home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




6

В 1914 году типография Сытина напечатала первый том Собрания сочинений Рериха. Второму тому выйти было не суждено: разгорелась война, было не до подготовки книги; давно написанное художник вновь так никогда и не соберет.

Если бы даже фамилия автора не была набрана стилизованным старинным шрифтом, со сдвоенной, изобретенной самим художником второй буквой его фамилии, авторство можно было бы определить сразу.

Те же мысли, те же чувства, то же мировоззрение, что определило живопись Рериха. Ощущение преемственности поколений, великое значение прошедших эпох для истории, творимой сегодня. Ощущение прошлой праисторической, догосударственной жизни человечества как некоей идиллии, от которой люди отходят все дальше, которая сохраняется лишь в глухих углах, где крестьяне пашут сохами и женщины носят домотканые паневы. Ощущение единства культуры человечества и в то же время выделение в этой культуре России, переплавившей достижения Запада и Востока. Сюжеты своих картин — в очерках, в сказках, в легендах, написанных задолго до создания картин. Торжественность, весомость, как бы напевность каждой строки, параллельная торжественности, музыкальному ритму живописи.

Впрочем, в очерках, в путевых заметках Рерих обнаруживает несвойственную его живописи бытовую наблюдательность, ту первоначальность восприятия природы, которая проявлялась в самых разных его литературных опытах.

Литератор внимателен к спутникам по путешествиям, к простонародью, сопровождающему археологические работы, к живой образности речи:

«Пока идет незанимательная работа вскрытия верхней части насыпи, говор гудит, не переставая.

— Слышь ты, тут шведское кладбище!

— Ну да, известно не русское: русские так не хоронят.

— Дядя Федор, — толкает бойкая, задорная девка-копальщица, — здесь колонисты?

— Вот я те выкопаю колониста, в аккурате будешь!

— Чтой-то тут, испытанье никак? — шамкает древний дед, пробираясь в толпе.

— Слышь, дедушко! Котел нашли с золотом. Каждому мужику по 100 рублев выдавать будут, а деду не дадут…»

Запах свежей земли, желто-бурая кость, показавшаяся в раскопе, позеленевший, окислившийся бронзовый браслет на предплечье, возглас в толпе: «Бруслетка! Смотри-ка, эка штучка-то аккуратная! Тоже изделье!», — все воссоздается с той же точностью, с какой умеет Рерих описать самое погребение. И сейчас же эта жанровая современная картина, пестрая и точная, словно бы звучащая веселыми голосами любопытных баб и дедов, сменяется картиной Рериха, не красками написанной — воссозданной в словах:

«Словно бы синей становится небо. Ярче легли солнечные пятна. Громче заливается вверху жаворонок. Привольное поле; зубчатой стеной заслонил горизонт великан-лес: встал он непроглядными крепями… Полноводные реки несут долбленые челны. На крутых берегах, защищенные валом и тыном, с насаженными по кольям черепами, раскинулись городки. Дымятся редкие деревушки. На суходоле маячат курганы… К ним потянулась по полю вереница людей»…

Костюмы, внешний вид этих людей описаны с той же степенью подробности, с какой пишет древних гонцов, охотников, девушек художник:

«У мужчин зверовые шапки, рубахи, толстые шерстяные кафтаны… На ногах лапти, а не то шкура вроде поршней. Пояса медные, наборные; на поясе все хозяйство — гребешок, оселок, огниво и ножик. Нож не простой — завозной работы; ручка медная, литая; кожаные ножны тоже обделаны медью с рытым узором… Женщины жалостно воют. Почтить умершего — разоделись они; много чего на себя понавешали. На головах кокошником венчики серебряные с бляшками. Не то меховые кожаные кики, каптури, с нашитыми по бокам огромными височными кольцами… Гривны на шее; иная щеголиха не то что одну, либо две-три гривны зараз оденет, и витые и пластинные: медные и серебряные. На ожерельях бус, хоть и немного числом, но сортов их немало: медные глазчатые, сердоликовые, стеклянные бусы разных цветов: синяя, зеленая, лиловая и желтая; янтарные, хрустальные, медные пронизки всяких сортов и манеров — и не перечесть все веденецкие изделья. Есть еще красивые подвески для ожерелий — лунницы рогатые и завозные крестики из Царьграда и от заката».

Так же подробно описание самого обряда сожжения покойного и тризны на свежем кургане: «Дружина пирует у брега…» Подробнейшие деловые описания типов курганов севера соседствуют с преданиями о провалившихся, ушедших в землю церквах. Дорога археолога ведет от кургана к кургану, пока не упирается в станцию железной дороги:

«Чаще шумит ветер, дорога начинает бухнуть и киснуть; листья желтеют, облака висят над горизонтом сизыми грудами — осень чувствуется… Похудели тюбики красок, распухли альбомы и связки этюдов, наполнился дневник всякими заметками, описаниями раскопок, преданиями, поверьями… Пора к дому!

После чистого воздуха окунулись вы в пыльное купе вагона; едкий дым рвется в окошко; фонари и пепельницы выстукивают какие-то прескверные мотивы. Не веселят ни господин в лощеном цилиндре, с удивительно приподнятым усом, ни анемичная барышня в огромной шляпе, украшенной ярким веником.

Тоскливое чувство пробирается в сердце».

Это — современник «Гонца», написанный в 1898 году очерк «На кургане» с подзаголовком: «В Водской пятине (Спб. губ.)». Очерк предваряет «Избранное» Рериха и является как бы стилистическим ключом к книге — в сочетании деловых, почти протокольных описаний, исторических примечаний и картины древней жизни, воскрешенной с этнографической точностью и величавой патетикой. Это сочетание, определяющее всю огромную «славянскую сюиту» Рериха в живописи, определяет и сюиту литературную. «Иконный терем» — описание труда живописцев XVII века, «Радость искусству», — большая работа, посвященная прекрасному каменному веку всего человечества и славянской теме, которая вырастает из каменного века в великое самостоятельное явление мировой культуры. Десятки других статей, очерков, эссе.

Здесь собраны народные предания о Марфе Посаднице, на могилу которой, в тверскую сторону, до сих пор паломничают новгородцы, здесь Рерих громит незадачливых реставраторов — «буквалистов», призывает к охране русских древностей, к возрождению старинных ремесел, к строительству будущей культуры, исполненной благоговейных воспоминаний о прошлом.

Здесь — живые портреты Серова, Куинджи, Врубеля, своего столетнего деда, случайных новгородских перевозчиков:

«Старик-рыбак держал рулевое весло. За парусом сидела дочка. На медном лице сияли белые зубы.

Спросили ее:

— Сколько лет тебе?

— А почем знаю…

И сидели рыбаки, крепкие. Такие помирают, но не болеют…

Заспешили. Забрались на рыбачью корму, но городская лодка с копальщиками не сходила с берега.

Трое гребцов не могли тронуть ее.

— Али помочь вам? Садитесь вы все! — пошла по глубокой воде дюжая новгородка.

Взялась за лодку и со всеми гребцами легко проводила в глубину. С воды прямо взобралась на корму…»

Здесь — размышления, относящиеся к нашим годам, так же как к девятисотым:

«К сожалению, соображения бережливого отношения к природе нельзя ни навязать, ни внушить насильно, только само оно может незаметно войти в обиход каждого» <…> «Город в его теперешнем развитии уже прямая противоположность природе; пусть же он и живет красотою прямо противоположною, без всяких обобщительных попыток согласить несогласимое. В городских нагромождениях, в новейших линиях архитектурных, в стройности машин, в жерле плавильной печи, в клубах дыма, наконец, в приемах научного оздоровления этих, по существу, ядовитых начал — тоже своего рода поэзия, но не поэзия природы». «Слов нет, на предмет обсуждений очень хороша коллегия. Но главное несчастье коллегии в том, что она безответственна… Вся ответственность тонет в многоликом, многообразном существе, и коллегия расходится, пожимая плечами и разводя руками. В коллегиальных решениях отсутствует понятие, самое страшное для нашего времени, а именно: ответственность личная, ответственность с ясными несмываемыми последствиями».

Здесь соседствуют эпизоды из жизни северных сел и предания мордвы, миф об Атлантиде и описание старинных теремов, данное в былине киевского цикла, тоска провинциального города Шимска и слова древних майя: «Ты, который позднее явишь здесь свое лицо! Если твой ум разумеет, ты спросишь, кто мы? — Кто мы? спроси зарю, спроси лес, спроси волну, спроси бурю, спроси любовь! Спроси землю, землю страдания и землю любимую! Кто мы? — мы земля».

«Сказки» Рериха сочетают Древнюю Русь, Древнюю Скандинавию, Древнюю Индию. Сюжеты их предваряют картины, сопутствуют картинам.

Есть у Рериха картина: «У Дивьего Камня неведомый старик поселился». Есть сказка — «Страхи»:

«У Дивьего Камня за Медвежьим оврагом неведомый старик поселился. Сидел старик и ловил птиц ловушками хитрыми. И учил птиц с большими трудами каждую одному слову».

Как в «Сорочьих сказках» Алексея Толстого, как в причудливых сказках Ремизова, кричат эти птицы у Рериха — горланит журавль: «Берегись, берегись!», шумит ворон: «Конец, конец!», трещит сорока: «А пойти рассказать, пойти рассказать»…

«Посылал неведомый старик птиц по лесу, каждую со своим словом. И бледнели путники и робели, услыхав страшные птичьи слова.

А старик улыбался…»

Две страницы — «Замки печали» — точно картины Рериха на темы Метерлинка, словно отрывок из «Северной симфонии» Андрея Белого:

«Высокая зала. Длинные отсветы окон. Темные скамьи.

Кресла.

Здесь судили и осуждали.

Еще зала большая. Камин в величину быка. Колонны резные из дуба.

Здесь собирались. Решались судить…

Высокая башня. Узкие окна. Узкая дверка. Своды.

Здесь смотрели врага…

Молельня. Темный резной хор. Покорные звери на ручках кресел.

Здесь молились перед допросом…

Исповедальня. Черный дуб. Красная с золотом тафтяная завеса.

Через нее о грехе говорили.

Малая комната. Две ступени к окну. Окно на озеро. Темный дорожный ларец. Ларец графини.

Долго стоят по вершинам пустые, серые замки.

И время хранит их смысл.

Что оставит время от наших дней? Проникнуть не можем.

Не знаем.

Если бы знали, может быть, убоялись».

На озере Люто вскрывал археолог Рерих «длинную могилу» и услышал свойственное всей северо-западной Руси предание о том, что жили здесь когда-то великаны, перебрасывали топор через озеро, шагали через воды друг к другу в гости. Предание о Люте-Великане перелагает поэт Рерих:

«Борода у Люта —

    На семь концов.

Шапка на Люте —

    Во сто песцов.

Кафтан на Люте —

  Серых волков.

Топор у Люта —

    Красный кремень.

Копье у Люта —

    Белый кремень…

Лютовы братаны за озером жили.

На горе-городке избу срубили…»

Лют пошел в гости к братьям и увяз, утонул, и ушли великаны из озерных краев — только птица нырь летает над плёсами, над длинными могилами великанов и передразнивает крик погибающего Люта: «Тону-у! Тону-у!»

Брюсов писал стилизованные заклятия древних Щуру-Чуру, подражая бормотаниям у костра и ритму пляски.

Рерих-художник пишет серые камни-оборотни, затаившиеся в лесу, таинственные камни, охраняемые ангелами, отливающие каким-то скрытым синим пламенем. Литератор Рерих пишет заклятия Агламиду — повелителю змия, Артану и Ариону, священному огню.

Звучат заклятия в петербургских гостиных. Продаются заклятия в книжных лавках, в первом томе Собрания сочинений академика Рериха, статского советника Рериха. Награжденного орденами, дипломами, медалями, памятными значками благотворительных обществ. Ведущего в Школе поощрения художеств класс композиции. Спокойного, доброжелательного, ровного со всеми в обращении директора Школы. Председателя нового «Мира искусства». Археолога и путешественника. Литератора, написавшего десятки произведений. Художника, написавшего сотни картин. Картин-заклинаний, картин-аллегорий. С шалашами первых людей и городами их потомков. С серыми замками печали, витязями, вестниками, старыми королями и молодыми королевнами. Картины светятся фиолетовым, синим светом, пылают оранжевым пламенем, уводят в изумрудные холмы. Картины славят могущество и красоту человека. Славят жизнь, отрешенную от современности, как облака, плывущие над землей. Но в природе облака — порождение земли, неразрывно с нею связанные. Истинный художник не может отгородиться, замкнуться от мира. Рерих — художник истинный. Поэтому его очарованная страна отражает мечтания, поиски, тревогу человека двадцатого века. Человеку двадцатого века нужна величественная Держава Рериха, запечатленная в его бесконечной сюите о древнем человечестве.


предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава