home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

«Если идти из середины России на зимний восход все прямо, то тысяч за десять верст от нас, через Саратов, Уральск, Киргизскую степь, Ташкент, Бухару, придешь к высоким снеговым горам. Горы эти самые высокие на свете. Перевали через эти горы, и войдешь в Индийскую землю», — так начал Лев Толстой свой рассказ «Сиддарта, прозванный Буддой, то есть святым»…

Из середины России, на зимний восход, шел в XV веке тверитянин Афанасий Никитин до великого города Каликут; от невских берегов добрался до Калькутты в XVIII веке артист, музыкант, писатель Герасим Лебедев и основал в Индии невиданный прежде театр. В местах, где начиналось действие пушкинской «Капитанской дочки» и во времена «Капитанской дочки», служил в яицкой крепостце сержант российской армии Филипп Ефремов. Взятый в плен бухарцами, он бежал не на север, в Россию, через заставы кочевых племен, но на юг, через великие горы — в Индию. Добрался до Дели, до Калькутты, оттуда прибыл к невским берегам; по примеру Афанасия Никитина вспомнил письменно свои девятилетние странствия. Когда студент Рерих поспешал в Академию художеств, врач Владимир Хавкин спасал в Бомбее заболевших чумой, исследовал чуму — и сегодня Бактериологический институт в Бомбее по праву носит имя Хавкина.

С незапамятных времен шли с юго-востока на Русь индийские гости; память о них хранили былины, лечебники, в которых рекомендовались вдруг тибетские средства; отзвуки индийских легенд приходили на Русь с караванами, с судами, плывшими вверх по Волге и Днепру. Индийские гости и варяжские гости встречались на базарах Астрахани, Киева, на торжищах Ярославля, возле пестрых церквей. Менялись товарами — попадьи, купчихи носили кашемировые шали, гурмызские жемчуги, а кашмирцы пили чай из тульских самоваров, кроили своим раджам одежды из парчи, сработанной на московской фабрике Алексеевых, на Малой Алексеевской улице, что за Таганкой.

Русские путешественники неутомимо двигались на зимний восход — в 1815 году издается путешествие грузинского дворянина Рафаила Данибегова, который прошел из Семипалатинска в Дели. Записки братьев Григория и Даниила Атанасовых о путешествии по Азии печатает «Северный вестник» в 1824 году. К Индии тянутся помыслы великих исследователей Центральной Азии — Пржевальского, братьев Грум-Гржимайло, Певцова. В девяностых годах, когда Рерих спешит по утрам в гимназию Мая, издается деловой «Доклад капитана Б. Л. Громбчевского о путешествии в 1889–1890 годах для исследования горных долин Гиндукуша, восточных склонов Гималая и окраин северо-западного Тибета».

Это — пути идущих из России в Индию. Обратный путь гораздо труднее. К русским настороженно относятся не индусы, но хозяева — захватчики англичане; в восьмидесятых годах бдительные английские власти запрещают неутомимому страннику Петру Ивановичу Пашино путь из Индии в Ташкент.

Из Индии в Россию были закрыты для путешественников караванные пути по суше; из Индии в Россию были гостеприимно открыты кружные морские пути — в Одессу или вокруг Европы, в Петербург. Этими путями благополучно и комфортабельно прибывают торговцы и комиссионеры, философы или выдающие себя за таковых.

Недаром у Андрея Белого появлялось в «Симфониях» «таинственное лицо, прибывшее из Индии» — «прибытие из Индии» само по себе гарантировало близость таинственного лица таинственной науке йогов, факирам, которые могут свершать вещи, недоступные смертным, — ходить по воде и летать по воздуху, месяцами не есть, неделями лежать в могиле и возвращаться затем к жизни. Индия, кажется, противостоит материалистической философии и материалистической науке. Согласно толкованиям «таинственных лиц», дух там не только первичен по отношению к материи, но подчиняет себе материю, и тайны соотношения духа с материей постигли не европейские ученые, жалкие в своих попытках объяснить мир, но нищие тибетские и индийские монахи, которые ничего не имеют и ничего не желают в бесконечно меняющемся мире.

Из Индии ведь снова вернулась в западный мир в восьмидесятых годах «теофизитка и спиритка» Елена Петровна Блаватская, двоюродная сестра русского сановника Сергея Юльевича Витте, который в своих воспоминаниях не пожалел красок для того, чтобы обрисовать авантюрную натуру своей кузины, которую, впрочем, он сам признавал «до известной степени демонической личностью». Блаватская приобретала и теряла состояния, открывала магазины, давала спиритические сеансы, издавала газеты, писала под псевдонимом «Радда-бай» увлекательно-фантастические записки о своем путешествии по Индии и о беседах с «махатмами» — мудрецами, которые посвятили ее в тайны духа, запросто общалась с загадочным хозяином Мира.

Блаватская умерла в 1891 году в Лондоне, но основанные ею теософские общества, в названии которых объединились греческие слова (тео — бог и софия — знание, мудрость), до сих пор живут в Америке, в Европе, в самой Индии — там свято чтут память Елены Блаватской, изучают ее сочинения о «Тайной доктрине», верят в возможности прямого общения с «хозяином» и излагают методику этого общения в своих газетах и журналах.

Но из России в Индию все умножались пути ученых: Минаев, Краснов, Щербацкий, Воейков, Алексеев, Ольденбург, Мерварт изучали географию, климат, растения, животный мир, религии, обычаи, литературу, искусство Индии — без их трудов не могут обойтись современные ученые, их «Bibliotheca Buddhica», издаваемая в России, стала классикой мировой науки.

Индийские пути художников были редки.

В середине века побывал там Алексей Дмитриевич Салтыков, издал в Москве в 1850 году «Письма об Индии», оставил рисунки. В девяностых годах Индию посетил во время своего кругосветного путешествия русский цесаревич, вскоре — император Николай Второй. В его свите — ученик известного мариниста Боголюбова, художник Н. Гриценко. Его старательные эскизы и зарисовки использовал впоследствии художник Каразин, иллюстрировавший роскошное издание — описание путешествия цесаревича, — поэтому читатели были уверены, что в Индии побывал сам маститый и популярный Николай Николаевич Каразин.

Самое значительное, конечно, два путешествия по Индии Василия Васильевича Верещагина.

Сопровождавший Скобелева в среднеазиатской и турецкой кампаниях, неутомимо живописавший раскаленный Самарканд и заснеженную Шипку, Верещагин и в Индии не расстается с этюдником.

Художник не оседает в больших городах, он истинно путешествует по Индии — на северо-запад, в Кашмир, на северо-восток, в Сикким, где открывается ледяная стена Гималаев.

Подробно, истово выписывает он беломраморный Тадж-Махал, узоры тибетских костюмов, торжественный выезд махараджи.

Пишет сцену индийского восстания, вернее — сцену его поражения. Слева направо, по диагонали холста, постепенно уменьшаясь в перспективе, вытянулся бесконечный строй пушек. Возле каждой пушки — двое солдат в белых шлемах, белых перчатках. К каждой пушке пригнана аккуратная новенькая деревянная планка. К каждой планке привязан пленный индус. Бьется, кричит седобородый старик в чалме. Молодой опустил голову на грудь — как суриковский стрелец, которого волокут к виселице.

Верещагин открывает Индию России. И стихи Бунина, и его рассказ «Братья», который весомее всей литературной экзотики, открывают России Индию, Цейлон.

Индию хочет открыть Николай Рерих.

Десятки лет он готовился к этой встрече. Не просто готовился, но приуготовлял себя, словно древний жрец, к встрече с божеством. Рассказами ученых-путешественников, которые слушал в гостиной Рериха-старшего Рерих-младший. Стихами Тагора и старинными поэмами. Жизнеописаниями Будды. Беседами со Стасовым в Публичной библиотеке и с Голубевым в Париже. Картинами, написанными на Мойке. Тревогой: «Ясно, если нам углубляться в наши основы, то действительное изучение Индии даст единственный материал. И мы должны спешить изучать эти народные сокровища, иначе недалеко время, когда английская культура сотрет многое, что нам близко». Индийский путь пересекался другими дорогами, но оставался главным для всей семьи. Елена Ивановна увлекалась Тагором и индийской философией не меньше, чем Николай Константинович. Юрий и Святослав овладели европейскими языками у Мая. По приезде в Лондон старший сын поступил на индо-иранское отделение Школы восточных языков Лондонского университета. Затем учился в Гарварде и в Париже: «Юра в Париже занимается с профессором Пеллио по Китаю и с профессором Бако по Тибету. Пишет статьи по искусству, печатает во французских журналах».

В 1923 году он получает степень магистра индийской филологии в Сорбонне. Юрий — прирожденный полиглот, лингвист, у него абсолютный слух на языки, как бывает абсолютный слух на музыку.

При этом Юрий — не «истый», вернее — не узкий филолог: от отца унаследовал он уважение к культуре азиатских народов и само широкое понятие культуры, в которую входят и обычаи, и искусство, и религия, и вообще строй жизни народа.

Святослав склонен к продолжению отцовского пути. Он занимается и увлекается живописью. Учится на архитектурных курсах в том же Гарварде, в Колумбийском университете. В 1923 году участвует в Международной выставке в Филадельфии. «Святослав пишет декорации к „Аиде“», — дополняет Николай Константинович свое письмо о совершенствовании Юрия в азиатских языках. «Аида» — это Древний Египет, сфинксы, огромные изваяния богов и царей — экзотика, тайны, архаика, предчувствие встречи с Индией.

В Индии Рерихов встретил Бомбей — ворота страны, открытые западу, с подлинными тяжелыми воротами английской стройки на берегу. Белый прибой океана и белизна зданий, охватывающих полукругом берег, как в Александрии, как в Сан-Франциско. Издали здания прекрасны, вблизи — безвкусно-кичливы, в изобилии украшены статуями и колоннами, ничего не поддерживающими. Они напоминают Лондон (только без лондонской копоти), в банках сидят лондонские клерки и кассиры, а в особняках живут джентльмены, дамы, одетые по лондонским модам, ухоженные дети, резвящиеся под присмотром темнокожих нянек.

Образ жизни Рерихов был таким же — табльдоты, визитные карточки, вечерние костюмы, банковские чеки. Рерихи видели всю туристскую экзотику: Тадж-Махал, пещерные фрески, раджей на слонах, кобр, которые покачиваются над плетеными корзинками заклинателя. Видели медлительных коров, которых не доили и не кормили; священные коровы — попрошайки и воровки — тянули еду с лотков. Нищие дети протягивали руки, двенадцатилетние матери носили своих младенцев за спиной, тридцатилетние старухи стирали в грязных каналах. Легкий пепел покойников и желтые цветы плыли по рекам. Улицы были европейские, как лондонские, только усаженные пальмами, и узкие, глинобитные, где пахло орехами, сандаловым деревом, навозом, куда европейцы почти не заходили, а если и заходили — видели чужую жизнь, протекавшую мимо них.

Страна не открывалась европейцам, и Рерихи вряд ли были исключением: нужно было долго прожить в ней, не осмотреть туристские достопримечательности, но увидеть, понять реальность огромной страны.

Возможности этого определялись прежде всего самой степенью желания приехавших. Эти приехавшие очень желали познать страну. Уж кто-то, а они никогда не были европоцентристами — Азия ощущалась ими как центр, начало культуры человечества и самого человечества. Но их увлекала не современность, а прошлое, знаки его великой культуры, их путей, которые соединяли за тысячелетия до железных дорог Европу с Индией. Страной этических установлений, проживших уже многие века, страной вегетарианства, ненасилия, уважения ко всему живущему, которое вошло в глубину народной жизни. В громадных, перенаселенных городах — в Дели, Калькутте — прошлое это сплетено с настоящим. Звенят битком набитые старые трамваи возле храмов, где царят боги со слоновьими и обезьяньими головами. Дельцы гадают у астрологов — благоприятен ли будет для начинаний этот год? В базарной толчее разметают перед собою путь правоверные джайны, рот их завязан материей — проглотить случайно какую-нибудь мушку великий, непростительный грех. Джайны, конечно, не едят мясо. Что мясо — они не едят помидоры, цветом напоминающие кровь, овощи употребляют только сушеные, когда в них нет уже «жизненной силы». Сидит на тротуаре бездомная, окруженная тощенькими детьми беженка из голодающей деревни — джайн проходит мимо, не подавая ей милостыню, но помахивая метлой — вдруг червячок, букашка попадет под ноги. На железнодорожных станциях несколько кранов для питьевой воды — для людей разных каст. О том, что в деревнях несколько колодцев для разных каст, и говорить не приходится — подметальщика убьют, если он зачерпнет воду из брахманского колодца, хотя бы семья его умирала от жажды.

В городах все говорят по-английски, все понимают английский, в селах крестьяне не знают ни слова на чужом языке, не знают, что такое время и как узнавать его по часам — живут по солнцу, трудятся днем, отдыхают на закате, спят ночью, платят оброк господину-помещику и государству. Рассказывают сказки о том времени, когда не было англичан в стране. Мечтают, чтобы англичане ушли из страны. «Это большинство теперь проснулось и пришло в движение, которое не в силах остановить самые сильные и „могущественные“ державы. Куда им!.. А Индия и Китай кипят. Это — свыше 700 миллионов человек. Это, с добавлением окрестных и вполне подобных им азиатских стран, б'oльшая половина населения земли… Растущие в Индии и Китае революции уже сейчас втягиваются и втянулись в революционную борьбу, в революционное движение, в международную революцию», — писал Ленин в 1922 году. Миллионы людей не обучены грамоте, но эти миллионы участвуют в политической борьбе за независимость Индии, которую и голодающие крестьяне называют Матерью. Для всех герои — вожди антианглийских восстаний, для всех мученики — погибшие от руки англичан (о легендарном Нана-Сахибе до сих пор говорят, что он бежал на север, в Россию, откуда вернется еще, чтобы мстить англичанам). Молодежь из зажиточных семейств может учиться в Кембридже, но дома, примкнув к течению «свадеши», юноши ходят в национальной одежде, вытканной на деревенском станке, в грубой кустарной обуви, бойкотируя импортные товары, на которых наживаются колонизаторы.

Индусы молятся своим старым богам и молятся живому человеку — Ганди, которого называют «махатма» — мудрец, святой. Он и есть святой — по образу жизни, по единственному устремлению к свободе Индии, к улучшению жизни ее народа.

Ганди учился в Англии и обитал в английских тюрьмах, на себе испытал всю тяжесть дискриминации темнокожих, небелых в Африке и в своей Индии. В молодости Ганди переписывался с Толстым и многое взял из его учения о самоусовершенствовании, а Толстой свои идеи о непротивлении злу насилием позаимствовал у индийских мудрецов — «если идти из середины России, на зимний восход…»

Гандийская теория «сатьяграха» — «ненасильственное сопротивление» — охватывает многих: не прибегая к силе, к обороне оружием, к наступлению, крестьяне отказываются платить налоги, чиновники — работать в английских учреждениях, слуги — у английских хозяев. Правда, хозяева тут же находят других слуг, канцелярии заполняются новыми молодыми чиновниками, которым нужно жить; из крестьян, конечно же, выколачивают налоги, но сам дух сопротивления, непокорности живет в народе.

Рериха в Индию пригласил Тагор — один из лидеров «свадеши» и «ненасильственного сопротивления». Он гармонично и активно сочетает в своей жизни занятия философией и политику, стихотворения-размышления о вечности и газетные статьи на самые актуальные темы. Рерихи разделяют воззрения Тагора. Но сами они больше всего устремлены к древней, доанглийской Индии. К путям Великих переселений народов, к племенам, которые носят воду в глиняных кувшинах — не в жестяных бидонах. К книгам, написанным на пальмовых листьях, до изобретения бумаги.

К торжественному заупокойному обряду — сожжению, очищению огнем, который напоминает о скифских, славянских обычаях. К тому прелестному обряду, о котором рассказывал Голубев и который стал для художника символом будущего путешествия: женщины ночью спускаются к черной воде и, молясь о детях, пускают по воде легкие лодочки — ореховые скорлупки с зажженными свечами. Плывут по воде, отражаются в ней молитвы.

В поисках Древней Индии Рерихи ездят по Индии. В раскаленных железнодорожных вагонах, в первом, конечно, классе — в третий класс, набитый темными людьми, белых попросту не пускают. (Бунин описал свою героическую попытку «приобщиться к народу», проехать в общем вагоне. С великим трудом ему удалось купить билет, но в купе он остался один — к странному сахибу никого не впустила поездная прислуга.) Ездят в экипажах, прикрытых от солнца полотняными навесами. Идут галереями в пещерные храмы Аджанты и Эллоры — и чистота, яркость изображений богов, молящихся, небесных танцовщиц заставляет вспомнить церковь Ильи-пророка в Ярославле. Храмы Южной Индии возносятся над землей, подобно каменным кактусам. Сотни тысяч скульптур богов, демонов, животных, сливающихся в объятиях мужчин и женщин — мотив «майхуны», соединения, — это не отрешение от земли, но гимн земле, плодородию, роду человеческому. Возле храмов теснятся «садху» — «святые», нищие, юродивые с язвами и ранами, как в поволжских городах. И «садху» — «святые», каких уже нельзя увидеть в поволжских городах. Высохшие, с волосами, покрытыми пеплом, с единственным имуществом — чашкой из половины кокосового ореха, куда прохожие опускают еду. То стоящие неподвижно, как русские столпники дотатарских времен. То привязавшие руку к плечу так, что рука высыхает. То сжавшие руки в кулаки — навсегда, так что ногти прорастают сквозь ладони. Отрешенные от всего, погруженные в себя, не воспринимающие впечатлений окружающей жизни — почти достигшие нирваны, успокоения, отсутствия желаний. Есть среди них, конечно, и шарлатаны, есть люди, действительно отрешившиеся от всего. Действительно устремившиеся к безмолвию, и нирване, к смерти, которая одновременно есть бессмертие. Самовнушение, умение углубиться в себя, сосредоточиться — огромная сила, и в Азии знают эту силу гораздо больше, чем в самоуверенной Европе.

