home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




2

В 1904 году в Обществе поощрения художеств выставляются работы Рериха, сделанные во время продолжительных и постоянных поездок по России, свершаемых «с художественно-археологической целью» в 1903–1904 годах.

Во множестве старинных городов художник открывает для себя Россию.

Раньше был открыт северо-запад: Нарва — древний Ругодив, где стоят друг против друга крепость шведская и крепость русская, кремль и замок, кирка и церковь. Выборг — с замком и парком — «Монрепо», петергофские и царскосельские дворцы… Впрочем, это — владения Бенуа и Остроумовой-Лебедевой. Россия Рериха — не Царское село, но пространства царскосельского уезда, «Извара», новгородские, псковские земли, валдайские дороги. Там — холмы, темные хвойные леса, прорезанные стволами берез, облачное небо, серые озера и синие реки, встающие над реками главы и оплечья белых храмов. Его северная, лесная, озерная, валунная Русь равна по размерам старинному удельному княжеству.

Со временем она размыкается и расширяется. Лучи путешествий все удлиняются. Они ведут в традиционный Крым, в Киев, в Чернигов — первоначальное гнездо Руси. Ведут в торговый Ярославль, раскинувшийся своими церквами и тенистыми бульварами над Волгой; в Кострому с ее обширными торговыми рядами, с желтой пожарной каланчой — высотным зданием времен городничих и сиротских домов. За Волгой белеет Ипатьевский монастырь — исход Романовых, трехсотлетнее правление которых идет к своему неизбежному концу.

Пароходы конкурирующих обществ «Самолет», «Кавказ и Меркурий» плывут по Волге — отделаны красным деревом каюты, обиты плюшем диваны, в ресторане подается осетрина, стерлядь, астраханская икра; в окнах салона ресторана уходят назад зеленые крутояры, села, белые храмы, над которыми плывут облака.

Дамы под кружевными зонтиками гуляют по палубе, дамы под кружевными зонтиками гуляют по бульварам, осматривая друг друга — у кого платье моднее, у кого брошь богаче. Степенные купцы прохаживаются с женами, прогуливают дочек на выданье.

Это — типы и сюжеты Кустодиева. Толпа и ее люди, контрасты бедности и богатства Рериха вовсе не привлекают. Он ставит этюдник не на бульваре, не на пристани, но возле старой церкви или уцелевшего дома XVII века. Пишет не бытовые сценки, но сами строения волжских городов. Причем только самые старинные — не присутственные места, а белокаменные храмы. Не ампирные особняки, а купола и паперти, не анфилады комнат с изразцовыми печками, а внутренние виды — интерьеры ярославских церквей Николы Мокрого, Ильи-пророка, Иоанна Предтечи в Толчкове.

В Костроме привлекает не уют провинции, но Воскресение-на-Дебре. В Угличе — «масса старинных церквей».

В реальном Нижнем Новгороде — толчея, разноголосье пристаней, босяки, грузчики в пестрядинных пропотевших рубахах, арбузный торг, квас, вобла, лотки с требухой или объявления: «В лавках В. Г. Гузеева получена свежая зернистая икра от 1 р. 60 к. и дороже. Большой выбор уральских свежих осетров от 17 коп. за фунт».

Художник обращен здесь только к древности новгородской, к кремлевской стене, то взмахивающей на откос, то спускающейся круто вниз.

В письме он описывает Тверь: «Скверный, неоткровенно провинциальный город. Какие типы по улицам бродят!»

Там набросан свежий этюд с натуры: «Разноцветные барки у пристани». И тут же, увидев, что эти барки гружены белым плитняком, путешественник «надумал картину: „Постройка храма белокаменного“».

Казань реально соприкасается с Азией, напоминает о разноязычье народов, сменяющих друг друга по берегам великой реки: там — тюбетейки, халаты, ковры, чеканка, крашеная кожа, там живет вера, о которой в Петербурге напоминали лишь голубые купола Каменноостровской мечети. В Казани привлекает башня, связанная с именем царицы Сумбеки, а на самом деле построенная после того, как город стал русским.

В Москве стягиваются бывшие столицы княжеств, сохранившие намять о своем величии в кремлях, в соборах, в монастырях, звонницах, крепостных стенах. В Великом княжестве Владимирском пишется Дмитровский собор, и белая, отраженная водой церковь Покрова-на-Нерли, и остатки палат великих князей в Боголюбове, и суздальские монастыри — Покровский да Спасо-Ефимовский, за розовыми стенами которого покоятся князья Пожарские.

