home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

В канун нового года — тысяча девятисотого, на вопрос, чего он не хочет в будущем, Рерих ответил: «Гибели на Руси самобытности и национальности».

Эту самобытность он видит в дальнем прошлом России-Руси, в ее архитектуре, живописи, литературе, в самом укладе ее быта.

Россия настоящая вступила в новый век. Все чаще рабочий Питер встает против сановного Петербурга. Все чаще бастуют обитатели кирпичных общежитий-казарм, растущих за дальней Нарвской заставой. Все больше нищают крестьяне ближних и дальних сел, поток переселенцев движется в Сибирь в чаянии земли и воли. Разгоняют казаки студенческую демонстрацию у Казанского собора — на площади остаются мертвые, раненые, иссеченные нагайками. В этом реальном мире, в жестоком двадцатом веке живет Чехов, его герои, опутанные и униженные бытом, Бунин с его нищей деревней, старый Толстой, не устающий напоминать сытым о голодных, благополучным — о неблагополучии мира, молодой Горький, которого читает вся Россия. В блоковские храмы, в мир тихих лампад, светлых туманов, венков из белых роз, отроков, возжигающих свечи перед Невестой, неумолимо вторгается тревога и тягостное ожидание:

«— Все ли спокойно в народе?

— Нет. Император убит.

Кто-то о новой свободе

На площадях говорит.

Все ли готовы подняться?

— Нет. Каменеют и ждут.

Кто-то велел дожидаться:

Бродят и песни поют…»

В это сегодняшнее смотрят немногие художники: Сергей Коровин, показавший в картине «На миру» поединок кулака и бедняка, заранее проигранный бедняком, Сергей Иванов, полотна которого — как крик замученного, обобранного русского крестьянства, Касаткин, словно иллюстрирующий «Молоха» и начальные страницы «Матери». Но такая открытая тенденциозность живописного рассказа — удел немногих.

Художники молодого «Мира искусства» больше всего боятся именно явной тенденциозности, «литературности» в живописи. Их сфера, их любовь — прошлое, которое кажется гармоничным, подвластным художнику-творцу.

Современный город стандартен, бюрократичен, современная деревня темна и убога. А прошедшее видится гармонично-прекрасным, вернее, в нем легче выделить, кристаллизовать ту гармонию, которой, кажется, совсем нет в новом веке.

«Мирискусники» подолгу живут в Париже и Мюнхене, в Вене и Флоренции. Их привлекают замки, вставшие над Луарой, пестрота венецианских карнавалов. И неизбежно и достойно в это прошлое человечества, его великой культуры входит Россия — страна не только нищая, придавленная деспотизмом пришлых татар и отечественных государей, но сохранившая себя в этом деспотизме. Страна, создавшая искусство древней иконы, водрузившая белокаменные храмы на речных берегах, украсившая дворцами и фонтанами плоские приневские равнины.

«Мирискусники», в противоположность передвижникам, не проклинают крепостничество и государственную систему России. Они видят свою цель в утверждении искусства России, непрерывности его развития. От непонятной современности они уходят назад, к «усадьбам во вкусе Тургенева», к торжественной прихотливости Растрелли и строгому классицизму Кваренги.

«Мирискусники» — не только изобразители прошлого, они — открыватели, собиратели прошлого, историки, инициаторы журналов, ему посвященных.

Уход в прошлое неизбежно оказывается не только бегством от современности, но утверждением народа и его истории, прояснением связи отечественного искусства с другими странами, его значения в общем пути человечества.

В этом пути открывается художникам сама столица российского государства. В девятнадцатом веке в «физиологических очерках», в романах Достоевского, в картинах передвижников Петербург представал городом сумрачных многоэтажных зданий, дворов-колодцев, меблированных комнат, мелочных лавочек, кухмистерских, немецких булочных, бедняков, мыкающихся по подвальным углам, мордастых дворников, кухарок, мелких чиновников, поспешающих на службу к девяти утра. Город не Адмиралтейства — доходных домов с подворотнями, не проспектов — переулков, не просторов Невы, но теснин Гороховой и Разъезжей, не садов, но дворов-колодцев, оглашаемых хриплыми мелодиями шарманок.

Только в двадцатом веке поэты, писатели, а больше всего художники возвращаются к Петербургу огромной реки, Марсова поля, торжественных проспектов, узорчатых оград, которые тянутся вдоль медленных каналов.

В этом пути открывается художникам не только дикость и застойность русской провинции, но прелесть русской провинции — городков с ампирными особнячками и пожарной каланчой, усадеб с липовыми аллеями, выходящими к речке или к беседке-бельведеру.

В этом пути открывается художникам не только нищета и тьма русской деревни, но та гармония неспешной и простой жизни, которая сопровождает «Ярмарку» Кустодиева, девушек, увиденных Петровым-Водкиным на волжских берегах.

Игорь Эммануилович Грабарь посещает не только Нюрнберг и Рим, но Беломорье, Мезень, Архангельские захолустья, где печется о сохранности деревянных церквей, потемневших иконостасов — исследует, обмеряет, пишет эти церкви, сельские погосты, часовенки на перекрестках.

Неутомимый исследователь древности, открыватель и живописец старины — конечно же, Рерих.

История России, праистория России открывается ему прежде всего в археологических работах, которым он привержен не меньше, чем живописи.

Ежегодно, а вернее, не однажды в год секретарь Общества поощрения художеств оставляет свои дела (в идеальном порядке). Берет «открытый лист» императорского же Археологического общества и отправляется в экспедиции — под Новгород или на Саровское городище возле Ростова Великого, или на Гнездовские курганы под Смоленском, или в Бологое. И Юрий ведь родился в пути, в деревне Окуловке, когда Елена Ивановна сопровождала мужа в археологическую поездку.

Рерих — действительный член Археологического общества (рекомендован Александром Андреевичем Спицыным). Спицын свидетельствует в своих археологических трудах: «Н. К. Рерих на берегах озера Пироса Валдайского уезда нашел громадное количество вещей и черепков каменного периода… Н. К. Рерих раскопал курганчик близ села Кончанского в Боровичском уезде, в котором им были найдены в обилии поделки из янтаря, попавшие сюда из очажных ям каменного века, расположенных поблизости».

Музей русского Археологического общества постоянно пополняется находками Н. К. Рериха.

Под № 9 в каталоге музея значится: «Ценное собрание вещей из двух курганов, раскопанных в 1902 году Н. К. Рерихом на берегу озера Шерегодро, у села Кончанского Боровичского уезда, Новгородской губернии: значительное количество подвесок из янтаря, преимущественно в форме язычков и пуговок, скребки, кремневые осколки и черепки».

Или (№ 103): «Вещи из Порховских курганов XI–XII веков и жальников, раскопанных в 1899 г. Н. К. Рерихом, преимущественно в районе прихода с. Дубровны на р. Шелони. Раскопки эти важны для определения культуры XI–XII веков настоящего русского населения Новгородской области. Оказывается, что в курганах Водской пятины, полуинородческих, заключаются именно те самые вещи, которые найдены в Шелонских (особенно характерны височные кольца с треугольными подвесками), но с присоединением многих финских форм».

Или (№ 109): «Вещи из курганов, раскопанных в 1902 г. Н. К. Рерихом в Крестецком уезде Новгородской губ. Из немногочисленных находок самая любопытная — височные кольца Федовского типа (среднего размера с заходящими друг за друга концами) из кургана близ с. Полища, а также обломок медного наручника X века из небольшой сопки, раскопанной у Столбова, Валдайского уезда».

Рерих по-прежнему заинтересованно и пристрастно прослеживает связи Северо-Западной Руси со Скандинавией. Но больше всего увлекает его самый процесс работы, путь к раскопкам, к жизни древних славян. К этому пути известный художник, почтенный член Археологического общества ежегодно готовится с таким же трепетом, с каким девятилетним гимназистом искал курганы в окрестностях «Извары».

«В мае, как засеются яровыми, можно приниматься за работу. Подается соответствующее прошение в Императорскую археологическую комиссию; в ответ на него получен открытый лист. Сбрасывается тесный городской костюм; извлекаются высокие сапоги, непромокаемые плащи; стираются пыль и ржавчина со стального совка с острым концом — непременного спутника археолога.

Прежде самой раскопки надо съездить на разведки, удостовериться в действительном присутствии памятника. Не полагаясь на сведения разных статистик, перекочевываете вы от деревни до деревни на „обывательских“ конях, с лыком подвязанными хомутами и шлеями. Всматриваетесь буквально во всякий камешек; исследуете подозрительные бугорочки, забираетесь в убогие архивы сельских церквей; подчас, ко всеобщему удовольствию, делаетесь жертвой какой-нибудь невинной мистификации.

Местами вас встречают подозрительно:

— Никаких, ваше высокоблагородие, исстари древних вещей в нашей окрестности не предвидится. Все бы оно оказывало.

— Сами посудите, барин, откуда мужику древние вещи взять? Ни о каких древних вещах здеся и не слыхано.

Ежели же вы пришлись по нраву, оказались „барином добрым“, „душою-человеком“, то вам нечего будет принуждать к откровенности собеседников. Вечером, сидя на завалинке, наслушаетесь вы любопытнейших соображений, наблюдений естественнонаучных, поверий, наивных предположений. Сперва из осторожности прибавят: „так, зря болтают“, или „бабы брешут“, а потом, видя ваше серьезное отношение, потечет свободный рассказ о старине, о кладах, о лихих людях — разбойниках.

Но не дай бог попасть в руки книжного волостного писаря или словоохотливого попа: каждое дельное сведение придется покупать ценою выслушивания бесконечных замысловатых повествований:

— По одну сторону речки-то полегло славянство — гвардия, народ рослый, а по другую-то — мордва и черемисы. Черепа недавно еще находили. А вот в Лохове не так давно были ступени плитные древнейшего храма языческого, а поблизости нашли сруб, из него разные предметы добывали. В настоящее время ступени выломаны на плиту, а сруб завалили камнями — известно: дурак — народ!

— Степи! Степи! — восклицает другой. — Знаете ли вы, господа археологи, откуда степи взялись? Неужто так и сотворил господь бог плешину на лоне земном? Изволите видеть этот пол? Вот окурок, вот крошки, вот лепешка из-под каблука, и везде пыль. Беру я теперь эту метлу и провожу по полу — ни окурков, ни грязи не бывало. Провожу еще раз — крошки исчезли. Махнем в третий — и пыли не видно, разве где по щелкам забралась — по овражкам кустики. Идут это по земле гуннские народы; идут еще… готы, вандальцы! Невесть кто идет: и печенеги, и половцы, и татары; чище всякой метлы и щетки ополируют, выскребут на удивленье — пылинки в щелке не оставят, кустика не увидишь! И кого только не носила мать сыра-земля…

Повыудив что можно дельного изо всех подобных рассказов, вы приступаете к самой работе».

В живописи Рерих идет к лаконизму, к обобщениям; в очерках своих он подробен и наблюдателен, как добротный художник-передвижник:

«Грудой почерневшего леса и побурелой соломы раскинулась невеликая деревенька. Часа четыре утра. Петухи перекликаются. Пастух затрубил — выгоняют скотину. В сенях, слышно, вздувают самовар; кто-то пробежал босыми ногами. Староста — у него вы остановились — будит вас. Стекла запотели — свежо на дворе. Зубы самовольно выстукивают что-то воинственное. Вы вздрагиваете, умываясь холодной водой. Народ уже собрался. Ломы, кирки, лопаты, топоры — необходимые раскопочные снаряды — все в исправности. Потянулась шумная гурьба к курганам, что раскинулись невдали от жилья. Небо без облачка. Из-за леса сверкает солнышко. Приятно бодрит студеный утренник».

Так же точно описаны приготовления к раскопкам; бабы, мужики, дети, окружившие работающих, их простодушные разговоры и свои ощущения:

«— Слышь ты, тут шведское кладбище!.. В Красной одного сидячего нашли; рядом ложка чугунная положена и ножик. В головах-то горшок…

— Только поужинать собрался, а тут его и накрыли…

Колеблется седой вековой туман, с каждым взмахом лопаты, с каждым ударом лома раскрывается перед вами заманчиво тридесятое царство…»

Это — из очерка Рериха «На кургане», написанного еще в 1898 году.

За ним следуют очерки-отчеты об археологических работах: «Некоторые древности Шелонской пятины и Бежецкого конца» (1899), «Некоторые древности пятин Деревской и Бежецкой» (1903), «Каменный век на озере Пирос» (1905). Они снабжены отличными фотографиями или рисунками автора. В них деловито сообщается: «Опрошено 92 селения, исследован 51 курган». В них пунктуально описываются черепки с ямочным орнаментом, кремневые наконечники, бусины, янтарные изделия. Здесь же — простодушные рассказы сельского попа о побоище между славянами и мордвой на речке Березовке и о том, как некий древний князь спалил в неистовстве свой город, узнав о смерти красавицы-дочери. Здесь же — сравнение, характерное для годов, когда Лев Толстой писал отчаянные воззвания, открывал столовые для голодающих крестьян: «Когда нашли пряжку, народ хлынул в яму, как в голодный год за хлебом…»

Ночлеги в избах, на сеновалах, на постоялых дворах; беседы с крестьянами, помещиками, писарями, попами, телеграфистами, землемерами. Из Петербурга — в Старорусский уезд, в Валдайский уезд, в деревню Дубну, в села Колотилово, Боровичи, Пески, Заборовье, Райцы. Уход в прошлое оказывается прикосновением к настоящей жизни народа, познанием глубин России. И чем дальше уходит Рерих в эту глубину, чем больше наблюдает жизнь, тем сильнее его забота, его тревога о сохранности российских древностей, о том, чтобы не тускнела в настоящем память великих событий, памятники древних лет.

Тревога эта вполне основательна.

В 1899 году опубликован «путевой очерк», как сказали бы мы теперь. О путешествии по северо-западу России, пароходом из Петербурга по Неве, Ладожскому каналу, «дилижансом» по берегу, вдоль волховских порогов, снова пароходом по Волхову. Очерк назывался «По пути из варяг в греки». Начинался он тем описанием неторопливого, прекрасного пути полунощных гостей, из которого родилась картина «Заморские гости». Путь на современном пароходе куда прозаичнее: «На Неве берега позастроились почти непрерывными, неуклюжими деревушками, затянулись теперь кирпичными и лесопильными заводами, так что слишком трудно перенестись в далекую старину. Немыслимо представить расписные ладьи варяжские, звон мечей, блеск щитов, когда перед вами на берегу торчит какая-нибудь самодовольная дачка, ну точь-в-точь — пошленькая слобожанка, восхищенная своею красотою; когда на солнышке сияют бессмысленные разноцветные шары, исполняющие немаловажное назначение — украсить природу; рдеют охряные фронтоны с какими-то неправдоподобными столбиками и карнизами, претендующими на изящество и стиль…»

Таков весь путь из варяг в греки. «Заскорузлая провинция» Шлиссельбурга, дилижанс — «остов большого ящика, поставленный ребром, с выбитым дном и крышкою», изредка — спокойная река, обрамленная темной полосой леса, прелесть Старой Ладоги, отражение ее церквей в Волхове, сад, уходящий прямо в разлившуюся реку.

Рерих пишет Старую Ладогу. Рерих видит пейзаж именно как художник круга Куинджи: «Сквозь уродливые, переплетшиеся ветки сохнущих, высоких деревьев, с черными шапками грачевых гнезд по вершинам чувствуется холодноватый силуэт церкви Новгородского типа. За нею ровный пахотный берег и далекие сопки, фон — огневая вечерняя заря, тушующая первый план и неясными темными пятнами выдвигающая бесконечный ряд черных фигур, что медленно направляются из монастырских ворот к реке — то послушницы идут за водою…»

Чем дальше, тем отчетливее контраст прекрасного прошлого Руси и оскудения сегодняшней России. Оскудения реального, бытового и оскудения духовного.

«Чем ближе подвигались мы к Новугороду (местный житель никогда не скажет Новгороду, а подчеркнет Новугороду), тем сильней и сильней овладевало нами какое-то разочарование. Разочаровал нас вид Кремля, разочаровали встречные типы, разочаровало общее полное безучастие к историчности этого места. Что подумает иностранец, когда мы, свои люди, усомнились: да полно, господин ли это великий Новгород?

„На мосту стояла старица,

На мосту чрез синий Волхов“, —

вспомнил мой спутник, когда мы входили на мост, направляясь в Кремль. Но вместо старицы на мосту стоял отвратительного вида босяк с кровавой шишкой под глазом. Навстречу попалось несколько мужиков — истые „худые мужички-вечники“, за кого кричать, за что — все равно, лишь бы поднесли…»

Но среди этого запустения — Спас-Нередица на холме, под вечерним солнцем. Но за лабазами, за лавками «на горизонте Ильмени выстроился ряд парусов — они стройно удалялись. Чудно и страшно было сознавать, что по этим же самым местам плавали ладьи варяжские, Садко — богатого гостя вольные струги, проплывала новугородская рать на роковую шелонскую битву…»

Прекрасны были походы и плаванья древних, прекрасны сами их пути. Будничен, почти безобразен этот путь в двадцатом веке. Дело не в том, что ладьи сменились дымящими пароходами; дело в том, что вся жизнь скудеет красотой, которой, кажется художнику, исполнена была жизнь в древние времена. Он не помнит крови — помнит лишь красоту алых парусов, не помнит рабства — помнит сильных статных людей, не помнит мора и голода — помнит красоту деревянных блюд и глиняных кувшинов, в которых подавалась простая еда.

Уходит патриархальный народный быт именно в то время, когда к нему обращается восхищенное внимание исследователей и художников. Ведь двадцатый век — время не только разрушения прошлого, но и эстетического открытия его. Когда деревенское домотканье сменяет дешевый фабричный ситец, в исчезающих из быта тканях проступает существовавшая, но словно невидимая прежде красота узоров и сочетаний красок, самой основы, как бы сохранившей запах поля и цветов.

В упадок приходят ложкарные, керамические промыслы, потому что металлическая ложка служит дольше, кастрюля не бьется, как глиняная корчага. Тут-то и становятся ложки, глечики, поставцы, полотенца, туеса, лубочные картинки, пряничные доски и сами пряники предметами собирания, коллекционерства, наравне со старинной мебелью и фарфоровыми табакерками.

Только двадцатый век открывает миру огромное искусство русской иконы. Остроухов — один из первых ее собирателей; «Положение во гроб» и «Снятие со креста», украшающие Третьяковскую галерею, — иконы из собрания Остроухова, которое многие современники рассматривали как странную прихоть миллионера. Третьяков иконы не собирал. В девятнадцатом веке иконописцев не только называли, но считали «богомазами» — всех, от Дионисия до бродячих артелей, ремесленно расписывающих сельские храмы и «поновляющих» старинные образа. Были, конечно, среди них и те великие любители и знатоки древней живописи, которых так точно описал Лесков в «Запечатленном ангеле». Но гораздо чаще «поновитель» спокойно соскребал с доски краски пятнадцатого века, обивал фрески времен Грозного, чтобы написать кудрявеньких ангелов и Христа, скопированного с мозаики Исаакиевского собора. Святейший синод приказывал сносить старые деревянные церкви, заменять их новыми. Буднично была назначена продажа на слом Ростовского кремля — спасло его только отсутствие покупателя.

В новом веке древнее искусство заново открывается. В новом веке древнее искусство начинают охранять и собирать. Один из главных охранителей, собирателей, пропагандистов древней русской живописи, архитектуры, резьбы по камню и дереву, вышивок, тканья, украшений, керамики — молодой художник, молодой секретарь Общества поощрения художеств.

Он описывает памятники старины, разъясняет их значение, возмущается невежеством и равнодушием.

«Где бы ни подойти к делу старины, сейчас же попадешь на сведения о трещинах, разрушающих росписи, о провале сводов, о ненадежных фундаментах. Кроме того, еще и теперь внимательное ухо может в изобилии услыхать рассказы о фресках под штукатуркой, о вывозе кирпичей с памятника на постройку, о разрушении городища для нужд железной дороги… Грех, если родные, близкие всем наши памятники древности будут стоять заброшенными.

Не нужно, чтобы памятники стояли мертвыми, как музейные предметы. Нехорошо, если перед стариной в ее жизненном пути является то же чувство, как в музее… Дайте памятнику живой вид, возвратите ему то общее, в котором он красовался в былое время, — хоть до некоторой степени возвратите! Не застраивайте памятников доходными домами; не заслоняйте их казармами и сараями; не допускайте в них современные нам предметы — и многие с несравненно большей охотой будут рваться к памятнику, нежели в музей!..

Как это все старо, и как все это еще ново. Как совестно твердить об этом, и как все эти вопросы еще нуждаются в обсуждениях! В лихорадочной работе куется новый стиль, в поспешности мечемся за поисками нового. И родит эта гора — мышь».

Заседают ученые комиссии, вырабатываются уставы и правила, а в это время разрушается Трокайский замок, облеплен безобразными пристройками собор Юрьева-Польского, в Смоленске кладут заплаты на стены и тут же вынимают песок из старинных валов, стирают фрески. В Мерече, на Немане, стоял старый дом, помнивший короля Владислава и Петра Великого, — в 1893 году стоял, а через три года его перестроили до фундамента. Разобраны башни в Мерече и в Ковно, медленно разрушается старина Новгорода, сараюшки и заборы лепятся к старым зданиям. И сама земля меняется, скудеет — идут пески на селения возле Немана, вырубаются леса на русском севере… Художник говорит об этом с тревогой, как чеховский Астров.

Рерих — член многих комиссий по охране старины, неутомимо ведет заседания этих комиссий, делает доклады, составляет списки того, что следует охранять. И понимает, что дело не в самих комиссиях: «Как передать народу это стремление спасти памятники? Как внушить всем городским хозяйствам, что с разрушением памятников понижается культура? Кому нужны прекрасные правила? В какие шкафы лягут списки?»

«О памятниках старины теперь много пишется. Боюсь, даже не слишком ли много. Как бы жалобы на несчастья памятников не сделались обычными! Как бы, под звуки причитаний, памятники не успели развалиться… Здесь необходимы не коллегии, которые всегда безответственны, но личная ответственность. Необходимо проникнуть в души людей, для которых памятник есть хлам».

Художник просит, напоминает, разъясняет, умоляет:

«Добрые люди, не упустите дело доходное. Чем памятник сохраннее, чем он подлиннее — тем он ценнее. Привлеките к памятнику целые поезда любопытствующих. Бог да простит вас, извлекайте из памятников выгоду, продавайте их зрелища, сделайте доступ к ним оплаченным. Кормите пришедших во имя древности, поите их во имя старины, зазывайте небылицами красивыми, украшайте каждое место легендами… Торгуйте, продавайте и радуйтесь!.. Чем до сердца доходчивее, так и думайте; но старину сберегите!»

Сохранность старины — это и восстановление старины, волнующее Рериха — художника и историка.

В двадцатом веке складываются основы, принципы реставраторского дела. В это дело, сочетающее точность науки и вдохновение искусства, проникает самоуверенное невежество и сухое ремесленничество. Такое реставраторство Рерих называет «тихими погромами». «Погромы» постигают псковский Мирожский монастырь, ярославский храм Николы Мокрого, который вдруг начинают старательно покрывать масляной желтой краской, любимую новгородскую церковь Спаса-Нередицы.

«Показали снимок незнакомой церкви. — „Откуда это?“ — „Вот ваш любимый Спас в новом виде“.

Сделался некрасивым чудный Нередицкий Спас. Нынче летом его переделали. Нашли мертвую букву Византии, отбросили многое, тоже веками сложенное.

На пустом берегу звеном Новгорода и старого Городища стоял Спас одинокий. Позднейшая звонница, даже ненужный сарайчик пристройки, даже редкие ветлы волховские — все спаялось в живом силуэте. А теперь осталась Новгородская голова на чужих плечах».

Сохранение России — это охрана ее природы, ее памятников, лучших традиций уходящего патриархального быта. Сохранение России — это уважение к ее древним зданиям, к резьбе по карнизам и наличникам, к картинам, к первобытным писаницам. Это — память о предках, о первобытных охотниках и воинах, о доблестном князе Александре, который поразил шведского военачальника на реке Неве, за что и получил прозвание — Невский. Это уважение к народному искусству, предназначенному не избранным, но самим пастухам, пахарям, пряхам, — к вышивке, кружевам, орнаментам на одежде и мебели, на глиняной посуде и кожаной обуви.

Сохранение России — это создание музеев и обществ, раскопки и сбережение каждого старинного здания, и приобщение к этому самого народа, который должен знать свое прошлое и гордиться им. Рерих мечтает о возрождении, о создании такого искусства, которое будет нужно не избранной публике, посещающей сегодня театры и выставки, но всему народу. Искусство должно войти в быт, слиться с бытом. В этом художник близок Толстому. Словно сам художник написал: «Искусство не есть наслаждение, утешение или забава — искусство есть великое дело. Искусство есть орган жизни человечества, переводящий разумное сознание людей в чувство. В наше время общее религиозное сознание людей есть сознание братства людей и блага их во взаимном единении. Истинная наука должна указать различные образы приложения этого сознания к жизни. Искусство должно переводить это сознание в чувство».

Это искусство существовало, как думает Рерих, в прошлом России.

Это искусство должно, как уверен Рерих, воскреснуть в ее будущем.



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава