home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Наследница миллионов

Когда умерла Лора, Борино сердце разорвало, в пыль разнесло. В груди образовалась большая черная дыра. Призыв покойника Харитона Романовича – О дочери подумай! – нашел слабый отклик только потому, что мертвая Лора во время единственного свидания просила о том же.

Через месяц или три после рождения (он не помнил точно когда) младенец побелел, налился молочной пухлостью, однажды – вдруг! – улыбнулся Боре. Катя (он раньше просто не замечал) улыбалась всем – сюсюкающим бабушкам, пьяным дедушкам, телевизору, бутылочке с молоком, погремушке. Этот веселый, жизнерадостный малыш легко отзывался на гукание, ласку и щекотание. Боре неожиданно захотелось собрать ее улыбки, сфокусировать их только в одном направлении – на себя, на черную дыру в груди.

Лучик в темном царстве разгорался, увеличивался, заполняя черную дыру. Катя научилась сидеть, шлепать себя по губам, пускать пузыри, крутила поднятыми ручками с растопыренными крошечными пальчиками под бабушкино «А как у нас девочка танцует? Тра-ля-ля-ля!». Она безошибочно смотрела в сторону названного человека: «А где у нас деда Вася? А где баба Люба?» В восемь месяцев, это Боря точно запомнил, Катенька на вопрос «А где наш папа?» протянула к нему ладошки и громко сказала «ПА!». И потом, когда он приходил с работы, дочь его видела, заводила веселую пластинку: «Па-па-па-па-па…» – и улыбалась, и смеялась, и валилась на спину, дрыгая ножками.

– Прям выделяет тебя, – ревниво говорила теща. – И за что? Бирюк бирюком!! Слова доброго от тебя не слышали!

Боря работал как проклятый: днем на стройке, до поздней ночи в «частном университете» грыз гранит специальной науки. Боря похудел, почернел, крепкий костяк его тела был покрыт твердыми веревками мышц без грамма жира. Глаза под низкими бровями, в которых и прежде не было доброго света, смотрели прямо и жестко, словно бойницы. Боря нагружал себя, чтобы не продохнуть, не думать о Лоре. Но от воспоминаний деться некуда – живое их воплощение лежало в кроватке и пачкало пеленки. Боре не нужен был ребенок, он не мечтал о продолжении себя. Но Катя – это та же Лора, только еще маленькая. Ему, Боре, предстоит пройти всё с самого начала, воспитать вторую Лору. В конце не будет свадьбы-женитьбы, не будет ласк и неги. До Кати вообще никто никогда с похабными желаниями не дотронется! Исключено! С божеством не совокупляются!

Он не любил, когда Катю брали на руки, ревновал. Но маленького ребенка не запретишь укачивать, пеленать, одевать, купать. Даже свои руки Боря считал недостойными обнимать малышку. Прижимал ее к груди и чувствовал себя вампиром, который питается, забирает тепло у дорогого существа.

Маленькая проказница не подозревала о своей сакральной сущности. Она тянула вверх ручонки и приказывала:

– Прыгай меня!

Это означало подбрасывать ее к потолку под счастливые визги.

В выходной, когда Боря мог поспать на час дольше, двухлетняя Катя забиралась к нему в кровать. Ныряла под одеяло, кусала за палец большой ноги – я пришла, просыпайся, – ползла по его телу к голове. Устраивалась на груди, захватывала в кулачки его уши и тянула в стороны:

– Жубы!

– Это не зубы, – мотал головой Боря, – это уши.

– Нет! Ухи тут! – Два маленьких пальчика вонзались в его ноздри.

Боря чихал, из глаз катились слезы.

– Папа плачет? Папе Бабай бо-бо сделал? Ой, сиротиночка! Ой, пожалею! – И принималась быстро целовать его лицо, шлепала мокрыми губками.

«Ухи, сиротиночка, Бабай» – это из лексикона бабушек. Они очень любили внучку, но как воспитатели никуда не годились. Еще больше, чем внучку, они любили выпить. Борис возвращался поздно, нередко заставал картину: ребенок в кроватке мокрый, холодный, ревет, а бабки пьяно храпят, ничего не слышат. Боря будил их грубо, ругался отчаянно. Да что возьмешь с пьяных дур?

Харитон Романович соблазнял Борю, рисовал перспективы: ты из своей дочери можешь принцессу, королеву сделать. Как воспитывать принцесс, Боря не знал, но уж точно не в капотненской клоаке девочка жить должна.

Он купил однокомнатную квартиру (по документам получил, тогда не покупали официально) и перевез в нее дочь и тещу тетю Любу в качестве няньки. Через месяц стало ясно, что проблема не решена. Тетя Люба пила, регулярно заявлялась мать Бори «сиротиночку проведать», квасили на пару. Боря выгнал обеих, нанял молодую женщину-лимитчицу смотреть за Катей. В отсутствие Бори бабушки и дедушки наведывались, Катя им радовалась и плакала, когда уходили. Боря родителей подкупил – вот вам деньги, но чтобы духу вашего не было. Старики возмутились, но деньги взяли, запили с новой силой. Кажется, потеряли работу. Боря не интересовался. Вскоре переехал в новую квартиру, большую, в тихом центре, адреса не оставил, родители сгинули. Боря никогда о них не вспоминал.

До пяти лет у Кати перебывало много нянек. Выбирать их Борис не умел, и ему решительно не везло.

Молодые девицы на первых порах клялись-божились, что за ребеночком будут ходить как за родным. Но вскоре оказывались ночью в постели Бориса. Он их не звал, не тянул, не сильничал, сами в койку прыгали. Для него все бабы – только бабы. Красивая, дурнушка, брюнетка, блондинка, худая, толстая, Таня, Валя – значения не имело. Для них же постельная прописка становилась правом собственности на Борю и на его кошелек. Купи мне шубу (кольцо, сережки), дай денег, своди в театр, поехали в санаторий. У Бори был один ответ: «Обойдешься!» Раздражение скупым любовником, который и не мыслил о женитьбе, перекидывалось на ребенка. Сыпались жалобы: девочка избалованная, непоседа, капризная, вредная. Следовала отставка няни-проститутки, появлялась новая. Боря стал приглашать старух. Внук одной из них чуть не ограбил его квартиру, а другую няню Боря выкинул с лестницы. Пришел домой, у Кати щечка красная. Почему? «Я хотела свою кашу кушать, а тетя Лиза говорила, чтоб из ее тарелки доедать. Она меня учила. Папа, когда я чего-то плохо делаю, меня всегда по лицу будут учить?»

Борис распахнул дверь на лестничную площадку, схватил «тетю Лизу» за шиворот, выволок и перебросил через перила.

– Катя! Никто до тебя не смеет пальцем дотронуться! Поняла? Он будет убит на месте! Мною!

Дочь поняла, что папа не шутит, но не испугалась, потому что в ее представлении «убит на месте» вовсе не означало абсолютную кончину. И она спросила:

– А ты можешь попросить тетю Лизу дочитать мне сказку про Карлсона?

Сказку читал сам Боря. Тетя Лиза осталась жива. Сломала обе ноги и три позвонка, пыталась подать в суд, но ей популярно объяснили, что инвалиды дышат кислородом, а покойникам сие не дано.

Харитон Романович, дожидавшийся Борю, который укладывал дочь (теперь их свидания происходили в кабинете), велел записать адрес новой няни:

– Троекуровское кладбище, колумбарий…

– Мою дочь мертвецы воспитывать не будут! – рявкнул Боря.

– Сие и невозможно, – задумчиво проговорил Харитон. – Хотя… странная девочка… нет, конечно, и боги ошибаются, а также в игры играют. Играют? – спросил он Борю, словно у того был ответ.

Общение с покойниками обернулось для Бори большой пользой. Но он решительно не желал, чтобы Катя зналась с мертвяками!

– У нее воображение! – Боря волновался и заикался. – Во-воо… Ну, ты, труп, понял? Она мечтает! Она это… сказку сочинила, сейчас мне рассказывала, как Чебурашка подружился с Карлсоном. Сейчас рассказывала! – повторил Боря.

– Не кипятитесь, юноша!

– На, выкуси, падаль! – Боря скрутил фигу, покрутил перед носом Харитона и ткнул в гуттаперчивое лицо. – Убил бы тебя!

– Опоздал. Фу, какие манеры! Учишь, учишь тебя… Быдло! В навозе родился, в гробу вонять будешь!

– Но ты-то свое отвонял. Тебя уже черви съели.

У них нередко случались подобные неаристократические беседы. Боря понимал, что кипятится понапрасну, что Харитону в удовольствие лишний раз исторгнуть желчь, но ничего поделать не мог, только давил на самое больное: ты труп, а я пью чай и баб имею.

– Хватит базара! – первым пришел в себя Боря. – Что с моей дочерью?

– Говорю же, не знаю! И никто не знает.

– А боги?

– Помолись им, спроси! – издевательски усмехнулся Харитон Романович.

– Слушай внимательно, покойник! Или ты сейчас мне объясняешь всё про дочь, или я с тобой больше дела не имею.

– Без нас ты ноль!

– Уже не ноль! И неплохо проживу, знаю. А вы – к едрене фене! С феней на небесах или в кочегарке, где вы там обитаете, и ведите беседы.

Харитон Романович любил актерствовать, кривляться, от елейного тона переходить к черному мату, от благодушия к сарказму, от высоких размышлений к похабному цинизму. Наверное, настоящим (насколько настоящим мог быть мертвец), искренним он выступал в темной фазе, когда пульверизатором разбрызгивал вокруг яд. Но теперь испугался – увидел, что Боря не шутит. Заюлил, как трусливая собака, которой наступили на хвост.

– Не знаю, голубчик! И поклясться нечем. Ну не жизнью ведь, ха-ха. И слов не подобрать… вот, например, амфибия. Она и в воде и на суше дышит… нет, не то… Переводчик? Есть два народа, два языка, а третий как бы переводчик… нет, опять мимо! Ну, не знаю! – Харитон почти верещал.

– Поставим вопрос по-другому. Что угрожает моей дочери?

– Насколько я информирован, ничего, кроме детских инфекций, вроде ветрянки.

– Сколько она проживет?

– Понятия не имею. Биологически – за сотню лет, но пьяного водителя, который может задавить ее на улице, извини, остановить не могу.

– Пьяных водителей не будет, – решительно заявил Борис. – К Кате могут прийти покойники… даже… например… мама?

– Пока твою дочь не… пока она… слово забыл, вылетело, из-за редкого употребления. Девственна! Вот! Пока она в девах, бояться нечего.

– Такой она будет всегда.

– Ну да! – ухмыльнулся Харитон Романович. – Как же! Любящий папочка думает, что его доченька всю жизнь будет в куклы играть. Не зеленей, спокойно! Мы и так много времени потеряли, тебе скоро спать. Эх, что может быть лучше сна после тяжелого дня? Постельная утеха – это ведь не про баб или не только про них.

– Короче!

– Нам давно уже пора заняться валютными операциями, переводить рублики деревянные в зелененькие доллары. Два типуса, наш валютчик известный и американский брокер, ждут не дождутся встречи с тобой. Но вначале твои, кормящий отец, скорбные дела. Няня. Повторяю, Троекуровское кладбище, колумбарий. Да не мертвая! Нормальная живая тетка, не старая, образование педагогическое, морально кристально чистая, без вредных привычек и матримониальных планов, чадолюбива в последней степени. У нее ребенок умер, подробности опускаю. Каждый день приезжает на кладбище и стоит свечкой в колумбарии. Пока окончательно не свихнулась, бери ее. Лучшей няни не найдешь. А теперь к делу! Вопрос первый: чем доллары лучше рублей и других бумажек стран социалистического содружества?..

Боря приехал на кладбище, легко нашел колумбарий и сразу увидел женщину, о которой говорил Харитон Романович. Середина рабочего дня, кроме нее, никого у колумбария нет. В темном пальто, черном платке, руки по швам, стоит приклеившись взглядом к мраморному прямоугольнику на стене с детской фотографией и букетиком пластиковых цветов на маленькой полочке под плитой. Сама как памятник – будто вечно тут стоит и останется навсегда.

– Почему ребенка не хоронили, а сожгли и в стенку? – спросил Боря.

С таким же успехом он мог бы обращаться к статуе.

– Отвечайте, когда я вас спрашиваю! – Боря повысил голос.

Она повернулась к нему. Лицо сухое, без слез, взгляд совершенно отсутствующий, не из этого момента жизни, как пожелтевший снимок из старого альбома. Несколько секунд смотрела на Борю, но не видела и не слышала, понял он. Боря по себе подобное знал: Лора умерла, весь мир перешел в параллельную плоскость. Будто ты сидишь, а перед тобой, сзади, по бокам – мимо – несутся поезда. Люди в них беззвучно разевают рот, смеются, едят, пьют, стелют постели – живут своей, недоступной ему жизнью, да и не желанной.

Боря не испытывал сострадания к женщине, только подумал: «На могиле Лоры я ни разу не был. Наверное, там травы по пояс, всё заросло. Ну и черт с ним!» Общаясь с покойниками, к земной кладбищенской атрибутике он относился с презрением.

– Пойдемте! – Борис взял женщину за руку и потянул за собой. – Вы мне нужны.

Она покорно подчинилась, не вырывалась, шагала рядом. Для нее не существовало опасностей. Если этот человек ее убьет, он только облегчит страдания.

Борис открыл заднюю дверцу служебной «Волги», посадил женщину, сам сел рядом с водителем и назвал домашний адрес. В машине не разговаривали. Борис злился, что снова вынужден отдавать дочь в руки чужой женщине. Без нянек не обойтись, как ни крути. Но ни одна из нянек недостойна прикасаться к Кате, поэтому в душе он их ненавидел. Эту рекомендовал Харитон Романович. Его характеристикам можно верить. Злобный мертвый старикашка ни разу не подводил.

Борис заговорил у входа в свою квартиру. Кивнул на дверь:

– Там девочка, Катя. Моя дочь, пять лет. Мать умерла. Вы будете при Кате нянькой или гувернанткой, как хотите называйтесь. Но с головы моей дочери ни один волос не должен упасть. Упадет – я сверну вам шею. Что еще? Зарплата. По школьной ставке, сто двадцать рублей в месяц.

– Я не могу, – с видимым усилием проговорила женщина. – Не могу видеть детей.

– Сможете! – твердо возразил Борис и открыл дверь.

В нос ударил запах больницы. Борис бросился в квартиру. С утра Катя одна дома, он трижды звонил, дочь отвечала, что жива-здорова. Ее нигде не видно. В детской на полу груда кукол и плюшевых игрушек, все перемазаны зеленым, светлый ворс ковра тоже в пятнах.

– Катя! Катя! Ты где? – звал Борис.

– Я не виноватая! – послышался глухой детский голосок. – Зиёнка сама разлилась. Я в больницу играла, а зиёнка кончилась, и пузыёк не закрывался.

Из платяного шкафа высунулась лохматая головка, лицо перемазано зеленкой.

– Ты не порезалась? – спросил Борис. – Выходи!

– Не-ка! Меня только Гена укусил. Вот! – Катя выбралась из шкафа и показала грязный пальчик. – Гена не хотел лечиться и уколы делать.

Геной звали плюшевого крокодила. Катя сморщилась, пытаясь выдавить слезу, дула на пальчик, хныкала, но слезы не катились – внимание отвлекала новая тетя.

– Вы опять новая за мной воспитывать? – спросила Катя.

Женщина не отвечала, пристально, с удивленным восхищением смотрела на девочку, словно впервые увидела ребенка (не Катю, а ребенка вообще, как существо).

– Я вам не понравилась, – шмыгнула носом девочка, и теперь на глаза навернулись настоящие слезы. – А если меня отмыть, я буду хорошо себя вести!

– Ты мне очень понравилась, – хрипло произнесла женщина.

– Тогда почему вы пальто не снимаете?

– Пойдем, – женщина протянула Кате руку, – покажешь, куда мне повесить пальто. И где у вас ванная, в которой можно отмыть зеленую девочку, чтобы она хорошо себя вела?

Перед уходом Борис заглянул в ванную. Голая Катя в мыльной пене, женщина стоит на коленях, трет девочку мочалкой и приговаривает:

– Моем, моем трубочиста! Чисто, чисто! Чисто, чисто!

– Как вас зовут? – спросил Боря.

Женщина повернулась к нему. Теперь ее лицо нельзя было назвать старым фото. Это было лицо живого человека, получившего неожиданный подарок.

– Алла.

– Вернусь поздно, укладывайте Катю, меня не ждите. До свидания, утром увидимся.


Борис не знал и никогда не интересовался, какую трагедию пережила Алла, сколько лет было ее погибшему ребенку, мальчик это был или девочка, замужем ли Алла. Привез ее с кладбища, и она осталась навсегда. Сказать, что Алла полюбила Катю, – значит сильно приуменьшить. Алла отдала его ребенку свою жизнь, отказалась от личных амбиций, собственной судьбы, от честолюбивых устремлений, от женских радостей – от всего. И при этом не потакала Кате, не баловала безумно. Алла была не только прекрасной матерью, но и замечательным педагогом. Не только санитарным уходом за ребенком была озабочена, но развитием Катиного ума, воображения, образования.

По субботним утрам, как и прежде, Катя забиралась к отцу в кровать и сообщала:

– Мы начали заниматься биологией. Ты знаешь, что все организмы состоят из клеточек? Маленьких-маленьких? Алла говорит, что меньше клеточек ничего не бывает. Теперь смотри: берем клеточку и сажаем туда, например, мышонка. Кто будет меньше, клетка или мышонок? Вот! Я сама придумала.

В следующий раз она делилась новым «открытием»:

– Сложение проверяется вычитанием. Ты знаешь? Проверяется – это как бы все игрушки убрали по местам, а потом снова разбросали, чтобы их посчитать. Такое глупое занятие! Мне проверять не нравится! Только просто складывать и вычитать.

Дочь унаследовала от него способности к устному счету, но числа у нее ассоциировались с животными, предметами и буквами. Двойка – жираф, восьмерка – медвежонок, пятерка – буква «б», единица – инвалид с палочкой, девятка – воздушный шарик, а тройка – голая попа. Арифметические действия были окрашены в разные цвета. Сложение – желтое, вычитание – зеленое, умножение – синее, деление – красное. Боря не мог быстро решить задачу: «Два инвалида на воздушном шарике покрасились синим жирафом. Что получилось?»

– Ну, папа! – качала головой дочь. – Как ты долго думаешь! Сто девятнадцать умножить на два. Сколько получится?

– Двести тридцать восемь.

– Правильно, жираф голой попой сел на медвежонка!


И для Аллы, и для Бориса маленькая Катя была существом уникальным, единственным, юным божеством. Когда пришло время, они не могли отправить ее в простую советскую школу, пусть даже элитную, специальную с иностранными языками, где учились внуки партийных бонз и народных артистов. Божество не должно сидеть за партой в классе на тридцать человек. Алла выяснила, что при московских посольствах Англии и Соединенных Штатов есть специальные школы для детей дипломатов, где обучают по программам начальной школы этих стран. Но русскому ребенку путь туда заказан, даже внукам министров. Для Бориса слова «нет», если касается дочери, не существовало. Катю приняли.

И оказалась она в тяжелейшем положении – хуже, чем двоечница. Год занятий с репетитором английским языком дал скудные знания бытовой лексики, чего было совершенно недостаточно для учебы в первом классе. Катя выглядела глупой, тупой, немой в среде щебечущих на иностранном детей. На нее показывали пальцем, смеялись, учительница пожимала плечами. Катя, оранжерейный ребенок, впервые вышла на волю и получала болезненные удары один за другим. Первые две недели она ревела в школе и дома. Алла уговаривала потерпеть и упорно заниматься. Борис не знал, что делать. Не идти же Кате в простую школу в соседнем дворе?

Следующие две недели Катя рыдала только дома, а в школе стискивала зубы. Через месяц слезы прекратились. Репетитор, которая делала с девочкой домашние задания, потребовала дополнительной платы, потому что Катя не отпускала ее по четыре часа и выжимала как губку. Катя, не без грусти отмечал Борис, унаследовала от него железную волю. В Кате не было Лориной беспомощности и трогательной слабости. Вернее, казалось, что были. Внешне. Его дочь, с виду милый веселый ангел, обладала целеустремленностью и пробивной силой пистолетной пули. «Нежная, как зефир, – думала Алла. – Зефир в шоколаде. А попробуй ее укусить, внутри – камень».

Катя осталась на второй год, но этот второй год в первом классе окончила на отлично. И следующие четыре года была лучшей ученицей. Свободно, без акцента говорила по-английски, много читала и была первой в школе по математике.

Окруженная броней папиного и Аллиного обожания, Катя, однако, не росла избалованной, капризной или вздорной. У маленькой девочки был твердый характер, но все ее устремления были подчинены одной цели – радовать папу и Аллу. Катя до седьмого пота делала упражнения на растяжку, чтобы легко садиться на шпагат, – папа и Алла будут в восторге. Заучивала наизусть стихотворения на трех языках, декламировала, и награду получала достойную – счастливые восхищения папы и Аллы. Отдельный шкаф был выделен под маскарадные костюмы – Катя устраивала веселые моноспектакли: танцевала перед двумя зрителями в образе снежинки, скакала белым зайчиком, косолапила мишкой, Красной Шапочкой брела по воображаемому лесу. Катя росла, менялся размер костюмов, но увлечение домашним театром с одним актером оставалось, шкаф не пустовал.

Когда накануне каникул, которые, планировалось, Алла с девочкой проведут в Карлови-Вари, выяснилось, что с чужой тетей ребенка за границу вывезти нельзя или очень хлопотно, и подобные хлопоты обещали повторяться ежегодно, Борис (уже не сомневавшийся, что лучшая воспитательница для его дочери найдена) вступил с Аллой в брак. Их расписали, Алла стала Горлохватовой, но удочерять Катю Борис ей не позволил. В образе жизни ничего не изменилось. Алла никогда не переступала ночью порог Бориной спальни, он не ограничивал ее в тратах, потому что Алла тратила на себя мизер, годами ходила в одних и тех же черной юбке и черной кофте. С траурными нарядами она так и не рассталась.

Желая польстить Борису, подъехать к нему с традиционной взяткой, некоторые ловкачи подсовывали подарки:

– А вот колье для вашей жены!

– Какой жены? – удивлялся Борис. – А! Для Аллы. Нет, заберите, ей ничего не нужно.

Про Аллу ходили слухи один нелепее другого. Будто Горлохватов украл монашку из монастыря, обесчестил, ее от церкви отлучили, а он и рад, так и задумывал, чтобы воспитывала дочь от первого брака и боялась нос на улицу высунуть.

Ни Борису, ни Алле до слухов дела не было. Он работал как буйвол, она заботилась о ребенке. В их доме, в странной семье со странными отношениями, сохранялось душевное равновесие, центр которого обеспечивало маленькое божество.

Английская школа закончилась, и пять лет Катя училась дома с приходящими учителями по программе, разработанной Аллой. Программа была насыщенной, кроме школьных предметов, в нее входили бальные танцы, гимнастика, занятия живописью и музыкой, немецкий и французский языки, история искусств. В квартире оборудовали и художественную студию, и балетный зал. Чего девочка не умела совершенно, так это пришить пуговицу, постирать носочки или заварить чай. Нецарским заботам принцессу не обучали. И подруг у нее не было, отец и Алла не потерпели, чтобы внимание, улыбки Кати доставались еще кому-то. Девочку загрузили выше головы, свободное время – только на прогулки с Аллой и чтение, до которого Катя была большой охотницей. Катя очень старалась не разочаровать папу и Аллу, трудилась изо всех сил и даже не подозревала, что обделена простыми девчоночьими радостями своих сверстниц.

Когда Кате исполнилось шестнадцать, она отправилась на два года в Швейцарию, в пансионат, где окончательную шлифовку перед выездом в свет проходили принцессы крови и наследницы миллиардных состояний. Стоимость обучения была астрономической, одного годового взноса за одну воспитанницу хватило бы, чтобы позолотить все унитазы и дверные ручки в пансионе.

Катя не сошлась ни с чванливыми арабскими принцессами, ни со снобствующими американками. Единственной ее подругой была лошадь по кличке Салли, конная выездка стала любимым спортом.

Алла жила в доме рядом с пансионом. Катя приходила к ней в выходные и бегала в «самоволки».

Борис отчаянно скучал без дочери и утолял скуку новым увлечением – строительством для своей королевы дворцов. Как-то они путешествовали по США и посетили несколько загородных домов, построенных в начале прошлого века Рокфеллерами и Вандербильтами. Семейства, быстро и сказочно разбогатевшие, строили для себя дворцы вызывающе роскошные.

– Это пародия на королевские палаты восемнадцатого века, – пожала плечами Алла. – Но ни французские короли, ни русские цари не стали бы жить в окружении подобного китча.

А Борису понравилось. И бальные залы в три этажа высотой, и спальни, где можно кататься на велосипеде, и столовые, в которых над потолком висела люстра как из оперного театра, обитые шелком стены, и мрамор, и лепнина, и позолота – всё это явное стремление втиснуть как можно богатства на квадратный метр Борису пришлось по душе. И он начал строить поместья для Кати. На Французской Ривьере, в Шотландии, в Подмосковье поднимались дворцы, обустраивались гектары газонов и насаживались английские парки. Архитекторы хватались за голову, и окончательные проекты никогда не выставляли на конкурсы, потому что заказчик отличался не просто дурным вкусом, а дурным вкусом нувориша – требовал как можно больше роскоши на единицу площади. В его представлении роскошь – это золото повсюду, бархатные портьеры на пятиметровых окнах, хрусталь, канделябры, мебель в мещанском стиле бидермейер, но обитая шелком и гобеленами, античные статуи и картины на религиозные темы в пышных рамах.

Подмосковный дворец Борис собирался подарить Кате на восемнадцатилетие. Ее день рождения – единственный, который отмечался. Свои Борис не праздновал, понятия не имел, когда родилась Алла, и за десять лет не подарил ей копеечной безделушки. Он был очень богат и очень жаден.


Реального богатства Бориса не знал никто. Корпорация состояла из сотен мелких предприятий с подставными директорами-собственниками (на самом деле единственным владельцем заводов и пароходов был Борис), за которыми нужно было следить. В покойниках-надзирателях недостатка не было, но не хватало времени в сутках.

За Борисом давно закрепилась специфическая репутация, которая четко укладывалась в формулировку «лучше не связываться». Еще говорили, что он заговоренный, что ему дьявол помогает. Горлохватов наводил ужас и страх, близкие к мистическим. Он всегда выигрывал тендеры. Знал о планах противников, точно присутствовал на их тайных совещаниях. Если его хотели надуть, даже по мелочи, он мстил по-крупному, подосланные киллеры вместе с заказчиками оказывались за решеткой, строптивые министры летели со своих постов, неуступчивые директора предприятий заканчивали жизнь в нищете, у честных депутатов находились дурно пахнущие факты биографий. У Горлохватова не было проигрышей и промахов.

Простить, понять, принять покаяние, дать второй шанс – это не про Горлохватова. Люди были для него одноразовым материалом и повторно не использовались. Поэтому в ближайшем окружении собрались не просто лично преданные, а преданные со всеми потрохами, фанатично, как муллы живому Аллаху.

Начальник службы безопасности, в прошлом генерал КГБ, не мог не видеть, что Горлохватов параллельно корпоративной системе имеет свою, тайную и очень профессиональную шпионскую сеть. Например, вечером случилась проблема, а наутро ББГ подробно, с именами и фактами досье, рассказывает, как проблему решить. Откуда информация?

БГ, то есть Борис Громов, генерал, как-то предложил: хватит играть втемную, почему не объединить две службы или хотя бы установить между ними тесные контакты? Характерно, что ББГ не отрицал наличие второй системы. Но и откровенничать о ней не спешил. Сказал только:

– Ешь, что дают, и скажи спасибо.

Как, когда, где встречался Горлохватов со своими агентами? Уж точно не по телефону связывался и не пользовался электронной почтой. В компьютерах ББГ практически не разбирался. И по явочным квартирам не ездил, подметных писем не получал, домой к нему никто не приходил. Загадка. И вместо отгадки только идиотское мистическое заключение – рукой Горлохватова черт водит.

Никто не мог предположить, как это близко к истине.


Карьера | Немного волшебства | Предыстория