home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




4

Китай остался за границей, на юге. Впереди была степь — такая же, как в Синьцзяне, и глинобитные городки — такие же, как города Синьцзяна, и казахи в шапках-малахаях, и уйгуры в ватных халатах были — как по ту сторону границы.

Но в Хотане Рерих убежденно писал: «Дайте этому месту хотя бы примитивные условия культуры, и процветание восстановится необычайно быстро».

У Зайсана, в Семипалатинске, жилось небогато, туго было с продуктами. Но здесь не было губернаторов-тиранов и амбаней с непроницаемо любезными улыбками. Красные флаги развевались над глинобитными исполкомами и сельсоветами. Открывались школы, фельдшерские пункты. На пароходе, плывущем по Иртышу, толкуют не о Шамбале и притеснениях амбаней, но о стройках, которые будто бы пойдут по всей Сибири.

В Омске Рерихи садятся в московский поезд. Одежда у них не местная, манеры непривычные, да еще два тибетца сопровождают седобородого начальника экспедиции. Иностранцы? Похоже. Англичане? Американцы? Может быть. Но речь у них — чистая, российская, хотя и несколько старомодная, не знающая тех изменений, которые вошли в нее за восемь лет.

В июне 1926 года экспедиция выходит на перрон Казанского вокзала.

Извозчики подают пролетки к подходу поезда. Извозчики и приезжие разморены жарой. Экспедиция, пересекшая Центральную Азию, пересекает Каланчевку, Садовое кольцо, тянется Мясницкой — до Тверской, до гостиницы «Гранд-отель».

Высится над рекой Кремль, сияют золотые купола замоскворецких церквей. Но город разросся, город строится домами, новыми заводами, учреждениями.

Сельская молодежь с деревянными сундучками приезжает учиться в Московский университет. Идет в Художественном театре премьера «Горячего сердца». Открывается Музей восточных культур. Ликвидируется беспризорность. Светятся ночью окна кабинета Чичерина в Наркомате иностранных дел — нарком занят многообразными, сложнейшими делами.

Рериха Чичерин принимает, конечно, днем — выкраивает время для встречи с художником, которого помнит еще по Петербургскому университету.

«Полукоммунист, полубуддист» верен себе — он говорит с советским наркомом о возможности объединения России и огромного буддийского мира с помощью махатм — великих мудрецов Индии. Он передает Чичерину ларец с землей, взятой с могил великих мудрецов Индии, — дар махатм. «Посылаем землю на могилу брата нашего Махатмы Ленина», — пишут махатмы в письме, которое кажется отрывком из книги Рериха «Пути благословения» или «Алтай — Гималаи»:

«На Гималаях мы знаем свершаемое Вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий. Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков. Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы уничтожили семью лицемерия.

Вы сожгли войско рабов. Вы раздавили пауков наживы. Вы закрыли ворота ночных притонов. Вы избавили землю от предателей денежных. Вы признали, что религия есть учение всеобъемлемости материи (вероятно, Чичерин был очень удивлен, узнав, что махатмы так трактуют вопрос об отношении к религии в Советском Союзе. — Е. П.). Вы признали ничтожность личной собственности. Вы угадали эволюцию общины. Вы указали на значение познания. Вы преклонились перед Красотою. Вы принесли детям всю мощь Космоса. Вы открыли окна дворцов. Вы увидели неотложность построения новых домов общего блага»…

Дальше махатмы возвещают о своих делах:

«Мы остановили восстание в Индии, когда оно было преждевременным, также мы признали своевременность Вашего движения и посылаем Вам нашу помощь, утверждая Единение Азии. Знаем, многие построения совершатся в годах 28–31–36. Привет Вам, ищущим Общего Блага!»

Но не только письма махатм привез Рерих на родину. Он передал Луначарскому серию своих картин, писанных в центре Азии. В том числе «Явление срока»: возникает над спокойной землей голова гиганта-богатыря, который зорко смотрит на Восток. В лице богатыря узнаваемы черты Ленина.

Идею этой картины художник выразил так: «Настал срок восточным народам пробудиться от векового сна, сбросить цепи рабства» (напомним, что вариант этой картины называется «Сон Востока» — богатырь со скифскими чертами лица спит глубоким сном).

Художник оставил Москве «Майтрейю-Победителя» — на красном облачном коне (красный конь — олицетворение счастья в азиатской мифологии) мчится то ли грядущий Будда, то ли русский богатырь, который должен принести людям равенство и братство.

Оставил картины «Шепоты пустынь», «Красные кони», «Знамя грядущего», где благоговейно смотрят люди на икону с изображением Шамбалы.

«Майтрейя символизирует для Востока приближение Новой эры», — сказал художник о сюите, писанной в Ладаке и подаренной России.

В тридцатые годы картины эти передаются Луначарским Горькому, вернувшемуся из Сорренто в Россию. Они украшали столовую в подмосковных Горках. «Картины эти нравились Алексею Максимовичу. Правда, он говорил про них лишь: „Любопытные вещи“. Более ранние работы Рериха Горький больше ценил и отдавал ему должное как одному из крупнейших самобытных русских художников», — вспоминала художница Валентина Михайловна Ходасевич.

Думается, что действительно — Горький больше любил ранние картины Рериха. И потому, что они воплощали образ прекрасной Руси и силы ее народа. И потому, что интерес к Востоку, к его философии сочетается у Горького с ненавистью к пассивности, к созерцательности, к покорному терпению и ожиданию, которые надо преодолевать России.

В одно время пишет он: «Любить Россию надо, она этого стоит, она богата великими силами и чарующей красотой».

И: «Несчастье нашей страны, несомненно, в том, что мы отравлены густой, тяжкой кровью Востока, это она возбуждает у нас позывы к пассивному созерцанию собственной гнусности и бессилия, к болтовне о вечности, пространстве и всяких высших материях, к самоусовершенствованию и прочим длинным пустякам».

Несомненный интерес Горького к Востоку не равен увлечению Востоком; высоко оценивая творчество Ромена Роллана, Горький в двадцатых годах ироничен к его увлечению идеями Ганди, резко полемизирует с Ролланом, предостерегает его против «восточной мистики».

Сюита о Майтрейе сочетает в своих светящихся, пламенеющих красках несомненную «восточную мистику» и столь же несомненную тему народов Азии, которые пробуждаются к борьбе и новой жизни. Потому и украсила эта живописная поэма дом Горького. Потому Алексей Максимович передает ее впоследствии картинной галерее Нижнего Новгорода — Горького.

Перекликаются на Волге пароходы, шумит огромный город, взмахивает на высокий откос кремлевская стена, которую писал Рерих, а в картинной галерее плывут облачные всадники и смотрит на Восток великан с лицом Ленина.

В 1926 году художник говорит с Луначарским о возможности выставки в Москве, но от осуществления этой идеи приходится отказаться: ведь Рерих все-таки глава американской экспедиции, прошедший английскую Индию, китайский Синьцзян, не имеющий советского подданства, «исчезнувший» для английских и китайских властей где-то в районе Урумчи. И вдруг — пребывание в Москве, выставка в Москве, а возвращаться нужно в Индию, возвращаться нужно на Риверсайд-драйв, в музей, в «короны мира», в издательства Нью-Йорка.

Поэтому о приезде Рериха в Москву сообщается в прессе мало. Поэтому выставка не организуется, хотя к ней расположены Луначарский и Чичерин, хотя о ней Рерих советуется с Игорем Эммануиловичем Грабарем, который высоко оценивает новые работы Николая Константиновича.

Грабарь в начале августа забежал к Рериху в «Гранд-отель», как десять лет тому назад забегал на Мойку. Игорь Эммануилович почти не изменился — тот же малый рост, крепко сбитое тело, большая, чисто выбритая голова, изогнутый улыбкой рот, золотое пенсне. Нестареющий Игорь Эммануилович — весь в том, что называется оргделами, — в заседаниях, в полемике, в хлопотах о реальной сохранности памятников искусства. Рерих в свои неполные пятьдесят два года седобород, величав, как проповедник, каждое слово его торжественно, взгляд пристален, изучающ, словно в собеседнике он ищет вечное, общается с его душою непосредственно. Грабарь — весь в земных, реальных делах, Рерих — словно предпочитает беседу с махатмами живой речи Игоря Эммануиловича. Контакта не получается при всем внешнем радушии, вернее, безукоризненной вежливости Рерихов; большие художники не сближаются, напротив, еще отдаляются друг от друга. Эта взаимная «противопоказанность» полно отразилась в воспоминаниях Грабаря, вышедших десять лет спустя и представляющих сложное сочетание восхищения, насмешки, недоумения, раздумья перед «загадкой Рериха».

Получив эту книгу воспоминаний, Рерих назвал ее «интереснейшей», внес в нее несколько фактических поправок и сказал: «Глаз добрый всегда нужен и особенно доходчив до сердца».

Придя еще раз к Рерихам в августе, Грабарь видит свернутые картины, упакованные вещи.

Грабарь пишет, что на его вопрос о направлении Николай Константинович ответил, что едет в Абиссинию — смотреть какое-то легендарное озеро, которому нет равных в мире; потом Грабарь узнал истинное направление маршрута. В августе 1926 года Рерихи отбывают сибирским поездом обратно, на Восток. Перед отъездом Николай Константинович посылает в Нью-Йорк письмо, которое торжественно читается 17 ноября 1926 года, в день трехлетия Музея Рериха.

«Друзья, если бы Вы могли видеть доброжелательную толпу, бывшую при нашем отъезде! Если бы Вы могли и слышать задушевные приветы, которые народ посылал в Америку. Вы бы еще крепче почувствовали все нити, тесно соединяющие наши великие страны — страны, которые никогда между собой не воевали…

В привете от множества множествам заключено истинно ручательство мировых сношений. Какое благо, если народы могут приветствовать друг друга! И каждое движение такого народного приветствия должно быть внесено на страницы Истории. От самого края русской границы по Иртышу, по просторам Сибири — до Москвы — до сердца Союза — мы видели поражающий рост народного сознания.

Матросы, красноармейцы, пограничники, землепашцы, рабочие, школьные учителя — также множество учащихся, посещающих музеи, — горели искренним стремлением „знать“. Вы понимаете, если народ зажжен этим стремлением к знанию, он созидает твердую почву для реального строительства. Знайте, и вы получите. В этом стремлении к познанию сказалось все благо позитивизма.

Если я знаю, то ничто не может лишить меня приобретенного знания.

Я видел также стремление к знанию среди молодежи и среди рабочих Америки. А теперь я видел эту жажду знания среди широких масс республик Союза. Привет от народа народу! Скоро мы опять сменим вагон на караван».

Таковы пути художника. Мечты об общине, объединенной идеями Будды и Ленина. Увлеченность образами-символами: Махатмы, Майтрейя, Шамбала, чудеса, творимые йогами. И такая абсолютная проницательность по отношению к целям советского народа, такое зоркое видение его достижений, такая широкая доброжелательность к новой России, такое понимание ее задач!

«Полукоммунист, полубуддист» — лучше Чичерина не скажешь!



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава