home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

Семейные предания уводят в Скандинавию, в Зеландию — не в известную всем по приключенческим романам Новую Зеландию с ее гейзерами и людоедами, а в Зеландию первоначальную, датскую, на плоский берег которой набегает Северное море.

Семейные предания уводят во времена викингов и скальдов, во времена, когда легкие скандинавские ладьи под красными парусами шли великим путем из варяг в греки.

Родословная, о которой повествуют старшие члены семьи младшим членам семьи, похожа на родословную героя исторического романа, на галерею фамильных портретов, что сурово смотрят со стен старого замка.

Древнюю фамилию «Рерих» — «славой богатый», потому что «Re» или «Ru» на скандинавских языках означает «слава», а «rich» — «богатый», — носил, по семейным преданиям, некий тамплиер, живший в XIII веке, затем некий священнослужитель, затем шведский офицер, который сражался во время русско-шведской кампании на стороне Карла XII.

Потомки его, сохранив лютеранское вероисповедание, осели в России. Обитали Рерихи в Петербурге, обитали в балтийских землях.

Впрочем, к Прибалтике они не были привязаны: Константин Федорович Рерих, родившийся в городе Гозенпоте (что неподалеку от Лиепаи, бывшей Либавы Курляндской губернии), в 1860 году сочетается браком в городе Острове (что неподалеку от Пскова), а живет после того в Петербурге. Жена его, Марья Васильевна, урожденная Калашникова, достойно носит скандинавскую фамилию мужа, хотя облик имеет русский, круглоликий, и в ее роду значатся только русские с дальней примесью татарской крови.

В шестидесятых-семидесятых годах супруги обитают поблизости от императорского университета: «Васильевская часть, первый участок, Университетская набережная, дом 25». Совсем близко — Горный институт, совсем близко Академия художеств, и университет, и «ректорский дом» университета, где живет добрый знакомый Константина Федоровича Менделеев Дмитрий Иванович, где живет ректор университета Бекетов Андрей Николаевич. При встречах чинно раскланиваются — господа в цилиндрах, в черных сюртуках, в длиннополых шубах с бобровыми воротниками, которые серебрятся морозной пылью.

Жилище Рерихов не выделяется в ряду таких же добротных строений, обращенных фасадами к реке. В нижнем этаже царит Константин Федорович. Здесь находится его нотариальная контора, куда обращаются солидные люди с важными делами — составление завещания, раздел наследства… Хозяин конторы так же солиден, как его клиенты, — осанистый господин, внушающий к себе полное доверие. Деловитый, петербургский, вовсе не романтический господин Рерих.

Прекрасный отчетливый почерк свидетельствует о его аккуратности и пунктуальности. Константин Федорович нашел свое место в жизни, нашел дело по душе: его контора пользуется безупречной репутацией, работает он много, но ведет размеренный образ жизни, благо квартира расположена на втором этаже, прямо над конторой.

К завтраку Константину Федоровичу подают утренние газеты, к ужину — вечерние. Газеты прославляют ныне царствующего императора Александра Второго и недавнюю отмену крепостного права. Царя называют не иначе, как Освободитель, отмену крепостничества — Великой Реформой. Освободитель прогуливается утрами по Летнему саду, любезно отвечает на поклоны верноподданных, особенно — красивых дам. Освобожденные крестьяне пашут нищенские наделы, иногда бунтуют и в то же время выдают властям молодых людей, которые ходят «в народ», призывая отнимать земли у помещиков.

Ежемесячные журналы публикуют новые романы: «Новь» Тургенева, «Бесы» Достоевского, «Анну Каренину» графа Льва Николаевича Толстого. Сегодняшней России, ее огромному обездоленному народу посвящают свои холсты молодые художники-передвижники, первая выставка которых открылась в 1871 году.

Вероятно, и Константин Федорович и Марья Васильевна находят время для неоднократного посещения нашумевшей и вызвавшей столь огромный интерес выставки, хотя хлопот у Константина Федоровича все прибавляется. В 1872 году он становится нотариусом Петербургского окружного суда. 27 сентября 1874 года принимает поздравления по поводу рождения сына. Первенца крестят по материнской линии — в православие. Священник окунает в купель младенца, надевает золотой крест на шейку, нарекает имя Николай, что значит — Побеждающий.

Старший ребенок не остается единственным — укачивает няня сестру Лидию, рассказывает сказки младшим братьям Владимиру и Борису. Дети растут в уютной квартире дома на Университетской набережной. Здесь царит Марья Васильевна. Судя по фотографиям, она рано располнела, судя по сделанной ее рукой описи столового белья и посуды, от серебра до граненых стаканов, хозяйка она прекрасная, любящая порядок не меньше, чем Константин Федорович в делах нотариальных.

Вероятно, дом преуспевающего нотариуса был «поставлен на хорошую ногу», как говорили тогда. Вероятно, гостиную украшала тяжелая темная мебель, отраженная зеркальным паркетом, свежая зелень обвивала модные жардиньерки, а в кабинете на массивном письменном столе красовался чернильный прибор, блистающий полированным мрамором, начищенной бронзой и литым узорчатым стеклом. Вероятно, как принято в прошлом веке, особенно парадны и прибраны гостиная, столовая.

Впрочем, в доме, конечно, есть библиотека со многими книгами по юриспруденции, по истории — на русском, на немецком языках, есть диванная, есть неопределенного назначения комната, которую называют «угловой». Живет в доме дедушка Федор Иванович — до ста пяти лет дожил дедушка, посиживая в креслах с ручками в виде драконов, возле стойки с чубуками, возле книжных шкафов с цветными стеклами и часов с протяжным боем. Дедушка разрешает внукам рассматривать, но отнюдь не трогать какие-то загадочные масонские знаки. Очков он до смерти не знал, а за постоянное курение получил прозвище: «Реклама для табачной фабрики».

Комнаты, где проходит повседневная жизнь семьи, — малы, уютны, обставлены попроще; вероятно, в детской, как у всех, стоят кроватки с белыми подзорами, с обязательными образками, подвешенными в изголовье на ленточках.

Как обычно, рождение детей меняет и заполняет жизнь матери, не слишком касаясь отца. Константин Федорович хорошо зарабатывает, вовремя обедает, гладит по головкам дочь и трех мальчиков, одетых сначала в платьица, как девочки, переменивших затем платьица на костюмы из модной шотландской материи в крупную клетку.

В шотландских костюмах, в башмачках на пуговицах прогуливаются маленькие Рерихи вдоль набережной и по прямым длинным улицам, которые называются — «линии».

«Вы — линии! В вас осталась память петровского Петербурга.

Параллельные линии некогда провел Петр; и они обросли то гранитом, то каменным, то деревянным забориком; линия Петра превратилась в линию позднейшей эпохи: в екатерининскую, округленную, в строй колоннад.

Меж громадин остались петровские домики: вон — бревенчатый, вон — зеленый; вот — синий, одноэтажный, с ярко-красною вывескою „Столовая“; прямо в нос еще бьют разнообразные запахи: пахнет солью морскою, селедкой, канатами, кожаной курткой и трубкой, и — прибрежным брезентом. О, линии!»…

Таким остановился, остался Васильевский остров в памяти младшего современника, Андрея Белого. Таким видели Остров и его Линии дети Константина Федоровича.

Близко от дома, у реки, встречал их бронзовый человек в эполетах, при шпаге, скрестивший руки на груди. У ног его на чугунной доске изображен негр в набедренной повязке и китаец в широкой кофте, с пучком на затылке — точь-в-точь петербургская кухарка, умеющая жарить котлеты и сбивать сливки. На чугунной ленте надпись: «Первому русскому плавателю вокруг света, адмиралу Ивану Федоровичу Крузенштерну». Зимуют пароходы, перевернутые лодки отдыхают на гранитных скатах возле Крузенштерна. Прогулки по набережной означают встречу с каменными зверями, лица у которых — человеческие, с каменным старцем, сжимающим трезубец возле многоколонной Биржи; с серым силуэтом крепости во имя Петра и Павла, над которой золотится острый шпиль.