До Москвы будет много стоянок. И церковь Бориса и Глеба на Кидекше (сторож этой церкви, который составлял историю храма в стихах, будет вспоминать неоднократные приезды Рериха). И Звенигород с монастырем Саввино-Сторожевским, с излучинами Москвы-реки. И поразивший сразу Георгиевский собор городка, который называется Юрьев-Польской. Польской, потому что стоит среди полей, плодородного ополья — городок захудалый, где на базаре торгуют лаптями, да огурцами, да клюквой. В этом прозябающем мещанском городишке крепко стоит одноглавый храм, сложенный из тесаных серых камней. Каждый камень — узор, на нем изображен грифон, или китоврас, или святой, или лев, или виноградная лоза.

В тринадцатом веке на сером камне слагалось это сказание о сотворении мира и о жизни мира; в пятнадцатом веке храм рухнул, рассыпались камни, и новые каменщики неумело сложили их снова, перепутав навсегда каменные строки; века позднейшие эти строки стирают: «Знаменитый собор Юрьева-Польского, куда более интересный, нежели Дмитровский храм во Владимире, почти весь облеплен позднейшими скверными пристройками, безжалостно впившимися в сказочные рельефные украшения соборных стен», — пишет художник в журнале «Зодчий», в большом очерке с характерным названием: «По старине».

Здесь для художника слились отзвуки романского зодчества времен дотатарских, когда Россия была больше слита с Западом, чем отъединена от него, с языческим воспеванием природы.

От Юрьева-Польского недалеко озеро Неро, в котором отразились башни и стены Ростова — не того, что недавно вырос на Дону, а того, что еще в двенадцатом веке назывался Великим.

Возле города — деревянная церковь, которая, по преданию, приплыла по реке Ишне и встала на берегу, как обсохшая барка. Возле города — Саровское городище, куда возвращается снова и снова археолог Рерих. В самом городе, в его монастыре-кремле — Спас-на-Сенях, башни, повороты стен, паперти. Все это художник пишет спокойно-безлюдным, могучим, более тяжелым, чем видится другим; словно принадлежит Ростов не радостному в своем искусстве семнадцатому веку, но векам более ранним, торжественно суровым.

Москва неизбежна в этих путешествиях по святым местам старой Руси. Художнику часто приходится бывать там. Художник останавливается в «Славянском базаре» — «Bazare de Slave» на Никольской, неподалеку от Красной площади. Он видит суетность торговых улиц, Иверской часовни с деловитыми монахами, голубями, лихачами, здания Думы и Исторического музея, новенькая симметричность которых так суха и плоска рядом с Василием Блаженным. Он пишет не это новое — но каменный Кремль и панораму Замоскворечья. Город — гнездо на семи холмах, город-венец, возникший из деревянного городища. Художник может повторить фразу Бенуа: «За деревьями, бронзами и вазами Версаля я как-то перестал видеть наши улицы, городовых, мясников и хулиганов» — только Версаль заменить Ярославлем и Москвой, бронзы — куполами, вазы — фресками.

Дороги ведут на запад от Москвы — к истокам Днепра, к скрещению его с Западной Двиной.

Недалеко от Москвы Смоленск, но как отличен от северных, от поволжских городов, где так ощущалась связь с Азией, с Каспием!

Эта дорога ведет на запад, к королевству польскому, к великому княжеству литовскому, не к мусульманству — к католичеству и протестантству, не к мечетям — к костелам и киркам, к рыцарям, ганзейским купцам.

Смоленск художник видит городом-рыцарем, городом крепостью, защитником не от половцев — от поляков и литовцев. Громада Успенского собора виднеется издалека над стенами Кремля — одного из самых мощных, самых прекрасных в России. Небольшой Днепр здесь только набирает путь «в греки», холмистые окрестности не похожи на ополья Владимирщины, хотя одинаковы жалобы помещиков на разоренье и крестьян на оскуденье.

Ожерелье городов нанизывается на западный путь. Православие переходит в католицизм, священники сменяются ксендзами и пасторами, купола — готическими шпилями, «присутственные места» — ратушами. В храмах звучат органы, трудятся ремесленники в каменных домиках «мяст» — городов. Перекликаются колокола виленских костелов, старухи ползут, перебирая четки, к Остробрамской мадонне, закованной в золотую ризу с острыми лучами, меж которыми видны звезды. Высится костел святой Анны, о котором Наполеон сказал, что хотел бы поставить его на ладонь и унести в Париж, а поодаль от башни Гедимина теснятся, лепятся домики ремесленников, соединенные висячими галереями.

Тупы, огромны православные соборы, которые усиленно строятся на ревельском Вышгороде, в центре Каунаса-Ковно, старинной литовской столицы, соперничавшей с Вильно, как Москва с Петербургом.

Художник то плывет по Неману, то едет вдоль Немана — колеса тарантаса вязнут в белом песке, глухи постоялые дворы, молчаливы их хозяева. На пароходах экипаж состоит из немцев, поэтому слова команды напоминают о гимназии Мая. На берегу холмы обозначают древние святилища, дубы посажены на месте многовековых дубов, под которыми сидели седобородые вайделоты — хранители священного огня — и весталки-вайделотки. Костелы стоят на месте священных рощ, где паслись белые кони, готовые помочь человеку, где обитали великие жрецы Перкунаса — бога солнца.

Рощи эти вырублены сравнительно недавно: Литва последней в Европе приняла христианство, перуновы святилища с христианского запада отжимались на восток, в Литву, и в костелах ее будто бы заложены камни последних языческих святилищ, и в древнем языке ее слышатся отзвуки санскрита.

Как прежде Покров-на-Нерли, пишет художник монастырь в Трокае, замок на Немане, костел в Ковно, готическое кружево домика, стоящего неподалеку от костела. На этом месте, кажется, стояла статуя языческого Перуна, и домик назывался поэтому «дом Перкунаса», хотя построен был купеческой гильдией для своих деловых нужд.

«На самом берегу Немана, в Веллонах и в Сапежишках, есть древнейшие костелы с первых времен христианства. В Ковно и в Кейданах есть чудные старинные домики, а в особенности один с фронтоном чистой готики. Пошли им Бог заботливую руку — сохранить подольше. Много по прекрасным берегам Немана старинных мест, беспомощно погибающих. Уже нечему там рассказать о великом Зниче, Гедимане, Кейстуте, о крыжаках, обо всем интересном, что было в этих местах. Из-за Немана приходят громады песков, а защитника-леса уже нет, и лицо земли меняется неузнаваемо».

Рядом с литовскими замками — замки Латвии, лиловые черепицы старых рижских домиков, Гродно с православной церковью «на Коложе» двенадцатого века и с замком, где происходил знаменитый польский сейм 1793 года.

Художник ищет и хранит древности разных народов, разных религий, сошедшихся на русской земле. В пути с запада на восток снова ратуши сменяются присутственными местами, костелы — соборами, замки — кремлями. Изборск — владение Трувора, брата Рюрика. Круглые крепостные башни дикого камня. Холм — труворово городище, белая церковь над кладбищем, над каменными крестами. Один из этих камней — огромен и уверенно относится старожилами к могиле самого Трувора, хотя поставлен многими столетиями позже.

В Печерском монастыре монахи привыкают к художнику, который пишет то стены, то звонницу, то ризницу, то «дорогу крови», по которой шел игумен, казненный вскоре Грозным.

«Если и Псков мало знаем, то как же немногие из нас бывали в чудеснейшем месте подле Пскова — Печерах? Прямо удивительно, что этот уголок известен так мало. По уютности, по вековому покою, по интересным строениям мало что сравняется во всей Средней Руси. Стены, обитые литовцами, сбегают в глубокие овраги и бодро шагают по кручам. Церкви, деревянные переходы на стене, звонницы, все это тесно сжатое дает необыкновенно цельное впечатление.

Можно долго прожить на этом месте и все будет хотеться еще раз пройти по двору, установленному странными пузатыми зданиями красного и белого цвета, еще раз захочется пройти закоулком между ризницей и старой звонницей. Вереницей пройдут богомольцы; из которой-нибудь церкви будет слышаться пение и со всех сторон будет чувствоваться вековая старина. Особую прелесть Печерам придают полуверцы — остатки колонизации древней Псковской земли. Каким-то чудом в целом ряде поселков сохранились свои костюмы, свои обычаи, даже свой говор, очень близкий лифляндскому наречью. В праздники женщины грудь увешивают набором старинных рублей, крестов и брактеатов, а середину груди покрывает огромная выпуклая серебряная бляха-фибула.

Издали толпа — вся белая: и мужики и бабы в белых кафтанах; рукава и полы оторочены незатейливым рисунком черной тесьмы. Так близко от нас, презирающих всякую самобытность, еще уцелела подлинная характерность и несколько сот полутемных людей дорожат своими особенностями от прочих.

Часто говорится о старине, в особенности о старине народной, как о пережитке, естественно умирающем от ядовитых сторон неправильно понятой культуры. Но не насмерть еще переехала старину железная дорога, не так еще далеко ушли мы и не нам судить: долго ли еще может жить старина, песни, костюмы и пляски? Не об этом нам думать, а прежде всего надо создать здоровую почву для жизни старины, чтобы в шагах цивилизации не уподобиться некоторым недавним „просветителям“ диких стран с их тысячелетнею культурой».

Художник призывает хранить старину в жизни. Художник хранит эту старину в своих этюдах костела на Вилии, Иверского монастыря на Валдае, псковского кремля — десятки этюдов вырастают в огромную сюиту, прославляющую Древнюю Русь и ее великое искусство «городского строения».

Художник выбирает в каждом городе то строение, которое будет писать, и видит только строение, отделяя его от повседневной жизни, идущей на улице и во дворе. Располагается художник вблизи от здания, сплошным темным контуром выделяет его очертания, подчеркивая слитность их с землей, с пространством, и одновременно выделяя, отделяя их каменное пространство от воздуха.

Художник внимателен к ритму постройки, к чередованию проемов галереи, крепких колонн-бочонков, к порталам, напоминающим порталы романских храмов, к крыльцам с провисающими гирьками, которые делят арку пополам, тянут ее к земле и одновременно снимают тяжесть. Художник всегда занят объемом здания, его соотношением с плоскостью земли; он передает тяжесть камня, усилие вознесения куполов, которым предшествуют стены, оплечье, барабан — все каменное, увесистое как бы пустившее корни в землю.

Рерих подробен в карандашных рисунках; в этюдах маслом он обобщает детали, строит здание на полотне, как строили его сами каменщики. Деталь, часть здания — паперть, портал, окно — обязательно воспринимается в соотношении с другими, невидимыми частями. Именно здание как единое целое, как некий самостоятельный завершенный организм, живет на этих полотнах своей жизнью — оно построено людьми, но сами люди не изображены возле своих жилищ и храмов (вспомним, как усиленно заселял старые московские улицы Аполлинарий Васнецов, по-своему живописующий старину). Люди могут только смотреть вместе с художником на здания, возведенные предками. И художник словно говорит каждым этюдом, каждой зарисовкой: это построено людьми, и вы, люди, храните возведенное предками. Не знающий прошлого не может думать о будущем.

В том же, 1904 году в числе многих других картин русских художников 83 этюда Рериха были отправлены на выставку в Соединенные Штаты, за океан. Все они не вернулись в Россию.

Обстоятельства задержки-пропажи картин подробно изложил Сергей Маковский, объехавший в 1906 году Америку. В письме к Рериху от 21 августа 1906 года он сначала воздает хвалы Новому Свету: «Америка превосходит все ожидания. Новый мир. Новые люди. Новая культура. Наши обычные европейские идеи об „американизме“ — ложны. Мы привыкли видеть в Америке какое-то грозящее продолжение Европы. Неправда. Европа стареет, идет к концу. Америка нарождается. Культура, которой гордится Европа, — симптом конца. Варварство Америки — начало… Ее эстетика — эстетика новой жизни».

После этого гимнического начала следует очень трезвое изложение дел.

Оказывается, по законам штата Нью-Йорк ввезенные для выставки и продажи картины подлежали пошлине, которая должна была взиматься или сразу при ввозе, по оценке таможни, или после продажи картин. Импресарио выставки, некий Э. М. Гринбальт (или Гринвальд), предпочел второй вариант. Но цены, назначенные им, были слишком высоки, картины не продавались. Первого декабря 1904 года выставка закрылась, не принеся доходов. Тогда был устроен аукцион, на котором несколько работ были проданы по небольшим ценам. В дело вмешались таможенники, заинтересованные в более выгодной продаже. Началось дело между таможней и устроителем выставки. Русское консульство пробовало вмешаться, но импресарио был официальным доверенным лицом художников, консульство же не имело никаких полномочий на ведение дел. Пока письма шли через Атлантику, таможенники арестовали картины и сложили их в огромных складах нью-йоркской таможни. Импресарио же, раздобыв деньги под залог картин, удрал — кажется, в Париж, кажется, с фальшивым паспортом. Чтобы выручить картины, нужна была доверенность от всех художников и несколько тысяч долларов для выплаты долга таможне за упаковку и хранение картин. Маковский надеялся, что, может быть, найдется богатый американец русского происхождения, который возьмет все на себя, уплатит долг, отправит картины в Россию. Но, видимо, богач-филантроп так и не объявился. Картины были распроданы на аукционе в Сен-Луи. Известно, что музей Окленда купил сорок этюдов Рериха, остальные разошлись по частным владельцам.

«Сход старцев» остался в музее Сан-Франциско. Святые ворота, башня Веселуха, Борис и Глеб-на-Кидекше, Спас-на-Сенях, Псковской погост — уж как переводили названия — неведомо, но этюды эти украсили гостиные Нью-Йорка, Бостона, Сан-Франциско. Они принесли в Новый Свет отблеск искусства Древней Руси — огромного искусства, значение которого и в самой России только-только поняли. Идет ведь самое начало двадцатого века…



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава