – шепнул мне Дурка.

Кто-то когда-то сказал Ваське, что поставил однажды около грота сети и выловил кусок доски с набитыми на нее золотыми пластинками. С тех пор Васька почти каждый день отправлялся на лодке в грот сети ставить. Но ничего ему не попадалось, только рыба, и то редко. Сейчас они тоже десяток бычков привезли, жарили их на костре. А тут мы. С деньжищами. Сели у костра, молчим.

– Все равно надо ставить! – гнул свое Васька. – Если тот кусок от чего-то, то ведь должны быть и другие! Эх, акваланг бы!

Он это каждый раз говорит, надоел уже.

И тут Кира:

– А Родька с Кабанчиком клад нашли. Родь, письмо покажи.

Кира никогда при других меня Дусей не звала, хотя дома дразнилась. Я протянул Ваське письмо.

– И что вы думаете? – очень серьезно оглядела всех Кира. – Кабанчик уверен, что это все его. Что он у нас Синюхин внучок и наследничек.

Мы дружно заржали.

– И много прям денег? – вскинулся Жека. Он сдернул у Кабанчика с плеча сумку, но Кира его по руке хлопнула.

– Не лезь, не твое!

– А чье? Твое?

– Это мои деньги, – упрямо сказал Кабанчик.

Уже забыл, видать, как хотел их Синюхе отдать.

– Да ла-адно! – протянул Васька и уткнулся в письмо. – Ну-ка, ну-ка… что-то я не вижу здесь, что денежки эти для тупого толстого пацана.

Кабанчик надулся.

– «Пусть вырастет смелым и сильным». Разве ты смелый и сильный, Кабанчик? Сам понимаешь, что это не про тебя. – В Васькином голосе прозвучало даже что-то похожее на сочувствие.

Кабанчик на него уже не смотрел. Он опустил голову и ковырял пяткой песок.

– Все равно они мои, – сипло сказал он.

Тихо, но все-таки сказал. Так долго с Васькой никто не спорил. И Кира засмеялась. А потом заявила:

– Прекрасненько! Пусть докажет. Докажет, что он сильный и смелый. Что вырос таким, как мечтал его папочка-богатей. Докажешь, Кабанчик?

Кабанчик вскинул на нее глаза, пробормотал растерянно:

– А как?

– Ну… – протянула Кира, обходя вокруг него, как вокруг новогодней елки. – Предлагаю устроить испытание. Как в сказках. Исполнишь три моих желания – деньги твои.

– Чего это твои-то желания?! – начал было Васька, но Кира посмотрела на него, и он сразу притих, ухмыльнулся криво: давай, мол, желай.

Кира королевским взглядом обвела берег.

– Пусть украдет у Синюхи еще одну лодку.

Мальчишки заулюлюкали, начали дубасить друг друга по спинам и верещать. Будто им целый пароход обещали, а не лодку какую-то! Это я так думал. А сам тоже улюлюкал, хохотал и всех дубасил. Кабанчик стоял потный, злой, зубы сцепил. Мне не хотелось на него смотреть. Подумаешь, лодку скрасть! Мы же одну скрали! Это два года назад было. Лёвка и Жека отвлекали Синюху, абрикосы рвали. Она за ними погналась, а Васька, я, Кабанчик и Дурка лодку на берег оттащили и спрятали в развалившемся лодочном сарае рыбачьей артели. Делов-то!

– Сроку тебе до завтра. Пусть лодка меня утром на берегу ждет, – сказала Кира.

И побежала купаться. И мы все следом потянулись. А Кабанчик остался. Когда мы вылезли из моря, его на берегу уже не было. Мы посмеялись и разошлись по домам.

А утром на берегу нас ждал Кабанчик. С лодкой. И мы ее узнали, конечно. Потому что она у самого Синюхиного забора лежала всегда. Старая, горбатая. Но целая. Как же он ее дотащил один?

– Ну и корыто, – бросил Васька.

– А вы не сказали какую, – Кабанчик с вызовом посмотрел на Киру.

Она плечом повела. Похлопала лодку по занозистому боку.

– Ну да, молоток, Кабан. Вот тебе второе желание…

Я даже опешил. Второе желание? Ну, правда, я думал, что после такого они от него отстанут! Ясно, конечно, что никто не отдаст ему всех денег, но можно ведь их разделить! Кабанчик ведь молодец! Одному! Стырить лодку! У Синюхи! Никто бы не смог… Какие еще желания?

– Что-то надоели мне эти абрикосы у Синюхи перед домом. Она с них глаз не сводит, даже не оборвать. Нам от них смысла никакого. Так что давай, Кабанчик, руби.

– Чего?

– Абрикосы Синюхины! Чтобы завтра все три срублены были, понял? Ты же у нас смелый и сильный! Давай! Синюха расстроится, а мы все посмеемся.

– Ага, а то «не вы их сажали», «надарма привыкши»! – всунулся Жека.

Кабанчик покраснел так, будто его в кипяток окунули. Развернулся и ушел с пляжа. А мы расселись по лодкам и двинули в грот. Две лодки – красота! Не надо кидать жребий, не надо никому на берегу оставаться, скучать и тосковать – на всех место есть. Кира сидела на носу «своей» лодки, смотрела вперед. Прямо как статуя на корабле! Васька сидел на веслах, травил анекдоты. Но она на него не обращала никакого внимания.


Доплыть до грота (сборник)

В гроте Васька завел разговор:

– Все-таки больной он, этот Кабан. Как он лодку стащил?

– А может, попросил? Может, она и правда его бабушка?

– Ты, Дуся, тоже больной и не лечишься. Синюха – бабушка?

– Да хоть дедушка! Она в жизни никому ничего не даст!

– Здорово ты, Кир, с абрикосами придумала, гений, – сказал Васька. – Надо только проследить за ним. Интересно, как он пыжиться будет.

И поздним вечером мы залегли в засаде. Недалеко от Синюхиного дома был неглубокий овраг. Мы спрятались там и ждали Кабанчика, как ждут начала спектакля. Наверняка Синюха его поймает. Может, поколотит. А может, участкового вызовет. Я лег на спину. Небо над нами – прямо черное и все в звездах, огромных таких. И так их было много, что если бы можно было пройти по небу, то шагу некуда было бы ступить. Я лежал и смотрел на эти звезды. Как их много! И вроде бы ничего особенного, что есть они, что нет, но все-таки хорошо, что есть. И небо не беспросветно черное.

Рядом со мной тихо переговаривались Кира и Васька:

– Да не придет он, сдрейфит.

– Посмотрим.

– Может, и не сдрейфит, только все равно ему их не спилить. Она ж не глухая. Сразу выскочит.

– Посмотрим.

– Посмотрим да посмотрим, заладила…

– Заткнись!

– Сама…

– Да тихо вы! – не выдержал Жека.

Они замолчали, и мы продолжали лежать. Цикады звенели так, что, пожалуй, можно было и не расслышать топор. Если бы Кабанчик пришел.

Я, наверное, задремал на теплой земле, потому что очнулся вдруг, как от толчка. Это Кира встала, отряхнулась и сказала:

– Все, надоело мне, я ухожу. Родька, домой пошли.

Ага, как же.

– Ну, как хочешь!

Она легко выпрыгнула из оврага и направилась в сторону дома. Васька посмотрел на часы. Он один из нас с часами ходил, типа взрослый совсем.

– Три часа уже. Не придет, ясное дело.

И пошел за Кирой. Остальные полежали еще немного и тоже ушли. А я остался. Сам не понял, зачем. Не из-за Кабанчика, конечно. Наверное, из-за звезд. Красиво все-таки. А батя узнает, что мы дома не ночевали, накажет. Когда еще посмотришь на них? И земля пока теплая, можно и полежать. Посмотреть, как солнце встает. Тоже красиво. Как рыбаки в море уходят. Мы с Кирой, когда маленькие были, иногда бегали батю в море провожать. Теперь почему-то не провожаем. Бате, наверное, кажется, что это нам больше не интересно, что мы теперь взрослые. Но я бы пошел, если бы он позвал.

И вдруг до меня донесся звук. Тихий такой, монотонный. Я не сразу понял, что происходит. Догадался, только когда услышал треск и увидел, как валится первое дерево. А за ним второе. И тут я разглядел в темноте тучную фигуру Кабанчика. Он всем телом навалился на третий абрикос, и тот уже заскрипел, подпиленный, под его тяжестью, накренился и тоже начал падать. В окне Синюхиного дома загорелся свет, и я дал дёру. Не хватало еще, чтобы меня застукали тут!

Я бежал под звездами, и до меня стало доходить, как Кабанчик это провернул. Сначала он все деревья подпилил, наверное, до середины, так, чтобы они стояли, не падали. Они молодые, не очень-то толстые, так что много времени это не заняло. А потом он их просто сломал по надпилу. Он ведь и правда сильный, Кабанчик-то! И умный, оказывается.

Я бежал и понимал, что Кабанчик тоже лежал со своей пилой в засаде и ждал, когда мы уйдем. Ему, наверное, сильно не хотелось, чтобы мы подглядывали. И получилось все, как с лодкой: раз – и исполнил желание королевы. Мне ни за что так не придумать! Я настоящий Дуся…


На следующее утро все встречали Кабанчика, как героя. Серьезно! Васька его по спине хлопнул:

– Молоток, Кабан! Зверь вообще! Расскажешь, как все было?

Кабанчик смущенно улыбался какой-то дурацкой, не своей улыбкой. Но рассказывать не стал. Да его не сильно-то и хотели слушать, сразу отвлеклись на что-то. Но тут Кира заявила:

– Эй-ей, у меня еще одно желание осталось!

Все посмотрели на нее, как будто она с другой планеты.

– Что?! – возмутилась Кира. – Или, может, сразу все деньги Кабанчику отдадим?

Тут Васька будто вспомнил про деньги, хотя я ни за что не поверю, что он про них забыл хоть на минуту. Он только про деньги и говорит всегда, про свои золотые пластины, которые выловит однажды в гроте.

– Все желания у тебя, Кирюха, какие-то дурацкие, – сказал он и сплюнул.

Плевок на песке скатался в темный шарик. Я смотрел на него, чтобы не смотреть на Кабанчика, потому что мне уже не хотелось во всем этом участвовать.

– Ну, сам придумай, если такой умный!

Кира злилась. На Кабанчика, что он ее желания исполнил, и на себя, что ничего невыполнимого она придумать не может. Будто ей не деньги надо будет отдать, а замуж за него выйти! И я впервые пожалел, что мы с Кабанчиком вообще нашли ту коробку.

– Пусть до грота плывет. Сам, один, – предложил Васька.

Дурка аж присвистнул, а Жека сказал:

– Совсем, что ли? Мы на лодке туда полчаса идем.

– Ну и что? Испытание так испытание.

И все промолчали.

Кабанчик посмотрел на нас, чуть рот приоткрыв. Будто не понимал, почему мы молчим-то. Я вспомнил абрикосы и выдавил:

– Далеко ведь…

– А ты, Дуся, молчи лучше, – цыкнул Васька.

И Кабанчик начал раздеваться. Медленно и как-то по-девчачьи, через рукава, стянул футболку. Тело у него было розовое от загара, толстое, даже колыхалось, пока он к морю шел. Шорты Кабанчик у самой воды снял. Поежился, хотя день был в разгаре и жарко.

Зашел в море по пояс и поплыл. Спокойно так плыл, не торопясь. Ну и правильно. Когда плыть долго, то нельзя торопиться. И можно же отдыхать – раскинуть руки и ноги звездой и лежать на воде. Мы молчали. Только Жека сказал один раз:

– Плакали твои денюжки, Васьк. Доплывет.

Васька отвесил ему фофан. Дурка хихикнул, Лёвка следом, он вечно все за другими повторяет.

Кабанчик превратился в маленькую точку. Мне казалось, я вижу ее, темную и далекую. Вон же она, качается на волнах. Уже дальше грота. И в стороне. Или это мне мерещится?

И вдруг Кира как завизжит:

– За ним давайте! Чего вы стоите!

Васька и Жека бросились в лодку, пошли быстро. Васька греб без остановки, только мускулы на спине ходуном ходили. Мы видели, как они начали нырять по очереди там, где последний раз видели голову Кабанчика. Потом сместились чуть дальше. Потом еще.

– Надо взрослых позвать, – сказал Дурка и сам развернулся, побежал к конторе рыбачьей артели.


Кабанчика нашли только к вечеру. На пляже уже собрался весь поселок. Гудели, гадали, охали, кто-то заплакал… У Киры застыло лицо.

Кабанчика положили на теплый песок.

Тетка Кабанчика протолкалась сквозь толпу, упала рядом с ним на колени и заголосила:

– Миша! Миша, Мишенька, кровинушка моя! Касатик мой, да зачем же ты в эту воду окаянную полез, дитятко мое!

Я как-то отрешенно подумал, что вот теперь знаю: Кабанчика звали Мишей. А еще увидел, что у его тетки синие губы.

– Вот курва, – сплюнул вдруг Васька. – Голосит как… Всю жизнь его дубасила почем зря, а теперь…

Про «дубасила» мы не знали, Кабанчик никогда не жаловался на такое. Но Васька был его соседом, может он видел чего. Я посмотрел на него, а он отвел глаза, сплюнул и затесался в толпе. Наверное, вспомнил, что третье желание было его.

Я каждый день зачем-то стал ходить мимо Синюхиного дома и смотреть на сваленные абрикосы. Сам не знаю зачем. Три дня они так просто лежали. Ветки сохли на солнце, лис деревья распилили и увезли куда-то. Наверное, Синюха ими баню топить собиралась.


Мы так никогда и не узнали, откуда тот ящик взялся на нашем берегу. Ясно, его море выбросило. Но как он в море оказался? И правда ли Синюха была бабкой Кабанчика?

Кира поступила в швейный какой-то колледж и уехала в Москву. Васька сбежал с пароходом, мы его больше не видели. Синюха продала свой дом, лодки, коз и уехала куда-то. Тетка Кабанчика жила теперь одна, ходила по поселку сутулая и мрачная.

А самое странное, что никто из нас не вспомнил про деньги. И куда они делись, тоже никто не знал. Я все пытался восстановить порядок событий, понять, когда я видел их в последний раз? Вот Кабанчик их нашел, мы с ним побежали к нам домой, Кира их пересчитала и отдала Кабанчику. Потом мы пошли к Синюхе, от нее – на пляж, и там началась история с желаниями… И как я ни сопротивлялся этой мысли, все равно получалось, что все время деньги были у Кабанчика.

Пока он крал лодку.

Пилил абрикосы.

Плыл до грота.

Все это время деньги лежали у него, в его старой холщовой сумке, с которой он все время таскался и в которую он затолкал их перед тем, как идти к Синюхе.

Они все время были у него.

Зачем же он тогда…


Шесть миллионов моих шагов | Доплыть до грота (сборник) | Непутевая Катя