Детство проходит на берегах реки, половодье которой оборачивается иногда угрозой: тогда пушечные выстрелы извещают о возможной беде. Впрочем, выстрелы достаточно часто раздаются вблизи Васильевского острова. Салюты корабельных пушек гремят прямо в окна нотариальной конторы, и салюты эти и корабли так же привычны, как сама Нева, как песня бедной чиновницы Марьи Ильиничны; она приходит в гости из Гавани, она поет тонким голосом:

«На Васильевском славном острове,

Как на пристани корабельные

Молодой матрос корабли снастил

О двенадцати белых парусах…»

Корабли плывут в торгующую и преуспевающую Англию и в Индию; корабли уходят в фиорды Норвегии, в гавани Зеландии, о замках которой рассказывают Рерихи-старшие Рерихам-младшим. Но на кораблях не приходится плавать ни тем, ни другим. Ездят они ближними поездами. Ездят к бабушке, Татьяне Ивановне Коркуновой-Калашниковой, в город Остров. Желтые особнячки украшают его центр, цепной мост соединяет берега реки Великой.

В давние времена город оборонял Псков с юго-запада, от Литвы. Отбивали его жители и татар, и немцев, и поляков, и завоеватели не миловали горожан: «Овы сгореша, и иные истопша, овы мечю предаша», — повествовали летописцы. Сейчас обороняться не от кого, в остатках крепости зеленеют огороды. Обыватели посиживают на лавках возле домов, поглядывают на остатки башен, рассказывают, будто в одной башне живет царевна с кошечкой, которая раз в год спускается к реке пить воду. И будто какой-то отчаянный купеческий сын с товарищами отправился к башне под Иванову ночь на поиски скрытого клада.

Только подошли они к башне, как пахнуло пламенем из дверного проема и черные псы бросились в погоню за смельчаками. Ни царевны, ни кошечки дети не видели, хотя бабушкин дом высится как раз над рекой. Дом — охряный, двухэтажный, с белыми ставнями, с неизменным мезонином. По обрыву спускается к реке сад с ветвистыми деревьями, с ягодными кустами, где дети и малиной лакомятся и в разбойников играют. Поездом возвращаются из этого дома в Петербург, поездом едут Рерихи в имение «Извара», купленное Константином Федоровичем.

«Все особенное, все милое и памятное связано с летними месяцами в Изваре». Бегут вдоль пути бедные селенья, неплодородные каменистые поля, по границам которых сложены валуны, вывернутые из земли. От Балтийского вокзала до Гатчины сорок пять верст, да от Гатчины еще тридцать шесть — до станции Волосово. Поезд уходит дальше, в старинный Ревель, бывший некогда городом датским, городом шведским. Рерихи же пересаживаются в бричку, заложенную четверкой.

Двенадцать верст трусят лошади лесами, топкими грязями, непросыхающими и летом, мимо деревень, которые называются Заполье, Законье, Леможа, мимо полей, обложенных теми же стенками бурых и серых, мохом затянутых валунов.

Селифаном зовут кучера; Селифан натягивает вожжи; крестьяне, работающие в полях, следят за сытой четверкой, за бричкой, в которой сидит сам «барон» Рерих или его детки.

Большая часть крестьян — переселенцы еще петровских времен: великий царь приказал согнать мужиков с их орловских, новгородских, псковских земель на земли новые, пустующие после изгнания шведов. Мужики, как водится, землю обрабатывают, но ею не владеют, хозяева — немцы да остзейцы. Многие из них действительно носят баронский титул, и простые люди, не разбирающиеся в генеалогии, называют баронами всех помещиков с нерусскими фамилиями. «Молодой барон Рёрик», — говорят крестьяне, когда Селифан везет светловолосого Николая.

Мужики выговаривают первое е как ё, что удивительно соответствует правильному скандинавскому произношению, которого всегда придерживались сами Рерихи и всегда нарушали другие, превращавшие скандинавское ё во французское э.

Молодой хозяин доезжает до традиционных белых столбов, обозначавших, как в тысячах других имений, въезд в усадьбу. Кажется — он родился здесь, в «Изваре», в добротном двухэтажном доме, который окружают крепкие конюшни, «молочная», сложенная из дикого камня, старинный желтый амбар с белыми колонками. В прихожей пахнет яблоками, старые ели шумят за окнами зала с уг'oльными диванами красного бархата, столовой с высоким буфетом, за окнами комнат для гостей, называемых, конечно же, зеленая и голубая — по цвету обоев.

Гостиная украшена хорошими копиями «малых голландцев»: опрятные служанки хлопочут в кухнях с плиточным полом, тучные стада щиплют траву возле мельниц — мир, домашний уют сопутствуют этим картинам. А над голландскими домиками и двориками возвышается прекрасная снежная гора, озаренная закатным солнцем.

Картина, изображающая гору, вроде бы осталась в «Изваре» после ее старинного хозяина, графа Воронцова. От Воронцова ведь пошло и самое название усадьбы «Извара», которую местные жители называли по-своему — «Изжарово». Им было неведомо, что Воронцов путешествовал по Индии, слышал там — «Ишвара», что будто бы означает «Милость богов», и этим добрым словом отметил свое владение в Царскосельском уезде.

В соседнем же имении «Яблоницы», кажется, обитал в екатерининские времена некий таинственный раджа, сохранились даже остатки разведенного им сада.

Эти романтические отблески не мешали новым владельцам «Извары» вести достаточно прибыльное хозяйство, толковать о клеверах и овсах, жаловаться на плутни управляющих, на лень работников.

Усадьба была прибыльной, недаром в год рождения старшего сына ее застраховали на солидную сумму: господский дом каменный, крытый железом, да амбар, да скотный двор, да птичий двор, да телятник, да винокуренный завод, да кузница, да экипажный сарай, да конюшни, да 30 голов лошадей и 72 головы рогатого скота, не считая плугов, сох, повозок, — Северное страховое общество оценило в 70 тысяч рублей. На скотных дворах, в кузнице, на винокурне трудились наемные работники. Их почему-то чаще всего звали Василиями: Василий Васильев, Василий Андреев, староста Василий Харитонов, для разнообразия — Филипп Васильев. Кормились при мызе женщины окрестных деревень — скотницы, стряпухи; получали гривенники за труд и ребятишки.

Крестьянские дети помогают родителям в сельских трудах; господские дети резвятся в еловой и липовой аллеях со щенятами, с ручным волчонком, катаются по парку на маленьких лошадках — Ваське и Мишке, а на веранде сидит матушка с шитьем в руках, наблюдает детские забавы.

Земляные валы сгоревшего погреба удобно превращать в крепостные валы, брать приступом, размахивая деревянными мечами. Коленька любит эти битвы, засады, оружие; недаром так запомнились золотые «папочные» латы, подаренные дядей. Первый деревянный меч изготовлен еще в Острове — рубил меч головы драконам — серым репейникам, затаившимся в бабушкином саду. С мечом в руках мальчик чувствует себя то ли скандинавским викингом, пришедшим на помощь соседям-русам, то ли самим русским богатырем, какой изображен на обложке детских книжек по истории. Книжки эти — любимое чтение Коленьки Рериха: как все господские дети, он не только резвился в аллеях, но рано начал заниматься грамотой, арифметикой, иностранными языками. И как положено, девятилетнего мальчика определяют в гимназию.



Часть первая Дороги России | Николай Рерих | cледующая глава