home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

Путь из Сортавалы протянулся сначала на север, в Скандинавию. Где по семейным преданиям жили Рерихи — викинги и епископы, откуда вышел в свой недобрый час вместе с Карлом XII генерал, потомки которого так прочно осели в России.

Путь из Сортавалы идет сперва давно знакомой Финляндией. Путь приводит в Выборг, который называется теперь — Випури. Три часа езды от Петрограда, старый замок, парк «Монрепо», куда любили ездить петербуржцы на отдых. Петроград — за границей. Об этом, видимо, недолгом и достаточно драматическом периоде жизни художника рассказал его биограф В. Н. Иванов. Рассказал, к сожалению, коротко и туманно: «В Выборге 1918 года наш художник один. Вез денег. Без друзей. Его ищет его почитатель, ищет всюду.

Находит супругу Николая Константиновича, Елену Ивановну, великую верную спутницу души Николая Константиновича, и, как всегда, через нее находит самого его.

— Что нужно? Деньги? — спрашивает он Рериха.

— Нет, — отвечает Рерих. — Нет! Давайте выставку картин».

Все же в этом рассказе ясна реальность жизни художника. Постоянная одержимость работой. Преувеличенность слухов о его богатстве, об устроенности жизни за рубежом.

Устроенность придет позднее. Но никогда не придет слитность с огромной российской эмигрантщиной, которая катилась на запад и на восток, оседала в Стамбуле, в Софии, в Париже, в Харбине, в Нью-Йорке.

То, что Рерих назвал «отпечатком эмигрантства», ему ненавистно. Ненавистна суета, озлобленность, жалкая ограниченность интересов, ненависть к «совдепии», из которой пришлось бежать в теплушках, пешком, на перегруженных врангелевских пароходах, теряя в панике детей, затаптывая упавших на трапах.

Эмигранты просят милостыню в Константинополе, шоферят в Париже, организуют балетные студии в американских городах. Русские газеты полны объявлений-воззваний о помощи: «вдова полковника Семеновского полка просит о теплой одежде для троих детей»… «Ищу семилетнего сына, пропавшего при эвакуации из Одессы. По слухам он где-то в штате Миннесота»…

Постепенно устраиваются — кто лучше, кто хуже, обрастают новыми вещами, заводят новые семьи, снимают квартиры, учат детей. В Харбине, в Белграде, в Сан-Франциско. Тоску о России пытаются приглушить организацией разных землячеств, клубов, обществ, стоянием утрени и обедни в православной церкви, запойным чтением статей о пришедшем Хаме, который бесчинствует в России, книг Зайцева, Бунина, Шмелева, погрустневшего Аверченко — об усадьбах, темных аллеях, святках и масленице, о сельских кладбищах, на которых стоят покосившиеся деревянные кресты, о детях, изведавших голод и бездомность.

Конечно, не все голодают и бедствуют.

Есть предусмотрительные, успевшие перевести капиталы в почтенные швейцарские банки. Есть оборотистые дельцы, уже наживающие новые капиталы. Но большинство русских живет в страхе и недостаточности. Недостаточность средств преследует художников и поэтов, композиторов и актеров. Ремизова, Бальмонта, Вячеслава Иванова, Коровина, Бунина — тех, без кого немыслимой казалась жизнь Петербурга и Москвы начала века, без которых немыслимой кажется жизнь Парижа двадцатых годов.

Картины не продаются, книги издавать нелегко, газетные гонорары скудны, трудно получить паспорт, вообще вид на жительство. Ведь не в доисторические времена живут сейчас люди, не кочуют племенами по вольной земле, не играют на свирелях, не ждут викингов на башнях — из Константинополя надо пробираться в Париж, где, говорят, можно устроиться, или в Болгарию, где почти родной язык, или совсем вдаль, в Новый Свет. Из потертых ридикюлей, из старых чемоданов извлекаются на границах заветные нансеновские паспорта, которые не дают прав гражданства, но все же дают право на жительство, удостоверяют принадлежность владельца паспорта к обществу… Нужно, чтобы человеку было куда пойти.

Рерихи — над этой бедствующей и озлобленной массой, над слухами, над хлопотами о заработках, о гражданстве, об устройстве детей.

Вероятно, власти «географической новости» — страны Финляндии — не отказали бы в подданстве семье знаменитого художника, выставка которого с таким успехом проходит в 1919 году в Хельсинки, бывшем Гельсингфорсе. Вероятно, в подданстве не отказали бы ни другие скандинавские страны, ни Соединенные Штаты. Но Рерихи не просят ни о каком гражданстве. Не просят даже о нансеновских паспортах. Всюду они именуют себя гражданами России — в Финляндии, власти которой достаточно враждебно настроены к России, во всех скандинавских странах, в Англии.

Безденежье и одиночество, сопутствовавшие, видимо, Николаю Константиновичу в Выборге, сменяются постоянным и все возрастающим успехом выставок, шумной прессой, ажиотажем коллекционеров, который приводит к тому, что картины Рериха начинают подделываться.

Первый круг странствий охватывает Скандинавию. В 1918 году Николай Константинович получает деловое предложение — заняться судьбой картин «русского отдела» пресловутой Балтийской выставки 1914 года, в которой участвовали художники всех стран, выходивших к Балтике. «Купание красного коня» Петрова-Водкина, «Викинги» Рериха были как туристы, отрезанные войной от своей страны. Отправлять их в Россию через Финляндию, сушей, было сложно, отправлять морем — опасно, могли перехватить или потопить немцы. Ждали окончания войны, ждали оказии к возвращению. Оказия случилась только после второй мировой войны — «Красный конь» вернулся в Россию. А в 1918 году Рерих смог только выручить наконец-то около тридцати своих работ. В Стокгольме в ноябре 1918 года открылась выставка этих картин да еще писанных в Карелии. Успех превзошел все ожидания. Обитатели шведской столицы, лежащей между серым морем и озером, среди сосен и гранитов, увидели в русском художнике своего, северного художника, близкого Эдварду Мунку, как близок он был финну Галлену. Скандинавом, «богатым славой», сделался Рерих в Норвегии и в Дании. Из гавани Копенгагена недалек по Северному морю путь в Англию, в Лондон, где зеленовато-золотистым сиянием светится холст Микеланджело, от которого пошли фиолетовые и золотистые холсты Рериха, где теснятся друг к другу в доках мачты, иллюминаторы, лебедки.

Вездесущий, преуспевающий Дягилев помогает в устройстве выставки в Англии.

В Англии — тоже шумная пресса, ажиотаж коллекционеров. В Англии происходит знакомство с Рабиндранатом Тагором. Седовласый, темноликий, похожий на угодника новгородского письма, — он говорит Рериху: «Ваше искусство независимо, ибо оно велико». Приглашает художника в Индию.

Но одно — приглашение великого индийского писателя, другое — разрешение английских властей на выезд в свою колонию русского, утверждающего свой интерес к великой восточной стране и единые корни индийских и славянских народов. В общем, путь в Индию из Англии невозможен. Путь в Индию возможен лишь кружной, долгий, ведущий снова на Запад.



Часть вторая Индийский путь | Николай Рерих | cледующая глава