В Джайпур, в Дели, в Агру, в Калькутту идут на имя Рерихов письма из Нью-Йорка, из Чикаго, из Парижа, из Риги, из Ленинграда — от Марьи Васильевны, от сестры Лидии, от Бориса — архитектора, собирателя картин старшего брата. Переписка нечаста. Письма могут не застать Рерихов в Калькутте, они уже в Дарджилинге — горном курорте, где много площадок для гольфа, отелей и вилл, построенных по лондонским образцам. Именно здесь спасаются английские чиновники, дельцы и офицеры от летней жары. Город сравнительно прохладен, воздух в нем свежий, душистый, благоприятный для чайных плантаций, возносящихся по террасам ближних гор — отрогов Гималайского хребта. Когда расходятся облака — на севере стеной встают Большие Гималаи. Снега их белы, снега их розовы в лучах солнца, прозрачно-зелены в лучах луны. Если подняться выше и погода будет особенно ясной, можно рассмотреть в подзорную трубу Эверест, названный так в честь английского полковника, который произвел обмеры горы, не поднявшись на ее вершину. На вершину горы, которую англичане именуют Эверестом, а местные жители Джомолунгмой, вообще еще никто не поднимался. Там — обитель богов, живущих вдали от людского водоворота и людских бед. Впрочем, боги обитают не только на Эвересте — им принадлежит и ледяной трехгранник Аннапурны, и вершина Канченджанги — розовая, синяя, оранжевая в лучах солнца. Пятиглавая вершина осеняет путешественников, как осеняла она детские игры и археологические походы Коленьки Рериха. Канченджанга ведь была изображена на той картине, которую уютно окружали «малые голландцы» в гостиной «Извары», в дальнем Царскосельском уезде.

В «Изваре» будил на заре рожок пастуха. У подножия настоящей Канченджанги поют на заре трубы в буддийских храмах, сзывая верующих на молитву. Приходят на базар широколицые тибетцы — продают шляпы, твердый сыр, хвосты яков, превращенные в опахала, продают чеканное серебро, старую бирюзу. Бывает у них бадахшанский лазурит, который добывают далеко на севере, в горах, принадлежащих уже России. Продав товары, закупив ткани и рис, совершив традиционные обряды в ближнем храме, уходят тибетцы на Север, в свои сияющие горы. Готовятся к уходу Рерихи. Готовятся к своему Великому индийскому пути.

В Дарджилинге кончается железная дорога; дальше ведут караванные пути, тропы над горными потоками. Перевалами можно пройти на славный монастырь Шигацзе, на Лхасу, столицу Тибета.

К тем перевалам тянется «семейная экспедиция» Рерихов. Через невысокий (всего до трех тысяч метров, а это так мало для Гималаев!) Дарджилингский хребет экспедиция идет в маленькое королевство Сикким, в маленькое королевство Бутан. Тянутся зеленые горы, синие горы — словно спины зверей, ушедших в землю. Похоже на Кавказ, узкие долины — как каньоны Аризоны, Колорадо. Но над зелеными и синими горами встает ледяная стена — Хималайя, обитель богов. Невысокие, широколицые люди племени лепча возводят каменные строения в честь великого бога, сотворившего людей из льдов Канченджанги. Они танцуют и поют в честь великой горы, приносят яков в жертву ей. Впрочем, они танцуют не только в честь богов — мягкость, гостеприимство, добродушие лепча отмечают все путешественники. И, конечно, Николай Константинович: «В Сиккиме много смеха. Маленькие кули несут камни куда-то и смеются тихо и весело…»

«Из леса выходит мужик, и голова его украшена белыми цветами. Где же это возможно? — В Сиккиме.

Бедны ли сиккимцы? Но там, где нет богатства, там нет и бедности. Просто живут люди. На холмах среди цветущих деревьев стоят мирные домики. Сквозь цветные ветки горят яркие звезды и сверкают снежные хребты. Люди носят овощи. Люди пасут скот. Люди приветливо улыбаются…»

Путь ведет к перевалам, к монастырю Таши-Дин, где развеваются пестрые знамена с изображениями Будды и крутятся молитвенные колеса. Не поймешь, кому здесь молятся — Будде или сияющей Канченджанге. Молятся радостно, приветствуя и ублажая богов танцами и театральными представлениями.

Монастырь лежит в горной долине, между двух рек. Туда ведут узкие тропы, висячий бамбуковый мост над рекой.

В монастыре встречают звуки труб и гонгов, желтые цветы, настоятель, словно сошедший со старинного изображения праведника. В монастыре встречают белые ступы-субурганы — молитвенные сооружения, полусферы с острым шпилем, которые ставят в память счастливых событий или как знак благочестия.

Рядом со ступами раскинулись шатры богомольцев. Под зеленым навесом сидят тибетские ламы, женщины благоговейно переворачивают страницы длинных молитвенников.

«Под ручные барабаны и гонги ламы поют тантрическую песнь. Где же Стравинский, где же Завадский, чтобы изобразить мощный лад твердых призывов?»

Паломники — в красных, желтых, лиловых одеждах, в серебряных и бирюзовых ожерельях. Алы, белы рукава женских костюмов, остроконечны опушенные мехом шапки. Ходят богомольцы вокруг белых ступ, прикладываются к камню, с которого Великий Учитель — Падма Самбгава благословлял народ, к камню, на котором отпечатан след Учителя.

Идет долгий, торжественный февральский праздник Новогодья — идет Весна Священная у подножия Гималаев:

«Перед Новым годом уничтожают злых духов — заклинаниями, танцами. В оленьем танце — разрубается фигура злого духа и части его разбрасываются. И важно ходит по кругу Покровитель Религии, взмахивая мечом. И кружатся, размахивая крыльями широких рукавов, черноголовые ламы. И музыканты в желтых высоких шапках выступают, как Берендеи в „Снегурочке“… И самые танцы в день Нового года со страшными символами злых духов и скелетов приобретают жизненное значение. И как далеко впечатление страшных масок на солнечном фоне Гималаев от давящей черноты углов музеев, где такие атрибуты часто составлены, пугая посетителей видом условного ада. Конечно, весь этот ад и создан для пугания слаборазвитых душ. Много фантазий положено на изощрение адских обличий…

В Красных монастырях Падма Самбгавы символика более условно земная. Действо начинается простою „мистериею“ суда над умершим. Приходит важный владыка ада со своими помощниками. Зверообразные служители влекут черную душу умершего злодея: взвешивают преступления. Чаша проступков перевешивает, и злодея тут же ввергают в кипящий котел. То же происходит с душою преступницы. Но вот ведут Святого — в одеянии ламы. Белый шарф украшает его. Конечно, суд милостив, и три вестника радости ведут вознесенного в рай…»

А в первое полнолуние после Нового года, двадцатого февраля, свершается празднество Наполнения чаши. Деревянной чашей черпают воду из реки и запечатывают чашу. В следующий Новый год ее открывают. Если вода сильно убавилась — будет голод. Если сильно прибавилась — будут войны. В год Великой войны вода в чаше прибыла втрое, как говорят ламы.

В эту ночь не было полнолуния, было полное лунное затмение. В темноте гремели барабаны, падали ниц сиккимские Лели и Купавы, а когда луна вернулась, закружился вокруг ступы радостный хоровод с песней, в которой послышалось: «А мы просо сеяли, сеяли…»

Через день пути Ририхи приходят в следующий монастырь:

«За воротами Пемайандзе стоят стражи трехсотлетних деревьев. Сказочный лес царя Берендея. А уличка домиков лам, как берендейская слобода, раскрашена и освещена крылечками цветными и лесенками…» Другие монастыри — Санга Челлинг, Далинг — перекликаются по склонам гор.

И в Бутане по склонам гор высятся дзонги — монастыри-крепости, крутятся молитвенные колеса, широколицые ламы бессчетно твердят молитву Будде: «Ом-мани-падме-хум» — «О ты, сидящий в цветке лотоса», перебирая четки из ста восьми бусин.

Еще сохранилась в селах полиандрия — многомужество, и умирает множество детей от голода и болезней, и скудна еда крестьян, рабски подчиненных князю или монастырю, и бедны их хижины с каменными очагами. Но как в России Рерих собирал древние сказания и зарисовывал старинные женские одежды и храмы, так в сердце Гималаев слушает он сказания о боге богатства, который разложил свои сокровища на пяти вершинах Канченджанги, о добрых и злых духах. Он видит не темных крестьян, угнетенных феодалами, не неграмотных детишек, не юношей, убивающих жизнь в монастырях, — он видит маленьких, добрых, счастливых берендеев, которые живут в олицетворенной Красоте природы и своего простого, поэтического быта: «Только бы постучаться в двери этой красоты без оружия, без грабежа. С полной готовностью собрать жемчуг глубочайших анонимных достижений. И без внешнего научного лицемерия, и без анонимного предательства».

Эта «готовность собрать жемчуг» воплощается художником в изображениях сиккимских монастырей и жилищ на уступах огромных гор, камней со священными изображениями Будды и крылатых коней, самих сияющих гор. В изображениях Канченджанги. Она встает на полотнах, сочетая отблески солнца и снега. Главы ее осеняют монаха и мальчика-ученика, перебирающих жемчужные нити. Монах и мальчик одеты так, как одеваются обитатели гималайских долин, — с подлинным верны их шапки, узоры халатов; розовы, округлы крупные жемчужины в их руках. «Портретно» написана Канченджанга, сразу узнаваемы ее прекрасные вершины — «сокровища великого снега». Но как всегда у Рериха, картина эта — не просто пейзаж, не просто мгновение жизни, но «жемчуг исканий», символ вечности жизни, постоянства поисков подлинных «жемчугов» — Истины и Красоты.

Как одушевлен, очеловечен был у Рериха русский, славянский пейзаж, так одушевлен, очеловечен у него пейзаж гималайский. Маленькие человеческие фигурки молятся у святилищ, идут горными тропами. Но все выше поднимаются на полотнах горные хребты, сливаются с ясным небом, блистают ледниками, снегами, слепят синими, изумрудными тенями на белом. Гимн Гималаям — его картины. Гимн Гималаям — его книги:

«Два мира выражено в Гималаях. Один — мир земли, полный здешних очарований. Глубокие овраги, затейливые холмы столпились до черты облаков. Курятся дымы селений и монастырей. По возвышениям пестрят знамена, субурганы или ступы. Всходы тропинок переплели крутые подъемы. Орлы спорят в полете с многоцветными змеями, пускаемыми из селений. В зарослях бамбука и папоротника спина тигра или леопарда может гореть богатым дополнительным тоном. На ветках прячутся малорослые медведи, и шествие бородатых обезьян часто сопровождает одинокого пилигрима. Разнообразный земной мир. Суровая лиственница рядом стоит с цветущим рододендроном. Все столпилось. И все это земное богатство уходит в синюю мглу гористой дали. Гряда облаков покрывает нахмуренную мглу. Странно, поражающе неожиданно после этой законченной картины увидеть новое надоблачное строение. Поверх сумрака, поверх волн облачных сияют яркие снега. Бесконечно богато возносятся вершины, ослепляющие, труднодоступные. Два отдельных мира, разделенные мглою».

Рерихи ночуют в горах, под огромными звездами, под месяцем, встающим над вершинами. Слушают рассказы о злых духах, принимающих облик черной собаки, о снежных людях, обитающих там, где не может жить человек. Собирают гербарии, записывают рецепты лекарственных средств. Но уводят пути с вершины вниз, в пестроту джунглей, где летают попугаи и огромные бабочки, где леопарды подкрадываются к оленям, выходящим на водопой. Уводят пути обратно в Дарджилинг с его площадками для поло, а оттуда — в огромную Калькутту, где бездомные спят вповалку на улицах и просят милостыню голодные дети. Пути 1924 года ведут в Марсель, в Париж с массой петербургских знакомых, слухами, эмигрантскими газетами. В Нью-Йорк. В Музей, который позже разместился в небоскребе на берегу Гудзона. Открытие музея состоялось 17 ноября 1923 года, когда Рерихи отплывали впервые из Марселя в Индию. Открытие, конечно, было торжественным и многолюдным, с приветствиями, опубликованными всеми газетами, с посещениями высоких лиц. По белой лестнице поднимаются посетители к первым встречающим полотнам: к «Сокровищу ангелов» — небесному воинству, которое охраняет таинственный мерцающий камень, к соборам и башням Соловецкого монастыря, возле которого отдыхают парусные суда. А дальше — Древняя Русь, Карелия, викинги, богатыри, святые, пастухи, играющие на свирелях, ладьи, идущие варяжским морем, ладьи, легко скользящие посуху, Монхеган, Новая Мексика.

Теперь Русь Славянская и Монхеган продолжаются Гималаями, Сиккимом, голубыми, изумрудными, оранжевыми снегами Канченджанги.

Открываются в музее новые залы, выставляются новые коллекции — музей предоставляет свои помещения для художественных выставок. Конечно, бесплатно, хотя обычно другие помещения под выставки сдаются по очень высоким ценам. Это вызывает удивление достаточно меркантильных нью-йоркцев, хотя им пора привыкнуть к тому, что «Celebrated Master» никогда не использует свое положение для наживы, но всегда использует его для помощи молодым художникам, для объединений молодежи, для изданий книг, прославляющих красоту, творчество, культуру и сообщества людей, несущих в мир красоту и культуру.

Не случайно почетными членами музея избраны не только художники, но деятели других искусств: Рабиндранат Тагор, ученый-гуманист Альберт Эйнштейн. Энергичны, полны веры в свое дело сотрудники музея, среди них — Зинаида Григорьевна Фосдик, которая становится подлинным другом Николая Константиновича и Елены Ивановны, хотя и моложе их намного. Многочисленные дела материальные, хозяйственные, денежные ведет Луи Хорш — один из директоров музея, которому Николай Константинович абсолютно верит, который и сам вложил изрядные средства в создание музея, правда, обеспечив свои вложения самими картинами Рериха.

Картины эти умножаются. Как всегда — ежедневно, регулярно работает Николай Константинович над живописными «сочинениями». Как всегда, совмещает эту работу с деловыми визитами, с чтением лекций, с изданием книг, с огромным количеством организационных дел. С широким, постоянным интересом к жизни мира, к открытиям науки, к работам художников Америки, Европы, России. К самой жизни Америки и Европы, которая проходит на глазах художника.

В двадцатых годах и в помине нет не только реактивных самолетов, которые за несколько часов пересекают Атлантику, почти нет еще обычных пассажирских самолетов. Средства сообщения кажутся сегодня старомодно-медленными — поезда, пароходы, автомобили, делающие километров сорок в час. Но Рерихи легко, быстро пускаются в дальние пути. Из Индии — в Америку, из Америки — в Европу. Не только в привычный Париж, но и в Берлин.

В декабре 1924 года Рерих позвонил в Берлинское советское полпредство — он хотел видеть самого полпреда, Николая Николаевича Крестинского. (Материалы этого берлинского эпизода жизни художника, его дальнейшего путешествия, взаимоотношений с наркомом иностранных дел Г. В. Чичериным изложены в содержательной статье С. Зарницкой и Л. Трофимова, опубликованной в 1965 году в журнале «Международная жизнь»).

Крестинский принял художника, который объяснил полпреду, что он организует большую экспедицию под американским флагом и просит о покровительстве русских дипломатических представителей в Центральной Азии.

Художник рассказывал полпреду о своих индийских впечатлениях. Сотрудник посольства записывал эту беседу.

Художник рассказывал об оккупации Тибета англичанами, о «просачивании» групп английских войск в отдаленные районы, о том, как изучают англичане настроение населения, как ведут пропаганду против северного соседа — Советского Союза, распуская слухи то о религиозных преследованиях, то о дискриминации национальных меньшинств Туркестана.

Художник говорил как политик, как умный международный наблюдатель, трезвый и зоркий. И тут же вел возвышенную речь о мессианстве России, о махатмах, пророчащих воссоединение коммунистической России и огромного буддийского мира в единой общине, о тождестве основ буддизма и коммунизма, о сроках пророчеств.

От сроков «Спасения Мира» возвращался к разговору о сроках виз, о паспортах. В Париже им уже получен китайский паспорт с правом въезда в Синьцзян, с обращением китайского посланника к китайскому же правительству о содействии.

Крестинский переслал в Москву, наркому иностранных дел Чичерину, просьбу художника оказать покровительство русских дипломатических представительств Центральной Азии американской художественно-археологической экспедиции под руководством Н. К. Рериха. Приложил к официальной просьбе запись беседы с Рерихом.

«Полукоммунист, полубуддист», — сказал Чичерин, прочитав эту запись.

В марте 1925 года, в связи с сообщениями прессы об экспедиции Рериха в Тибет, Чичерин вспомнил о просьбе художника, послал о нем письмо Крестинскому, где повторил слова «полукоммунист, полубуддист» и предложил оказать содействие художнику.

Художник в это время уже ушел в новый путь. В новое путешествие — самое большое в своей жизни.



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава