home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

В феврале семнадцатого года подданные Российской империи становятся гражданами Российской республики. Министры старого правительства препровождены в Петропавловскую крепость, где и ожидают решения своей участи. Прежде в Зимнем дворце царь наблюдал из-за приспущенных штор за народными толпами, которые шли ко дворцу просить хлеба; теперь Зимний — резиденция Временного правительства, члены которого так же наблюдают из-за штор митингующих на площади солдат и рабочих. Впрочем, митингуют все — матросы Балтийского флота, служащие страховых обществ, студенты, гимназисты, домашняя прислуга. Все ходят с красными бантами в петлицах, используют наконец-то полученную реальную свободу слова. Россия — республика. Россия — буржуазная республика. Правительство состоит из крупных заводчиков и капиталистов. Правительство заседает и заседает, прочно унаследовав традиции «всероссийской говорильни» — Думы. Война не кончается, земельный вопрос не решается, подступают разруха и голод. Вторая, социалистическая революция неизбежна в России. Но неизбежность новой революции в России ясна пока только большевикам; другие — скорее предчувствуют это, чем понимают.

Солдаты полками дезертируют с фронта. Крестьяне и рабочие требуют не только свободы на словах — требуют хлеба и земли. Интеллигенция в большинстве своем приветствует то, что сама называет «свершением чаяний народа». Интеллигенция художественная хочет прежде всего сохранить русскую культуру, приобщить к этой культуре народ. Так понимают свою задачу лучшие писатели, поэты, художники.

В статье «Революция в художественном мире», написанной в мае 1917 года, Александр Бенуа подробно изложил задачи и обязанности деятелей искусства и меры, принятые по охране памятников прошлого:

«Упадочная царская власть, упадочный царский режим, вся „машина“ рухнула, все шестерни и рычаги бюрократии развалились, все котлы лопнули, и эта масса жесткого и глупого чугуна легла одной безмолвной и неопасной грудой…

В первые дни все, казалось, принимает благополучное направление. От груды рухнувшей машины художественной бюрократии не доносилось ни единого звука, и казалось, что весь штат обслуживавших ее лиц погиб под развалинами. Между тем Временное правительство не обнаруживало в первые дни ни малейшего интереса к искусству и как будто вовсе забыло, что существует целое богатое сложное министерство, имеющее к нему касательство.

Нужно было, во-первых, уберечь от возможной гибели чисто материальную часть того бывшего царского, а теперь ставшего народным имущества.

Нужно было одновременно заняться очисткой от всякого мусора другой части этого имущества, в котором первую роль играют не вещи, а люди (театры, Академия художеств и т. д.). Безотлагательно надлежало принять ряд отдельных мер, а затем постепенно выработать проект целой системы дальнейшего заведования этими делами. Безотлагательности же требовала грозившая опасность захватов, вандализмов и просто безрассудства».

Естественно, что во главе литераторов и художников, которые не оплакивали царский режим, но хотели работать с народом и для народа, — встал Горький.

Уже через несколько дней после февраля он собрал то, что называли «цветом интеллигенции», для обсуждения насущнейших, важнейших вопросов жизни.

Художник П. И. Нерадовский так описывает это собрание: «Четвертого марта А. М. Горький пригласил к себе на квартиру 50 художников, архитекторов и общественных деятелей.

Когда я вошел к Горькому, он стоял посреди комнаты с группой пришедших, рядом с ним Ф. И. Шаляпин, который серьезно слушал Алексея Максимовича, и М. Ф. Андреева.

Во всю комнату был накрыт чайный стол, в конце которого кипел самовар.

Приглашенные все больше наполняли комнату, продолжая разговоры, начатые в передней при встрече. Среди собравшихся я увидел художников Александра Бенуа, Билибина, Добужинского, Петрова-Водкина, Рериха, архитекторов Фомина, Щуко, потом вошли певец Ершов, художник Нарбут и другие».

Вероятно, Рерих не впервые вошел четвертого марта в квартиру Горького.

