home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




5

Николай Константинович поставил работников Наркомата иностранных дел в известность, что он должен вернуться в Индию через Монголию, выполнив в Монголии некие «поручения махатм». Для трезвых дипломатов гораздо убедительнее было бы реальное объяснение целей экспедиции как «художественно-археологических», какими они и были на деле. Но и с «поручениями махатм» Рерихи получили советский экспедиционный паспорт и разрешение пересечь границу Советского Союза и Китая.

С этим-то разрешением и выехала семья-экспедиция в обратный путь, который провел их снова через среднерусские смешанные леса, через Волгу, через зеленые хребты Уральских гор, в Омск. Оттуда, вверх по Иртышу, в небольшой город Усть-Каменогорск. Оттуда на Алтай. Искать там следы Великого переселения народов, передвижения и смешения племен. Следить единство русской Азии с Азией зарубежной — китайской, индийской. Недаром позднейшая книга об этом путешествии называется — «Алтай — Гималаи». Для Рериха эти горы — единый огромный хребет, не разъединяющий, но соединяющий разноликие народы. Алтай считается «прародиной» финнов. С Алтая откочевало на запад племя кыпчаков-половцев, которые плясали перед князем Игорем. Привлекают на Алтай сведения о самих алтайцах — тюркских племенах, обожествляющих гору Белуху, как индусы и сиккимцы обожествляют Канченджангу, приносящих жертвы духам вод и лесов, хранящих обряды шаманства — камлания. Привлекают на Алтай сведения о тамошних староверах — уходя от преследований, они расселились в Сибири, осели на Алтае, срубили кондовые избы из огромных лиственниц. Хранят в чистоте свою веру, пасут стада, торгуют с близким Китаем… Как живут люди старого корня, о чем мечтают — надо увидеть, надо услышать.

Привлекают на Алтай и сведения об удивительной «белой вере», возникшей среди алтайцев вскоре после русско-японской войны 1904 года. Двадцать лет тому назад явился нескольким родам некий пастух, назвавший себя «посланцем Белого Ойрота», проповедовал отказ от кровавых жертв (своим богам приносились в жертву лошади), скорое возвращение Белого Ойрота — святого, справедливого хана, которому надо поклоняться и к пришествию которого надо готовиться.

Ойроты, племя западных монголов, были завоевателями, угнетателями коренных алтайцев, но Белый Ойрот, Ойрот-хан стал для некоторых символом справедливости, как Майтрейя.

Ойрот-хан представлялся в легендах защитником, хотя в реальности ойротские ханы выколачивали из алтайцев дань, а за неуплату заковывали в колодки, а то и вешали неплательщиков. Все смешалось в этой вере: чаяние свободы и невежество, слухи о поражении России в русско-японской войне и жажда чуда.

И все это давно, неодолимо привлекает Николая Константиновича.

Во всяком случае, Рерихи объявляются не в Абиссинии и не в Монголии, но на Южном Алтае.

Молодая тогда сибирская художница Наталья Николаевна Нагорская собирала в алтайских селах старинные одежды, вышивки, зарисовывала орнаменты. Прослышала, что в селе Верхний Уймон появились какие-то иностранцы. Отправилась туда, встретила седобородого человека с пристальным взглядом. Спросила — вы иностранцы? Тот ответил: «Мы не иностранцы, мы путешественники. Я — Рерих».

Это имя, с детства почитаемое молодой художницей, ничего не говорит уймонцам. Они отчужденно наблюдают за седобородым главой экспедиции, за двумя красивыми женщинами (одна — молоденькая, другая — с сединой в пышных волосах), за моложавым господином, непохожим ни на работника губкома, ни на корреспондента сибирской газеты. Меньше всего удивляются широколицему ламе, принимая его за китайца.

Молодая женщина и моложавый господин — это Зинаида Григорьевна Лихтман (Фосдик) и ее муж, Морис Михайлович Лихтман, приехавшие (часть пути даже пролетевшие) из Нью-Йорка на поиски «исчезнувших» Рерихов и попавшие, к своему удивлению, в село Верхний Уймон.

Быстро обживается, становится своим в селе Юрий Николаевич. Он носит коленкоровую зеленую рубаху, как все здешние парни, интересуется уймонскими событиями, шутит с хозяйскими дочками.

Живут путешественники в единственном здесь двухэтажном добротном доме Вахромея Атаманова. От сеней на две стороны раскинулись чистые горницы. Занавески на окнах, цветы в горшках, выскобленные полы, столешницы, лавки. Печи, оконные наличники, простенки между окнами и даже потолки расписывала сестра Вахромея, которую зовут бабушка Агашевна или тетя Агашевна.

Как та мордовка, которая колдовала в талашкинской красильне, она знала рецепты растительных красок. Она приходила в дом, кланялась хозяевам, наносила орнамент кистью, пальцы обмакивала в краску и прикладывала пальцы к потолку, к стене, оставляя веселые изумрудные или желтые пятна.

Рерих восхищенно описывал тетю Агашевну: «Она и целитель, и живописец зеленой листвы, и искусный писатель. Также она знает травы и цветы. Она может разукрасить любые оконные ставни охрой и краплаком и свинцовым суриком. На дверях и оконных рамах она может написать какие угодно травяные узоры. Или же она украсит их яркими птичками и свирепым львом на страже. Без нее никакое важное письмо в деревне не может быть написано». В расцвеченных Агашевной горницах жили уймонцы — бородатые крепкие мужики, опоясанные «вожжами» с кистями, крепкие женщины в вышитых нарукавниках, в крашенинных сарафанах, которые пересекались ткаными опоясками.

И одежды здесь были старинные и речь — чистейшая, русская, не испорченная жаргонными словечками. На быстрой, бурно разливавшейся весной речке в горной долине лежало Уймище-Уймон — старое село. Вахромей ходил когда-то с экспедициями исследователя Алтая, томского профессора Сапожникова, бывал в Китае, знает все ближние дороги и тропы. Этими тропами водит он Николая Константиновича по окрестным горам, ездят они на лошадях по направлению к Белухе. Рерих и Лихтман собирают минералы. Морис Михайлович исследует их вечерами. Собирают травы — помогает им в этом Вахромей, знаток целебных трав, за что зовет его Рерих Пантелеем-целителем.

Художника, прошедшего Монхеган и Аризону, Гималаи и Каракорум, изумляют здешние места:

«Широта Алтая развернулась перед нами. Она расцвела всеми переливающимися оттенками голубого и зеленого. Она забелела дальними снегами. Трава и цветы высотою со всадника. Даже не разглядишь коня. Нигде мы не видали таких травяных покровов»…

«Катунь приветлива. Синегоры звучны. Бела Белуха. Цветы яркие, и зеленые травы, и кедры успокаивающи. Кто сказал, что Алтай суров и недоступен? Чье сердце испугалось ясной красоты и силы?»…

«Нетронутые недра. Трава выше всадника. Лес. Скотоводство. Гремящие реки, зовущие к электрификации, — все придает Алтаю незабываемое значение».

Писал здесь художник Белуху или Катын-баш — ледяную гору, алтайский Олимп, уходящий белой двуглавой вершиной в облака. Собирал здесь художник приметы вечной связи народов и общности их преданий. Алтайцы ходят в овчинных шубах, как тибетцы. Поднимаются в долинах курганы, сторожат горы каменные бабы. На склоне соседней горы уймонцы показывают навал камней и убежденно говорят: «Вот здесь чудь в землю ушла». Чудью они называют племена, жившие в этих местах до прихода русских.

Когда появилось белое дерево — береза, предвещающее приход белых людей с полуночи, а за деревом пришли сами белые люди — чудь ушла в землю, завалила ход под собой и то ли сгибла, то ли бродит там, в подземельях, не тревожа уймонских ребят, собирающих ягоды на склонах гор. Предания о чуди есть у новгородцев, и в Гималаях рассказывали о подземных племенах — как же не писать еще и еще после этого людей, пробирающихся в подземных галереях, освещенных каким-то невероятным и в то же время завораживающим, убеждающим в своей правде фиолетовым, зеленоватым светом. И совсем уж удивительно рассказывают в Уймоне, что перед войной кричит где-то за околицами, в горах змей. Это такая же примета, как обилие грибов. Закричит змей — быть крови и битвам. Причем вера в это так убежденна, что в наши годы старухи говорят, что кричал змей и перед второй войной.

В то же время внимателен художник к приметам знания, которое он так любит. К спокойному уму своего хозяина и проводника Вахромея, который вышел из бедных, выбился в первые хозяева села, и в Китай ходил торговать, и лечит травами людей и животных. Не только вершина Белухи привлекает художника, но и белый обелиск, поставленный на месте расстрела партизан в гражданскую. Память о партизанах, об ожесточении боев, о бандах, прорывавшихся из Китая и Монголии, живет здесь как сказания о чуди. «Везде следы гражданской войны. Здесь на большаке красная рота была уничтожена засадою. На горных кряжах лежат красные комиссары. Много могил по дорогам, и около них растет густая молодая трава» — это написано о Тюнгуре, где стоит обелиск в память гибели бойцов отряда Петра Сухова.

На Алтае победило дело Петра Сухова. На Алтае образуются сельячейки и комбеды, и записывают фольклористы неслыханные прежде частушки:

«Где бы, где бы стать

Под зелену крышу?

Где бы, где бы увидать

Коммуниста Мишу?..

Комсомольца полюбила,

Сразу изменилася,

Все иконы перебила,

Разу не молилася…»

Но пока камлают шаманы в алтайских аилах. Молятся старики-алтайцы Белухе и лесным духам. Молятся старики-староверы по рукописным книгам. Среди них есть просто беспоповцы, не признающие священства, как жители Уймона. И еще есть на Алтае «стригуны», «нетовцы», «никудышники», «калашники», которые молятся через дырку в калаче, и «прыгуны», и «семейские» — сосланные семьями, и «темноверцы», у которых каждый имеет для молитвы особую икону, укрывая ее от посторонних глаз.

Крепки уймонцы, как истинные староверы, хранят свои обычаи уймонцы, как истинные староверы, и темны они, как истинные староверы. Объяснения Рерихами пути из Индии в Москву (достаточно, впрочем, фантастического даже для людей с географическим образованием), из Москвы — в Уймон реально не воспринимается. Картины, которые висят на стенах временного жилья экспедиции, смотрятся как странные иконы. В Уймоне складывается убеждение, бытующее среди старшего поколения до сегодняшнего дня, что «американцы» (это определение прочно закрепилось за экспедицией) пришли на Алтай из Беловодья.

Беловодье — это Шамбала староверов. Будто бы есть где-то на юге, за дебрями и реками, за степью Губарь (вероятно, Гоби), за Опоньским царством (вероятно, Японией) праведная страна, где живут русские люди, сохранившие в чистоте старую веру. И храмы у них дониконианские и жизнь старозаветная. Звучит над Беловодьем прекрасный колокольный звон, но войти в это царство могут только праведные люди. Стоит приблизиться суетным, обыкновенным людям — Беловодье скрывается в густом тумане, и только изредка звон могут услышать в тумане те суетливые люди.

Пришли ли на Алтай по кочевым путям рассказы о несторианских крестах или о действительных староверческих селениях за китайской границей, в горных дебрях, — только предание это было нерушимо, и уходили иногда мечтатели из алтайских сел искать Беловодье. Пропадали безвестно то ли в Монгольском Алтае, то ли в Губарь-степи, но самое исчезновение ходоков тоже воспринималось именно как доказательство существования Беловодья, где и осели, конечно, странники.

Те шали, те скатерти, которые дарила Елена Ивановна крестьянкам, принимались с неколебимой верой, что сделаны эти предметы руками праведниц Беловодья.

Мужчины, более практичные, чем жены, говорят, что «американцы» хотят взять концессию в районе Белухи на разработку каких-то ископаемых. Может быть, это и задумывалось, но, конечно, достаточно абстрактно — для Рериха во всяком случае. Для него Алтай — радость нетронутой, могучей природы, сочетания голубых азиатских гор и белой березы, поднимающейся по склонам, и ромашек, и колокольчиков, покрывающих пронизанные светом поляны. Берендеево царство и здесь может быть. Для него Алтай — узел великих кочевий, смесь Древней Руси и Древней Азии. Узел Сибири. Прежде Сибирь была для художника географическим, историческим понятием, как Индия, как Центральная Азия. Сейчас Сибирь раскинулась перед ним во всем своем реальном просторе, с Алтаем — продолжением Гималаев, с великими реками, по которым плыли струги русских казаков. В число великих людей русской истории входит теперь для Рериха — Ермак. В число тех мест земли, которым суждено великое будущее, входит теперь для Рериха — Сибирь, которую он будет славить до конца жизни:

«Когда в последний раз плыли мы по быстринам Иртыша, сказал нам рабочий гранильщик: „Вот здесь потонул наш Ермак Тимофеевич. То есть он не утонул, но тяжел был доспех и унес вниз нашего богатыря“. В глазах сибиряка не потонул Ермак. Не мог утонуть богатырь. И не только слава Ермака жива, но жив и он сам в сознании Сибири.

Странно было бы говорить о всемирном значении Сибири. Оно известно всем школьникам. Иноземцы, разглядывая карту Сибири, лишь спрашивают — а верны ли промеры? Так озадачивает сибирская беспредельность… Говорить еще о камнях-самоцветах, о рудах и открытых и еще неизвестных, писаных и неписаных? Сказать ли о лесах, о скотоводстве, о промыслах, о земле? Называть ли великие числа и меры, которые все же не ответят действительности?..

Сама необъятность сибирская приближает сегодня всех борцов подвига, посвящения и мужества несломимого.

Будем праздновать день Ермака. Радостно вспомним, что во всех просторах сибирских это имя, как стяг, звучит неутомимою бодростью. Радость суждена не часто. Многое пытается затемнить сужденные просторы. Не всякий доспех годился и могучим плечам Ермака. Но он нашел по себе и меч, и куяк, и бахтерец, ибо хотел найти. Сердце указало Ермаку путь, ибо сердце знает пути начертанные…

Переполнилась мера разделений; просторы сибирские напоминают о непочатости труда. Когда же и вспомнить о труде непочатом, как не в праздник, дающий нам совет строительства…»

Когда позднее Николай Константинович узнает, что друг его Валентин Булгаков родом из Сибири, он пошлет ему в Прагу письмо, исполненное радости; не раз добром вспомнит он своего дядю, профессора Томского университета Коркунова, который писал ему: «Лучше приезжай скорей, все равно на Алтае побывать придется». И снова, совсем уж возвышенно, пишет друзьям в 1932 году:

«Хотелось бы быть с Вами сегодня. Хотелось бы говорить о стяге Ермака, о Беловодье, о Белухе, о самом Ергоре. Но из Азии шлю Вам, всем друзьям, мои лучшие приветы. О снеговых вершинах Белухи свидетельствуют Снега Гималаев. Кукушка отсчитывает сроки. Дятел твердит о неустанности. А Сафет, белый конь, напоминает о конях Ойрота, и Ермака, и самого св. Егория. Празднуем сегодня со всеми Вами и бьем челом о сотрудничестве. Велик был поклон Ермака всею Сибирью. Велик был заклад, велик и подвиг. Праздник, славный праздник сегодня».

А ведь всего-то две недели проводят Рерихи в Уймоне; две недели живут в чистоте атамановского дома, едят воздушные пирожки с малиной, изготовленные Агафьей, младшей дочкой Атаманова, которая весело прислуживала им. И уже стоят уймонцы у своих крепких ворот, провожая взглядами вереницу лошадей, которая тянется по дороге в Усть-Коксу, ближайшее и большое поселение на самом берегу бешеной, белой — вот где истинное Беловодье! — текущей из снегов Катуни. С горы Громотухи, что встает над Коксой, в ясные дни можно еще увидеть Белуху вдали. Но уводит дорога через Усть-Кан к Чуйскому тракту, прорезающему Алтай до монгольской границы. Мимо каменных баб, мимо курганов. Еще не открыты Пазырыкские курганы, где в вечной мерзлоте спят люди в расшитых одеждах, с серебряными украшениями, и кони в полной сбруе. Эти открытия предчувствует, предсказывает Рерих. Но его путь ведет вдаль. К Бийску с его купеческими каменными особняками над быстрой Бией, через раскидистый промышленно-купеческий Барнаул — к Новосибирску, вставшему на великом транссибирском железнодорожном пути. Путь ведет через Енисей у Красноярска, через Иркутск и быструю Ангару, мимо голубого озера нежнейших тонов, над которым не стоят облака — по берегам, над землей скапливаются, а с Байкала уходят, словно не хотят бросить тень на эту прозрачную, драгоценную воду.

Поезд идет дальше — в Читу, Хабаровск, Владивосток. Рерихи высаживаются в Улан-Удэ, что означает — Город-на-Уде.

Хребет Хамар-Дабан тянется в отдалении, голубой цепью, а город раскинулся в котловине со своим базаром, белой церковью Богоматери-Одигитрии на берегу Уды, с добротными бревенчатыми домами, украшенными русской резьбой, в которую вплетается буддийский мотив «колеса жизни», и ланей, стерегущих его.

Записки о русском посольстве в Китай семнадцатого века сообщают о здешних землетрясениях и обилии рыбы:

«Этот острог стоит на высокой горе… здесь проходит граница с землями монголов. Город Удинск считается воротами в Даурию, летом сюда очень часто являются монголы».

Острог давно превратился в город, в столицу Бурятии.

Буряты и русские — разных вер, но это не мешает с давних времен сливаться двум расам, и стойкая примесь бурятской крови есть у многих забайкальцев, говорящих на «о», и русские знают здесь бурятский язык, как буряты — русский.

Останься здесь Рерихи, они нашли бы предметы тибетского искусства, индийскую скульптуру, буддийские иконы, писанные на шелку, книги, печатанные в Лхасе, бережно завернутые в шелковые платки. Приметы нового уже явственны в городе, и в русских селах, и в бурятских аймаках — школы, больницы, клубы и «красные юрты», партячейки, профсоюзы, то же стремление к знаниям, которое охватило всю огромную страну.

Но Рерихи не задерживаются в Улан-Удэ. Здесь их снова ожидает караванная дорога на весь остаток — огромный остаток! — путешествия. Сначала, правда, путь недалек и нетруден. До русской границы на юг, по прямой — около двухсот пятидесяти километров. Дорога уезженная, можно сказать, идеальная. Да и какой же ей быть, если около двухсот лет тянулись этой дорогой чайные караваны и чай отсюда расходится по всей России. Кяхта — перевалочный пункт великого чайного пути из Китая в Россию. В Кяхту, город на монгольской границе, и лежит путь Рерихов.

Декабристский путь — в песчаный Селенгинск были сосланы братья Михаил и Николай Бестужевы, поездки в ближнюю Кяхту были их отрадой ровно сто лет тому назад. Николай Бестужев писал образа для кяхтинской церкви, писал портреты кяхтинских обывателей. Местные жители чтут память декабристов — их вещи, как реликвии, бережно хранятся в семьях старожилов. Из поколения в поколение передаются рассказы о декабристах, об их жизни в ссылке — и это не только в Кяхте, но на всем огромном протяжении мест ссылок декабристов — от северного Туруханска на Енисее до южного Прибайкалья, где люди бережно сметают песок с каменных памятников Бестужевым.

Любители стандартных эпитетов, те, которые Сринагар называли «индийской Венецией», и Кяхту называли — «забайкальский Париж».

Но Кяхта была Кяхтой, хотя обитательницы ее зачастую выписывали шляпки из Парижа, а из Лондона доставлялся туда (через Китай!) в тюках с чаем герценовский «Колокол» и иная запретная литература.

Кяхта — крупнейшая торговая слобода, сюда везут ситцы, пресловутые тульские самовары, волжскую икру; сюда везут шелка, а больше всего чай, который расходится по всей России.

В городе жили многие купцы-миллионеры, знатоки чайного дела. Причем воротилы кяхтинские были людьми широкими и достаточно просвещенными — в особняках собирались прекрасные библиотеки, коллекции китайских, монгольских редкостей (перешедшие затем в кяхтинский музей, они сделали его одним из интереснейших в России), картины.

В финале «Грозы» Островского купец Дикой ссылает своего провинившегося племянника в «Тяхту… к китайцам». Между тем сам город видом не слишком отличался от волжских — каменные особняки богачей, бревенчатые дома остальных жителей, крепкие ворота, лавочки возле них — есть где посидеть вечером, пышные церкви, на украшение которых прихожане не жалели денег. В Воскресенской церкви, стоящей на самой границе, иконостас был хрустальный. Над куполом огромного Троицкого собора водружен гордый глобус — дорога за границу перерезала город, определяла город, уводила в близкие горы Монголии.

Кяхта видела все великие центрально-азиатские экспедиции. Отсюда уходили, сюда возвращались Пржевальский, Козлов, Певцов, Грум-Гржимайло, Потанины. Здесь набирались сил перед долгим путем и отдыхали после долгого пути, украшая заседания отделения Географического общества сообщениями о ландшафтах и городах Центральной Азии. В Кяхте отдыхали декабристы и великие путешественники. На вечный отдых осталась здесь Александра Викторовна Потанина, жена путешественника и ученого, сама путешественница и ученая, которую похоронили на здешнем кладбище, у самой границы.

В Кяхте отдыхала экспедиция Рериха. Собирала караван, запасала продукты, одежду — путь снова лежал в неисследованные земли, в места еще более суровые и более возвышенные, чем те, которые были пройдены. В Кяхте 1926 года миллионеры перевелись, дома их были заняты под учреждения и под школы для русских, бурятских, монгольских ребят. Но Кяхта, как хорошая хозяйка, была гостеприимна к путешественникам, город оставался добротным, хоть былая слава и ушла навсегда.

Кончился Великий чайный путь. Чай шел теперь железной дорогой, а она пролегала в стороне от города. Зарастал травой огромный таможенный двор. Не шли китайские, монгольские караваны в Россию. Не шли русские караваны в Монголию. Только один караван выступил в сентябре 1926 года на трудную дорогу, уводящую в горы. Караван «художественно-археологической экспедиции» Рерихов.

«Идти на Русь», «идти с Руси» — говорили прежде караванщиьш. Рерихи шли с Руси. Лошади мягко ступали по пыльной, торной дороге. Советский пограничник отдал честь уходящим и замер с винтовкой в руках. Монгольский пограничник проверил документы. Они были в порядке. Высокая колокольня Воскресенской церкви обычно встречала путников, возвращавшихся с той стороны. Рерихов колокольня провожала, маячила сзади, на нее оглядывались, пока голубые горы не закрыли ее. О русская земля! Уже ты за холмом!



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава