home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




3

Двадцать третьего сентября небольшая экспедиция вышла на границу Ладака и китайского Туркестана. Граница пересечена незаметно, власть Китая здесь слаба, до столицы — тысячи километров гор, пустынь, бездорожья. Но и здесь — за индийской, а значит, английской границей — чиновники подозрительно рассматривают паспорта, разваливаются мосты именно тогда, когда к ним подходит экспедиция, и подозрительные личности — то ли паломники, то ли шпионы, а может быть, и те и другие — следуют за караваном. Тут выясняется, что лама-проводник не только понимает, но говорит по-русски, хотя раньше не понимал ни слова. Граница пройдена, но словно чья-то рука тянется из Индии за экспедицией, словно чьи-то враждебные глаза наблюдают за каждым переходом каравана по Синьцзяну, дальнему западу Китая.

Девятого октября Рерихи перевалили Санджу — перевал на высоте пяти тысяч семидесяти метров. За перевалом попадают словно бы в «милое Ключино», к бородатому Ефиму, — радушные бородачи в цветных кафтанах и поясах, в шапках, отороченных мехом, встречают караван. Словно кержаки, ушедшие от гонений петровских в Великую Азию. Но это — коренные обитатели Синьцзяна, хотя они знают отдельные русские слова и гордятся русскими вещами.

Мелькают в горах неведомые пещеры; горы понижаются, переходят в равнину, в пустыню Такла-Макан — молочную пустыню с тончайшим рисунком песчаных волн, розовые отсветы ее напоминают Египет. Все здесь, как во времена Фа-Сяня, китайского путешественника VII века: «Здесь водятся во множестве злые демоны и дуют горячие ветры. Путешественники, повстречавшиеся с ними, гибнут все до одного. Не видно ни птицы в воздухе, ни зверя на земле. Сколько ни высматриваешь, куда идти, не знаешь, на чем остановить свой выбор: нет иной вехи и знака, кроме высушенных костей на песке». Путь экспедиции скрещивается с путями папского посла XIII века Джованни Карпини, фламандца Рубрука — посланника Людовика Девятого, с путем Марко Поло. С Великим шелковым путем, тянувшимся от Китая на запад, где тюки с китайскими шелками переходили из рук в руки, и цены на них менялись, цены на них росли, пока не доходили они до дочерей викингов и принцессы Малэн.

Глинобитные дома, глинобитные мечети, постоялые дворы учащаются по дороге, пока не смыкаются с городом Хотаном.

В центре Хотана резиденция даотая — китайского чиновника, рядом — громадный базар, вокруг — путаница закоулков, образующих проходы между домами, повернутыми глухой стеной к улице, между многочисленными, но небогатыми, словно временными мечетями. И сам город сочетает древность и временность — такие города покидают в пустыне жители, и их заносит песками, и глинобитные дома и ограды быстро снова превращаются в прах, в землю. Ветер метет пыль по улицам, пыль ест глаза путешественников, торговцев, ремесленников, которые выделывают традиционные хотанские ковры с изображением граната — дерева жизни, а впрочем, и с бухарскими, и даже с европейскими узорами.

Хребет Куэнь-Лунь почти всегда скрыт пыльной завесой, пыль заметает давно покинутые буддийские святилища и ступы.

Буддист Фа-Сянь удовлетворенно констатировал больше тысячи лет тому назад:

«Жители чтят наш закон и все до единого с наслаждением внемлют его божественной музыке. Монахов там несметное множество и большинство из них — последователи махаяны… В семи-восьми ли западнее города стоит так называемый новый царский монастырь, строительство которого отняло восемьдесят лет и растянулось на три царствования… За манговой рощей выстроен храм Будды, поражающий пышностью и красотой… Закон Будды высоко почитается…»

В Восточном Китае буддизм сменился конфуцианством. Запад склонился к исламу — его исповедуют разноязычные, разноплеменные дунгане, казахи, таджики, среди которых почти незаметны китайцы.

В этом разноязычье, в городском шуме, в пыли проводит экспедиция Рерихов четыре месяца. Они, как положено, наносят визиты даотаю, амбаню — гражданскому правителю, «военкому», как неожиданно называет Рерих в своих записях военачальника. Все по-китайски любезны, все улыбаются, все допытываются — а зачем почтенные путешественники прибыли в город и долго ли там пробудут? Даотай с улыбкой объявил, что он не признает китайского паспорта Рериха, и было совершенно неизвестно, что же он признает, так как он, как и многие азиатские бюрократы-чиновники, был «неграмотен, убийца и самодур». Амбань, улыбаясь, сказал: «В доме писать картины можно, а вне дома — нельзя».

Руководитель экспедиции не обращается за помощью к английскому консулу. Руководитель экспедиции обращается за помощью в Советское консульство в Кашгар, лежащий от Хотана почти на таком же расстоянии, как Хотан от Ладака. Он просит о содействии. Сообщает о том, что цель экспедиции — «фиксирование художественных сокровищ Азии», а между тем хотанские власти запрещают художнику писать этюды.

Консул попадает в затруднительное положение. Обстановка в Синьцзяне сложнейшая. Народ открыто симпатизирует Советскому Союзу и ловит вести из Советского Туркестана. Оживляется торговля с севером — советские товары дешевле и добротнее английских. Англичане распускают слухи то о дискриминации национальных меньшинств в Советском Союзе, то о том, что большевики готовят восстание мусульман в Синьцзяне. В городах полно всякого рода наблюдателей и осведомителей; местные власти то изысканно вежливы, то наглы, в зависимости от вестей из Пекина, от обещаний английских консулов, от обстановки на индийской границе.

И все же консул, живущий в Кашгаре, заботится об экспедиции, идущей под американским флагом, хотя слухи о том, что белоэмигрант Рерих выполняет чьи-то сомнительные поручения, доходят и до Советского консульства. Из Кашгара, из консульства, пересылаются Рерихам в Хотан письма и советские газеты, а их письма идут через консульство в Европу и в Нью-Йорк.

В новогодье, первого января 1926 года, экспедиция собралась в дальнейший путь. Но улыбающиеся китайские власти задерживают, прямо арестовывают ее.

Руководитель экспедиции шлет в Кашгар три одинаковых письма, надеясь, что хоть одно дойдет по назначению.

Письма в Советское консульство совершенно официальны: «Ввиду отсутствия консула Соединенных Штатов, настоящим обращаемся к представителям иностранных держав в г. Кашгаре с настоятельной просьбой оказать самое серьезное содействие для немедленного разрешения экспедиции следовать на Кашгар».

К одной из копий сделана приписка: «Положение становится опасным. Действия даотая угрожающи. Оружие наше конфисковано».

Все три письма попали советскому консулу. Тот тут же сообщил в Наркомат иностранных дел СССР о происшедшем, о безрезультатных обращениях главы экспедиции в Париж, Лондон, Нью-Йорк, Пекин. Переслал в Москву все письма художника.

Тогда и появились в европейских и американских газетах сообщения об исчезновении экспедиции где-то — то ли в горах, то ли в пустынях Центральной Азии. Тогда, видимо, и позвонил Чичерин Игорю Эммануиловичу Грабарю, сообщил о том, что художник Рерих с семьей задержан в Центральной Азии (в своих воспоминаниях Грабарь ошибочно назвал Монголию. — Е. П.), и спросил, желательно ли было бы возвращение Рериха в Россию.

«Возвращение Рериха, художника столь значительного и столь известного, можно только приветствовать», — ответил Грабарь.

В это время советский консул в Кашгаре просил губернатора (Хотан подчинялся кашгарскому губернаторству) освободить экспедицию. Просил — не требовал, так как Рерихи не были советскими подданными. Советский консул добивался освобождения американской экспедиции. Советский консул добился ее освобождения. Экспедиция следует на Кагарлык, на Яркенд — глинобитные города — копии Хотана, с шумными базарами, на которых смешиваются таджики, уйгуры, дунгане, казахи, пришедшие из Кашмира и пришедшие с берегов Оксуса — Амударьи. В каждом городе есть ямынь — резиденция китайских властей, вершащих здесь средневековый суд. Ощущение великой древности этого пути возникает в пустыне, когда встречается амбань. На боку амбаня — меч, на ногах — сапоги с загнутыми носками; серый конь его украшен красными кистями.

Так же украшают здесь верблюдов — кистями, цветными лентами, коврами, маленькими знаменами. Верблюды идут тем же путем, что тысячу лет назад, и погонщики поют те же песни. А впереди них свиваются столбы пыли — песка пустыни Такла-Макан. Рерих вполне реально объясняет библейский «моисеев столп» — таким столбом пыли.

Только 13 февраля Рерихи прибыли в Кашгар. Первый визит нанесли не губернатору — советскому консулу. Под портретом Ленина идет беседа о Синьцзяне и России, о великом уважении, которое питают народы Индии, Китая, Тибета к имени Владимира Ильича Ленина.

Елена Ивановна пишет из Кашгара: «С восторгом читали „Известия“, прекрасное строительство там, и особенно тронуло нас почитание, которым окружено имя учителя — Ленина… Воистину это — новая страна, и ярко горит заря Учителя над нею…

Пишу эти строки, а за окном звенят колокольчики караванов, идущих на Андижан — в новую страну. Трудно достать лошадей, все потянулись туда…»

Именно в Кашгаре Рерихи окончательно решились на то, о чем мечтали прежде без определенности, — побывать в новой России.

Предельно любезен с ними английский консул, который во время хотанского ареста так часто справлялся о судьбе экспедиции у своего русского коллеги. Но Рерихи бывают или в Советском консульстве, или на базаре, раскинувшемся у стен крепости, или в окрестностях, где стоит «Мириам-мазар» — очередная гробница Марии.

Николай Константинович просит русское консульство добиться разрешения на въезд в советскую Среднюю Азию: он хочет добраться до пограничной Кульджи, а там «внезапно исчезнуть», то есть оказаться в Советском Союзе.

Двадцать пятого февраля экспедиция выступает из гостеприимного Кашгара. Идут не к зиме — к весне, к жаре. «Звонкое молчание пустыни» провожает караван, сменяется пылью и толчеей городов — Аксу, Кучара, Карашара, Токсуна. Кончается пустыня; переходит в степь с белеющими вдали юртами. Здесь живут «люди скифских обычаев» — кочевники-скотоводы. Здесь приходится беречься не пропастей — скорпионов, не холода гор — палящей жары. Горы тянутся слева — голубые хребты, отроги Тянь-Шаня. Горы уходят к близкой границе Советского Туркестана, к синеве Иссык-Куля, где бронзовый орел простирает крылья над могилой Пржевальского.

У Кучара снова — пещерный монастырь с фресками редкой красоты: у Будд-Бодисатв выколоты глаза, статуи разбиты. Дунгане-мусульмане ненавидят прежнюю веру и истребляют память о ней. Глухое брожение идет в народе, он мечтает о мирном труде на своей плодородной земле, жива здесь память о дунганских восстаниях. Повторяют караванщики слова — «Ленин, Москва», слагают сказания о Ленине одновременно со сказаниями о Гэсаре.

Вечером 11 апреля 1926 года экспедиция входит в самый большой и самый оживленный город на своем пути, в столицу Синьцзяна — Урумчи.

Губернатор-китаец любезно улыбается седобородому начальнику экспедиции и заверяет, что уж в его-то резиденции экспедиции ничто не грозит.

Тем временем полицейские перерывают имущество Рерихов на караванной стоянке.

Губернатора можно сравнить только со средневековым феодалом-тираном. Он — неограниченный властелин, дарующий жизнь, приговаривающий к смерти даже без суда. В его столице, под сенью мечетей с надписями: «Хранимы силою небесною все существа живые» — открыто продаются люди. Девушка стоит 25 cap (меньше двадцати долларов), дети — 3–5 cap. Кипит базарная толпа вокруг китайских шелков и тульских самоваров, толкутся в толпе сокольничьи — охотники с ручными соколами на рукавицах, сказители, музыканты с чем-то вроде гитары за спиной, нищие, караванщики.

«Мы уже достигли границы Туркестана и находимся теперь среди более суровых и более смелых людей. Казах — прирожденный наездник. Женщины ездят верхом наравне с мужчинами. Они даже торгуются с владельцами лавок, сидя на лошади. Широкоплечий казах в меховой или стеганой одежде, в высокой остроконечной шапке с прикрепленным к ней куском меха, закрывающим уши и плечи, представляет собой живописную фигуру на улицах Урумчи.

Так же живописна и казахская женщина в черной стеганой кофте и белом бумажном платье. Еще ярче фигуры монголов, которых мы видели на базарах. Они носили развевающиеся пестрые и яркие одежды, напоминающие костюм доктора музыки в Оксфорде» — таким описал город Шивашанкара Менон, индийский дипломат и наблюдательный литератор в книге «Древней тропой». Он был в Урумчи позднее, в сороковые годы, но таким был город и в 1926 году.

В тарбагатайских горах поблизости обитают кочевники-киргизы, «словно сошедшие с куль-обской вазы»; курганы — памятники великого переселения народов, часты здесь, как в Новгородской губернии.

Вечерами, когда огромные звезды выходят на черное небо, идут беседы в Советском консульстве.

Николай Константинович рассказывает о своей экспедиции. Рассказывает об учении гималайских махатм, стремящихся объединить весь буддийский мир в единую общину, в которой народы наконец-то обретут подлинное счастье. Как тибетцы, как индусы, как люди центральноазиатских народов, он верит в то, что освобождение от господства чужеземцев придет с Севера, от красных богатырей, что неугасимый свет свободы, воссиявший на Севере, осенит Центральную Азию.

Приближался день рождения Ленина, 22 апреля, и сотрудники консульства мечтают установить в этот день перед своим зданием бюст Ленина.

Консул попросил художника сделать эскиз пьедестала для памятника; ночь сидел Рерих над эскизом, утром 22 апреля эскиз был готов.

В канун Первого мая художник принес консулу на сохранение свой дневник — мало ли что могло случиться в пути? А шестого мая была получена телеграмма из Москвы от Чичерина с разрешением на въезд в СССР Рериха Николая Константиновича, Рерих Елены Ивановны, Рериха Юрия Николаевича.

Художник оставил и завещание — в случае его гибели все имущество экспедиции, включая картины, переходит в собственность русского народа.

Восьмого мая визы были выданы, и караван двинулся в новый достаточно дальний путь. Двинулся на север, к границе России — Советского Союза.

29 мая 1926 года отец, мать и сын пересекли границу новой России.



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава