home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 39

Мы долго творили свои заклинанья,

Потом я хотела сказать «до свиданья»,

Но она протянула свой длинный язык

И меня проглотила, как булочку, вмиг.

Роберт Грейвс. «Две ведьмы»

Фенн осел на ступеньках, опершись локтем о помост. Хотелось убежать, а если не убежать, то хотя бы соскользнуть по ступенькам вниз и отползти от этого чудовища, что стояло посреди возвышения. Но не осталось сил. Он едва ли мог двигаться. Мог только смотреть.

Голова Алисы повернулась в его сторону, и все нервы Фенна напряглись; казалось, леденящий холод прошел по всему телу, парализовав мышцы, скребясь под кожей, проникнув в кровь, так что животворная жидкость почти замерзла и текла еле-еле, чуть ли не остановилась в жилах. Фенн попытался вдохнуть, но легкие не слушались и воздуха было не набрать.

Ее глаза остановились на нем. Но это были не глаза, а просто бездонные черные дыры. Ее тело обгорело, обуглилось, потеряло форму. Голова повернулась под странным углом, она почти лежала на плече, а шею покрывали страшные рубцы, в трахею врезался иззубренный обломок кости. Густая кровь сочилась из ран на теле, а детское платьице уже не было белым оно превратилось в красные, кровавые лохмотья. И к тому же отвратительная, напоминавшая куклу фигура тлела, от плоти и одежды поднимались завитки дыма. Ее лицо начало пузыриться, кожа стала лопаться. Лицо почернело.

И снова это была Алиса.

Растерянный, недоумевающий ребенок, который испытал пришествие смерти и не понимал, почему не умирает.

— Алиса, Алиса!

Девочка обернулась к матери, ее глаза испуганно расширились.

— О Боже! — тихо простонал Фенн, увидев, что черты лица снова изменились.

Ее голос прозвучал низко и хрипло:

— Розамунда.

Молли Пэджетт, нашедшая в себе силы двинуться к дочери, замерла и раскрыла рот, стараясь отринуть внезапное озарение.

— Нет, нет! — Молли упала, но ее глаза не отрывались от маленькой фигурки, стоящей перед ней. — Нет! — кричала она — Я не Розамунда! Не Розамунда!

Ступеньки, на которых лежал Фенн, словно задрожали от удара грома, но дрожание не прекратилось, и, когда гром умолк и репортер ухватился за трясущуюся деревянную лестницу, дрожь все усиливалась.

Слева раздался взрыв — лопнул фонарь, — и во все стороны, как из огнедышащей пасти дракона, разлетелись искры. Неровный свет других ламп померк, потом они ярко вспыхнули и взорвались. Люди почувствовали, что земля под ногами содрогнулась, и в толпе раздались панические крики. На помост налетел ветер, трепля волосы и одежду, задувая пламя свечей. Распятие над алтарем с треском сломалось и упало на покрытые ковром доски.

Сью и Бен прижались друг к другу, мимо них в панике бежала толпа. Монахини с той же скамейки вереницей двинулись к проходу, от колебаний земли их шатало из стороны в сторону. Они ухватились друг за дружку, словно слепые, которых ведут в безопасное место.

Другие перелезали через скамейки, толкая сотоварищей-богомольцев, оцепеневших от потрясения, и тех, кто не мог достаточно быстро бежать. Пришедшие с немощными родственниками или друзьями проталкивались вместе с ними через давку, отчаянно пытаясь удержаться в потоке и падая со своими подопечными, когда безжалостная масса двигалась слишком быстро. Умоляя о помощи, они прикрывали телом своих близких и исчезали в сумятице рук и ног.

Скамейка, на которой прижались друг к другу Бен и Сью, перевернулась, и они оказались на содрогающейся земле. Узкий зазор между упавшей скамейкой и следующей обеспечил им некоторую защиту от обезумевшей толпы. Сью крепче прижала к себе мальчика, ладонью закрывая его лицо, а рукой обнимая за плечи; он закрыл от ужаса глаза и пытался не слышать этих звуков, криков, плача и глухого подземного рокота.

Теле- и кинооператоры прыгали со своих насестов в давку, их оборудование и сами вышки, на которых оно было установлено, оказались под опасным напряжением, и техников било током — не таким сильным, чтобы сразу убить или покалечить, но достаточным, чтобы вызвать судороги. Фоторепортеры, многие из которых продолжали стойко снимать диковинную картину на помосте, несмотря на окружающую панику, все же роняли свои фотоаппараты, когда пальцы касались бьющего током металла.

Люди, пришедшие выразить восхищение, преклониться перед кумиром, стать свидетелями чуда, побежали к трем выходам с лужайки и сбились там, создав пробку. С одной стороны луга был широкий въезд для грузовиков, ввозивших строительные материалы и съемочное оборудование, и многих прижало к высоким запертым воротам, пока те не поддались под напором тел. Когда ворота распахнулись, люди, которых к ним притиснуло, упали, и на них рухнули остальные, и все новые и новые падали в эту барахтающуюся кучу.

Полицейские у центральных ворот пытались контролировать бегущую толпу, но та смела их. Детей родители поднимали вверх, и многие вдруг чувствовали, что плывут по волнам движущихся голов и плеч. Тех, кому не повезло проскользнуть в узенькие дверцы, втянуло в сокрушительный людской поток. Те, кто смог убежать с луга, в кровоподтеках, измятые, обезумевшие мчались по дороге; одни устремились к огням поселка, другие просто разбегались во все стороны, в темноту полей, вдоль дороги, ведущей от жилья, увлекая за собой беспомощных товарищей по несчастью и благодаря Бога, что целыми унесли ноги с того жуткого места, землю которого они считали раньше благословенной, святой. И за то, что земля под ногами больше не тряслась.

Проход для прессы был слишком узок, чтобы принять людской поток, и там началась давка. Куча измятых тел все увеличивалась по мере того, как все больше и больше людей пыталось перелезть через нее. Другие поранились до крови, когда попытались проломиться через живую изгородь вокруг луга — естественный барьер, равнозначный сотням рядов колючей проволоки.

Люди, во время службы остававшиеся снаружи: лоточники, полиция, опоздавшие паломники и зеваки, которых не пустили на переполненную лужайку, — могли лишь в ужасе наблюдать. Они услышали гром над головой и тревожно посмотрели на грозные тучи, осознав перемену в атмосфере, почувствовав, что близится что-то опасное. Они не могли объяснить своего чувства и неуверенно посматривали друг на друга. Через них словно что-то прошло, какой-то щекочущий нервы леденящий холод, и опасения переросли в нескрываемый страх. Многие лоточники стали спешно паковать свои товары, добродушные шутки смолкли. Разочарованные богомольцы и туристы вдруг ощутили облегчение, что их не пустили на лужайку. Обуреваемые непонятными чувствами, но несомненно желая убраться подальше, они поспешили к своим машинам Их беспокойство возросло, когда двигатели легковушек, фургонов и микроавтобусов отказались заводиться. Полиция и служащие у ограждения встревожились, и сержант в форме попытался связаться по радио со старшим инспектором, который на лужайке присматривал за происходящим. Но из эфира доносился только треск.

Несмотря на всеобщую озабоченность, никаких несчастий не произошло, пока не завершился третий гимн. Повисла долгая тишина, потом явственно донеслись четыре выстрела, а за ними —. адский шум И хотя все услышали его, никто не представлял той паники, что возникла внутри, пока наружу не стали вырываться люди, сметая охранников у входа.

Но не все стремились убежать. Некоторые упали на колени и молитвенно сцепили руки, обратив глаза к небу. Другие собрались в группы и дрожащими голосами затянули гимн, испуганно, но непоколебимо. Третьи упали ниц, хватаясь за траву и грязь, словно боясь, что содрогающаяся земля сейчас стряхнет их со своего лица И были такие, кто лежал неподвижно, растоптанный толпой.

Пола старалась поставить на ноги свою бормочущую что-то мать, так как при первом же толчке обе упали. Она недоуменно озиралась: везде царили мрак, хаос, неразбериха За призывами о помощи послышалось пение, но оно доносилось откуда-то издалека Хрупкие пальцы, как клешни, царапали горло, и сквозь шум до Полы дошли слабые мольбы матери. Дочь оттолкнула дрожащие руки и постаралась толком рассмотреть окружающее.

Единственный свет исходил от алтаря, в небе по-прежнему сияли яркие звезды, освещая безобразное дерево с ветвями, трепещущими и колеблющимися, как конечности живого существа. Свет очерчивал какие-то силуэты — на сцене разворачивалась драма. Несмотря на свое ошеломление, Пола поняла, что страх произрастает из этого центра: люди бежали не из-за трясущейся под ногами земли, а убегали от чего-то отвратительного, стоящего перед алтарем и смотрящего на каждого в отдельности, глумливо вторгаясь прямо в душу. Оно презирало всех и насмехалось над каждым — мужчиной, женщиной или ребенком, — оно знало скотство каждого, грехи каждого и самые чудовищные сокровенные желания. Оно знало всех и заставляло всех узнать самих себя.

Пола обняла мать за хрупкие плечи и медленно повела ее вдоль ряда к проходу. Обе качались и несколько раз чуть не упали, когда земля содрогалась. Было ужасно тяжело тащить мать, проталкивать ее мимо тех, кого парализовало страхом, и отбиваться от людей, цепляющихся в отчаянии за одежду. Они добрались до конца ряда и остановились, собирая силы, чтобы влиться в общий поток.

Кто-то, потеряв равновесие, рухнул на них, и Пола с матерью упали, опрокинулись через скамейку позади и свалились на мягкую землю. Пола встала на четвереньки и потянулась к матери; в нескольких дюймах от ее лица двигался поток ног. Нащупав тело матери, она подергала его, но мать не шевелилась. Дрожащие руки двинулись вдоль тела к лицу и нащупали разинутый рот и закрытые глаза.

— Мама! — закричала Пола, и дрожащая земля вдруг замерла. Испуганные крики вокруг тоже затихли. Люди остановились и осмотрелись. Отовсюду раздавались рыдания, но они были тихими, как скулеж побитого животного. Даже звуки гимна прекратились. Даже молитвы.

На алтаре что-то горело.

Пола инстинктивно поняла, что мать мертва, но все же засунула руку ей под пальто, надеясь ощутить биение сердца. Сердце было так же неподвижно, как и все вокруг. Пола не почувствовала горя, только какое-то отупение. И в некотором смысле облегчение.

Но тут она увидела Родни Таккера, рухнувшего на соседнюю скамейку. В Поле закипела злоба, ярость, быстро поглотившая отупение и переполнившая ее эмоциями.

А потом, когда вокруг воцарилось тревожное молчание, земля разверзлась.

Джордж Саутворт, забыв о всяческом достоинстве и дав волю неприкрытому ужасу, бежал к стене, отделявшей луг от церкви.

Как хорошо все шло, до заветной мечты, казалось, уже рукой подать. Святилище — его проект — принесло огромную прибыль: на него обрушился фантастический денежный водопад. Сам Саутворт и другие местные предприниматели, предугадавшие, куда вкладывать средства, и с самого начала развернувшие свою деятельность, уже предчувствовали награду за свою предприимчивость. И в самом деле, Бенфилд больше не умирал Он процветал и собирался продолжать свое процветание, как в свое время Лурд, некогда французская деревушка, а ныне шумный, всемирно известный город.

Но она, эта тварь, — это чудовище, невероятным образом восставшее из мертвых, — взглянула на него, на него одного, и увидела алчность в его сердце. И рассмеялась над ней, и поощрила ее, так как алчность была частью зла, помогающего этой твари существовать.

Саутворт побежал еще до того, как затряслась земля. Все вокруг ничего не видели от страха и не понимали всего значения этого нечестивого воскресения из мертвых. А он понял, хотя и сам не знал откуда, что это чудовище — проявление его собственной безнравственности, что оно существует за счет энергии, извлеченной из черных человеческих душ. Осознание поразило Саутворта, потому что оно так хотело. Это наущение было особой пыткой чудовища, которое заставляло человека проникнуть в собственную безграничную порочность. Вина, страдать от которой учила Церковь, основывалась на действительности: вина была реальной, поскольку порок всегда таится в каждом из людей. Даже в самом невинном, даже в ребенке. Ребенке вроде Алисы.

Саутворт протискивался мимо тех, кто просто уставился на алтарь; он боролся с охватившей его слабостью и головокружением, понимая, что за этим новым, нечестивым чудом последует катастрофа.

Смутно, откуда-то издалека, Саутворт услышал, как сгорбленная тварь заговорила, произнесла одно слово — возможно, чье-то имя, и эхо у него в голове заглушил грохот, такой громкий, такой оглушительный, такой близкий, что чуть не разорвал ему сердце. Но Саутворт продолжал двигаться, ковыляя среди лежавших на земле калек.

Потом другие побежали вместе с ним, из охваченных ужасом душ вырывались крики, а из рядов не способных двигаться несчастных доносились мольбы. Чья-то рука схватила Саутворта за ногу, и он оглянулся на изможденного, похожего на скелет человека, завернутого в красное одеяло: широко раскрытые глаза умоляли унести его из этого хаоса Саутворт ударил по желтой сморщенной руке и устремился дальше. Земля уходила из-под ног, грохотание как будто вздымалось все выше, сотрясая его, как тряпичную куклу.

Прошла вечность, прежде чем он добрался до низкой стены, окружавшей церковный двор, и к этому моменту колебания почвы стали еще сильнее. Не один Саутворт, поняв, что выход окажется забит, полез через стену. От чьего-то удара в висок все вокруг закружилось. Саутворт перевалился на другую сторону и, скорчившись, лежал под стеной, ловя ртом воздух. Как выбитый из седла жокей, он осторожно выжидал.

Ботинки на высоких каблуках больно ударили его в плечо, и Саутворт смутно узнал американскую журналистку, присутствовавшую на встрече в монастыре, когда организм Алисы не смог принять причастие. Саутворт позвал ее, ему была нужна помощь: оглушенный, он не мог двинуться, — но американки уже не было, она исчезла за надгробиями.

Он утратил ощущение времени и не знал, как долго пролежал у стены, его чувства смешались от страха и от полученного удара. Он заметил, что земля больше не трясется и на луг опустилась тишина. Саутворт провел ладонью по лицу, и, ощутив влагу, понял, что плачет.

Он застонал, когда снова поднялся адский шум Раздался рвущийся, выворачивающий наизнанку звук, как будто сама земля сейчас разверзнется. Все тряслось — деревья, почва, надгробия. С маленьких кротовьих куч ручейками сочилась вязкая, свежая грязь. На глазах у Саутворта серый памятник закачался и упал. Каменные плиты на могилах вибрировали; одна так подпрыгивала, что съехала со своего места и раскололась на части, открыв зияющую чернотой могилу.

Ему необходимо было добраться до церкви. Там, он найдет убежище от этого ужаса. Саутворт попытался встать, но колебание земли не позволило этого. Он заковылял вперед, согнувшись, потом опустился на четвереньки, как животное, потом упал на землю и пополз, упираясь ногами и руками.

Вокруг по кладбищу ковыляли фигуры, падая на надгробия, прислоняясь для опоры к памятникам.

Временами из-за бегущих туч выглядывала яркая луна — и тут же исчезала.

Земляной холмик рядом с Саутвортом зашевелился, и тот как зачарованный замер, убеждая себя, что причиной этого стало сотрясение. Но земля выпирала изнутри вверх, как будто что-то внизу хотело еще раз вдохнуть воздуха из мира живых.

Еще что-то зашевелилось рядом. Урна со свежими цветами опрокинулась. Земля под ней стала вздуваться и трескаться.

Растопыренных пальцев Саутворта коснулась струйка грязи. Он отдернул руку и спрятал ее за пазуху. Саутворт увидел перед собой маленькую могилку — детскую, а возможно, могилу карлика. На ровном месте стал расти холмик, и пока лунный свет снова не поглотила хмурая грозовая туча, было видно, как из земли лезет что-то белое. Это могли быть черви. Но они выпрямились и затвердели. Пять.

И рядом появились еще пять.

Саутворт с воплем поднялся на ноги. Он бежал, спотыкался, падал, полз к двери церкви Святого Иосифа, видя, как вокруг шевелится земля.

Скуля, он прижался к старой деревянной двери; по ногам, распространяя вонь, текли его собственные экскременты, глаза заливало слезами. Он царапал дерево, словно стараясь продраться сквозь него, потом схватился за железное кольцо, повернул его раз, другой, налег на дверь и ввалился внутрь. Потом захлопнул дверь и, не в силах отдышаться, стоял в темной церкви, прислонившись спиной к створке; его грудь вздымалась.

Но вдруг он замер на полувздохе и прислушался.

Снаружи кто-то скребся.


Глава 38 | Святыня | Глава 40