Николай Константинович вспомнит впоследствии:

«Мне приходилось встречаться с ним многократно, как в частных беседах, так и среди всяких заседаний, комитетов, собраний… Пришлось мне встретиться с Горьким и в деле издательства Сытина (Москва), и в издательстве „Нива“. Предполагались огромные литературные обобщения и просветительные программы. Нужно было видеть, как каждая условность и формальность коробили Горького, которому хотелось сразу превозмочь обычные формальные затруднения».

В «Летописи жизни и творчества Горького» под датой 1915–1917 годы помещены сведения: «Встречается с художником Н. К. Рерихом. Рерих дарит Горькому свою картину „Город осужденный“ („Град обреченный“ — находится в последней московской квартире А. М. Горького на ул. Качалова, д. № 6). Привлекает Н. К. Рериха к своим начинаниям: намечаемой в издательстве Сытина серии книг по искусству для народа и реорганизации журнала „Нива“ в научно-популярный литературно-художественный журнал».

Эти факты бесспорны. Но связи Горького с Рерихом глубже, и прав исследователь творчества Рериха, утверждая:

«Нет никакого сомнения в том, что Рериха с Горьким сближали не случайные контакты на поприще общественной деятельности, а общность многих их взглядов и интересов, в том числе и взглядов политических. Оба они были страстными борцами за мир и непримиримыми антифашистами» (Павел Беликов).

Разумеется, ни мировоззрение, ни эстетика Горького и Рериха не были тождественны; отношение их ко многим важнейшим проблемам жизни и искусства расходилось, вернее — было прямо противоположным.

В то же время их всегда роднила устремленность к миру для всего человечества, неизменная любовь к России, бодрая вера в нее, в ее народ. Этим прежде всего определяется взаимный интерес писателя и художника.

Для художника Горький — один из интереснейших писателей современности.

Еще в молодости, сообщая Елене Ивановне новости, он обещает привезти ей первый, недавно вышедший том сочинений Горького: «У Горького есть чудеснейшая сказка, где описывается наказание за гордость. Вместе почитаем…»

«Старуху Изергиль» читают вместе: «Луна взошла. Ее диск был велик, кроваво-красен, она казалась вышедшей из недр этой степи… По степи, влево от нас, поплыли тени облаков, пропитанные голубым сиянием луны, они стали прозрачней и светлей.

— Смотри, вон идет Ларра!

Я смотрел, куда старуха указывала своей дрожащей рукой с кривыми пальцами, и видел: там плыли тени, их было много, и одна из них, темнее и гуще, чем другие, плыла быстрей и ниже сестер, — она падала от клочка облака, которое плыло ближе к земле, чем другие, и скорее, чем они…»

Словно вечные рериховские облака, идут над огромной землей и свиваются в них великаны, валькирии на облачных конях.

И сама «чудеснейшая сказка» о гордом Ларре — сыне орла, которого люди наказали за гордость вечным одиночеством, и следующая сказка о Данко, отдавшем жизнь за спасение людей, близки художнику — певцу рода человеческого, деятельного и бессмертного в своем труде.

«Многие тысячи лет прошли с той поры, когда случилось это. Далеко за морем, на восход солнца, есть страна большой реки… Там жило могучее племя людей, они пасли стада и на охоту за зверями тратили свою силу и мужество, пировали после охоты, пели песни и играли с девушками…»

Или: «Жили на земле в старину одни люди, непроходимые леса окружали с трех сторон таборы этих людей, а с четвертой — была степь. Были это веселые, сильные и смелые люди. И вот пришла однажды тяжелая пора: явились откуда-то иные племена и прогнали прежних в глубь леса… Там стояли великаны-деревья, плотно обняв друг друга могучими ветвями, опустив узловатые корни глубоко в цепкий ил болота. Эти каменные деревья стояли молча и неподвижно днем в сером сумраке и еще плотнее сдвигались вокруг людей по вечерам, когда загорались костры… Они сидели, а тени от костров прыгали вокруг них в безмолвной пляске, и всем казалось, что это не тени пляшут, а торжествуют злые духи леса и болота».

Это — пейзаж знаменитой горьковской сказки о пылающем сердце Данко. Это — тональность многих картин Рериха с их романтически обобщенными образами древних воинов и охотников; недаром художник утверждал, что для него «романтизм равен героизму».

Это — тональность многих «сочинений» и замыслов Рериха. Таких, как его «Заклятия». Таких, как «Солнце погасло»; зловещая комета несет гибель всему человечеству. На землю нисходит белый туман, коченеют в нем люди, а вверху видны звезды, навеки вставшие над мертвой землей. Словно те ядовитые болота, куда загнали враги племя Данко.

Но как у Горького свет сердца Данко разгоняет тьму, так у Рериха воскресает, продолжает свой созидательный труд бессмертное человечество.

Приход Рериха к Горькому 4 марта 1917 года — продолжение давних и крепких связей, которые можно назвать содружеством. Вернемся же к этому приходу художника в горьковскую квартиру на Кронверкском проспекте, где собрался цвет петроградской интеллигенции.

Нерадовский продолжает воспоминания:

«Чтобы начать общую беседу, для которой все собрались, А. М. Горький предложил всем сесть за стол. Когда уселись, Горький встал и сказал о задачах настоящего совещания.

Он говорил о необходимости создать организацию, которая ведала бы охраной памятников искусства и старины, всех исторических памятников, ставших отныне достоянием народа; о необходимости сейчас же выбрать комиссию, которой поручить безотлагательно составить воззвание ко всем гражданам с призывом беречь памятники истории и искусства, затем обратиться в Совет рабочих и солдатских депутатов с заявлением о содействии.

За чаем началась общая беседа, на которой обсуждались разные предложения, после чего выбрали комиссию. Поручили ей составление текста воззвания, с которым решено было направить делегацию в Смольный».

«Цвет интеллигенции» выбрал в комиссию самого Горького, Шаляпина, Фомина, Бенуа, Рериха, Петрова-Водкина, Билибина и других деятелей искусства.

Через два дня, 6-го марта, члены только что избранной комиссии были приняты Советом рабочих и солдатских депутатов Петрограда. Комиссия представила Совету проект воззвания к народу о сохранении художественного наследия. Воззвание, составленное представителями старой интеллигенции, охранителями культуры — Рерихом в том числе, было сразу подписано Исполкомом Петросовета. Было сразу опубликовано в «Известиях» — новой газете Совета (1917, № 9). Было напечатано и большими плакатами — плакаты расклеивали на Лиговке, на Морской, на Невском; плакаты эти неотъемлемы от весенних петербургских улиц, как митинги и красные знамена:

«Граждане, старые хозяева ушли, после них осталось огромное наследство. Теперь оно принадлежит всему народу. Граждане, берегите это наследство… берегите картины, статуи, здания — это воплощение духовной силы вашей и предков ваших… Граждане, не трогайте ни одного камня, охраняйте памятники, здания, старые вещи, документы — все это ваша история, ваша гордость. Помните, что все это почва, на которой вырастает ваше новое народное искусство».

Тринадцатого марта Петросовет официально утверждает существование Комиссии по делам искусств; тогда же образовано Особое совещание по делам искусств при Временном правительстве.

В списке членов этого Особого совещания по делам искусств при Комиссаре над бывшим Министерством двора и уделов председателем значится Пешков А. М., товарищами председателя — Бенуа А. Н. и Рерих Н. К. В составе Совещания — Плеханов Георгий Валентинович, Мережковский Дмитрий Сергеевич, художники — Добужинский, Рерих, Петров-Водкин, Дмитрий Владимирович Философов («майский жук» Дима) и многие другие, среди них — Константин Константинович Романов, бывший великий князь, и прочие титулованные лица, которых еще величают графом Толстым, графом Зубовым, князем Аргутинским… Рерих состоит членом трех секций: «музейной и охраны памятников искусства», секции «по художественному образованию» и еще «законодательной секции».

Комиссия и Совещание (или Совет) должны следить за развитием художественного образования и строительства, за выставками, делами музеев, вырабатывать статьи будущего законопроекта Ведомства изящных искусств — спасать украшения Дворцового моста, хранить художественные ценности, вырабатывать новый стиль искусства (идеи были очень верны: «Должен восторжествовать стиль над эклектической стилистикой»), заботиться о распространении художественных идей в народе, об учреждении новых памятников, об организации новых праздников и т. д.

На Мойку, 83 часто приходят пакеты «из канцелярии комиссара Временного правительства над бывшим Министерством двора».

Приглашения составлены по всем традициям старой канцелярии: «Уполномоченный Советом по Делам искусств для организации художественно-музейной секции его, князь В. Н. Аргутинский-Долгоруков просит Вас пожаловать на заседание секции, имеющее быть в пятницу 16-го сего июля в 9 часов вечера (Зимний дворец, Детский подъезд)»… Словно приглашения эти пишутся в девятисотом — не в семнадцатом году.

Так же пунктуально перечислены вопросы, обсуждаемые Советом по делам искусств на очередном заседании. Вопросы неисчислимы.

Здесь и «Записка Н. К. Рериха о выдаче субсидии школе Общества поощрения художеств в Петрограде», и вопрос «О целесообразности эвакуации художественных ценностей из Петрограда», и «Об организации в смете Комиссии для приемки дворцового имущества», и «Запрос Совета рабочих и солдатских депутатов Петергофского района о дальнейшей судьбе сооруженного на средства рабочих, но еще не открытого памятника Александру II», и «Просьба товарища обер-прокурора святейшего синода о доставлении для украшения зала синода взамен портретов особ царствующего дома, картин Духовного содержания, принадлежащих бывшему Ведомству Двора»… Вопросы, вопросы — важнейшие и наивные, вопросы художественные, организационные, бытовые… Как пойдет жизнь России, как будет развиваться ее искусство — еще неясно. Вскоре Ленин произнесет знаменитые слова о том, что «только точным знанием культуры, созданной всем развитием человечества, только переработкой ее можно строить пролетарскую культуру». Это — позиция партии большевиков, позиция Горького.

Между тем некоторые молодые поэты и художники вовсе не хотят охранять и наследовать культуру прошлого. Ее эстетика кажется отжившей, ее значение для революционного народа ничтожным. Их организация называется «Пролеткульт».

Идет борьба нигилистов — «пролеткультовцев» и тех, кто ощущает необходимость сохранности культурных ценностей прошлого. Конечно, Рерих — в числе охраняющих старину.

Рерих председательствует на многих собраниях «объединенных художественных сил», заседания ведет, как всегда, — спокойно, деловито, ценя свое и чужое время. Решаются вопросы о субсидии художественной школе, о судьбе эрмитажных коллекций и коллекций Зимнего дворца, которые передаются Эрмитажу. После многочасовых заседаний художники и писатели возвращаются домой — пешком, через заснеженные мосты, улицами с потушенными фонарями и забитыми витринами.

Все труднее становится быт — налаженное течение жизни нарушается и разрушается.

Обитателям директорской квартиры на Мойке, 83 живется трудно, как большинству петроградцев. Сдает здоровье неутомимого работника, путешественника, археолога. В молодости было даже приятно болеть в отцовской тихой квартире, под тиканье длинных часов — мама растирала грудь, беспокоилась, забегали друзья из Академии и из университета. Сейчас петроградская сырость, туманы, холод все чаще отзываются ползучей пневмонией, удушьем. Еще в мае 1915 года рядом с сообщениями о бомбежке с аэропланов на фронте газеты сообщают: «В здоровье Н. К. Рериха наступило некоторое улучшение… Для восстановления сил он на днях будет перевезен к себе в деревню…»

Никакой деревни у Рерихов нет. Николай Константинович берет стандартное «отношение» Общества поощрения художеств о том, что означенный художник просит местные власти оказывать содействие в его занятиях: писании красками, фотографировании. Но вместо стандартного обозначения места — «внутренние губернии империи» — вписано: «Город Сердоболь и окрестности». Подписывает бланк вице-председатель Общества П. П. Гнедич. Николай Константинович с семьей уезжает в город Сердоболь, что лежит в нескольких часах езды от Питера, в шхерах Ладожского озера. Молчаливые финны продают на базаре густейшую сметану и рассыпчатый свежий творог.

Лечит тишина, свежий ветер с Ладоги. Письма идут по адресу: «Сердоболь, дом Генец». Дом Генец окружает истинно рериховский пейзаж: сосны поднимаются на зеленые холмы, скалистые островки видны на Ладожском озере — словно выплывет сейчас вереница ладей с красными парусами. И все же со здоровьем дело обстоит так, что 1 мая 1917 года Николай Константинович составляет завещание: «Все, чем владею, все, что имею, получить завещаю жене моей Елене Ивановне Рерих. Тогда, когда она найдет нужным, она оставит в равноценных частях нашим сыновьям Юрию и Святославу. Пусть живут дружно и согласно и трудятся на пользу Родине… Прошу друзей моих помянуть меня добрым словом, ибо для них я был другом добрым… Петроград, 1 мая 1917 года».

Завещание составляется в столице; она не отпускает — учениками, друзьями, делами школы, заседаниями в Зимнем дворце.

Осенью 1917 года Николай Константинович пишет пространное письмо в Москву — старому знакомому, известному врачу и известному коллекционеру картин А. П. Ланговому: «Из Сердоболя, после хорошего рабочего лета, в августе поехал в Петроград и получил свою „испытанную болезнь“ — ползучую пневмонию»…

Художник спрашивает совета: если приехать в Москву всей семьей, то есть вчетвером, можно ли достать для жилья две комнаты (потребности людей сокращаются — жилья не хватает, да и отапливать большую квартиру становится все труднее), как можно устроиться?

Потому что — «хотя финны приняли меня более чем хорошо, но является предположение, как бы не оказаться отрезанным? Слухи нехорошие. Почему-то ждут десант в Финляндию».

Приписка к письму: «Места здесь очень хорошие: лучшие, что я в Финляндии видел. Подлинный романтизм. Осень здесь еще красивее лета».

Обратный адрес написан по-русски — Сердоболь — и по-фински — Sortavala.

Вскоре адрес приходится писать только по-фински. Нехорошие слухи оказались справедливыми. Сердоболь отрезан от Питера финским фронтом. Сердоболь стал Sortavala.

В Петрограде остались мать, братья, сестра. Там понемножку продают мебель, вещи меняют на продукты — берегут только картины Коли. Вести из Петрограда идут долго, доходят редко. Вести об Октябрьской революции, которую белофинны именуют переворотом. О том, что народ истинно взял власть, осуществил свободу и равенство, о котором так велеречиво толковали министры Временного правительства. Впрочем, об этом, скорее, догадываются в Sortavala: белофинские газеты сообщают не о равенстве, не о свободе, но о большевистском терроре, об уничтожении дворцов и музеев, о хаосе, якобы царящем в Петрограде. Сортавала — в тылу у белофиннов. Там тихо. Там хорошо дышится и сравнительно благополучно живется.

Художник, отрезанный от России, работает так же постоянно, так же методично, как в своей мастерской на Мойке. Пишет даль Ладожского озера и скалистые острова, встающие в синей воде. Пишет людей, стоящих на берегу озера, устремивших взгляды вдаль. Называется картина: «Карелия. Вечное ожидание». Пишет девушку в белой одежде, которая сидит на скале, возле бревенчатой избы и смотрит в озеро, на острова, за острова. Можно назвать картину — Сольвейг. Можно назвать картину — «За морями — земли великие». Называется картина «Ждущая».

Жизнь Рериха здесь — непрерывное ожидание и надежда. Надежда на возвращение в Петроград. Надежда на превращение Сортавалы в Сердоболь. Надежда на то, что кончатся войны, что вздохнет и оправится от ран новая Россия, граница которой так близка.



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава