home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




6

Из Кяхты в Ургу шли благоприятно — дорога натоптана тысячами караванов, постоялые дворы регулярны, как гостиницы, горы сравнительно с перевалами Каракорума пологи и легки. Урга снова являет азийский лик, скрывшийся в дороге от Зайсана до Кяхты, через Москву.

Самое слово «урга» означает — стоянка, ставка высокого лица, не живущего здесь постоянно, но разбившего походный лагерь.

Лагерь стоял здесь долго, больше трехсот лет. Легенда гласит, что птица, севшая на вершину горы Богдо-Ула, указала, где надо строить город, — клюв ее был обращен на юг, хвост купался в реке Толе. Расцвет был предсказан кочевью — юрты должны были подняться по всем склонам гор, окружавшим долину Толы. В 1926 году в городе начинают строиться современные дома; в городе много русских и много домов русского, сибирского типа, бревенчатых с резными наличниками (Рерихи живут в таком доме). В городе больше всего юрт. Войлочные, белые, они стоят иногда на деревянных помостах — постоянное, удобное жилье, где тепло зимой и прохладно летом, где все приспособлено к привычному быту народа.

Город окружен горами, среди них Богд-Ула — священная гора, обиталище бога. В городе много монахов в желтом, собирающих милостыню, и маленькие тощие послушники бродят за ними — униженные прислужники, которых каждая семья поставляет ближайшему монастырю.

Но в общем атмосфера города и страны в целом больше напоминает Советский Союз, чем азиатские страны, пройденные экспедицией и лежащие впереди. Те — страны еще спящие, Монголия — страна проснувшаяся, совсем молодая. Только что, в 1924 году, введен республиканский строй. Сильно в стране духовенство, но власть уже перешла в руки трудящихся, и арат, крестьянин-скотовод — основа, гордость страны. Он может обучаться грамоте, служить в государственных учреждениях.

Республика родилась из феодального государства, в котором многие племена жили на уровне родового строя. Военачальники там съедали сердца побежденных врагов, чтобы получить храбрость. Тысячи, десятки тысяч лам перебирали четки, крутили молитвенные мельницы — араты отдавали им последнее. Буддизм в его догматическом выражении душил народ в буквальном смысле слова — невежество, бесправие, предрассудки, глубокая спячка ума были уделом аратов.

Тем более симптоматично, что из бедняков выходили такие люди, как Сухэ-Батор, не только легендарный полководец, но гениальный полководец, познавший всю солдатскую школу старой Монголии, напоминающую солдатскую школу старой России, но в еще более страшном варианте.

Монголия тяготела к северному соседу, истинно принесшему помощь и освобождение, — встреча Сухэ-Батора с Лениным как бы освещала путь страны; в русской Кяхте скрывался Сухэ, в русской Кяхте прошел первый съезд Монгольской народной партии.

Рерих сочетал в странствовании по Монголии все свои основные качества ученого-исследователя. Постоянную устремленность в прошлое и ощущение будущего. Преувеличение роли религии в жизни страны и народа и ясное видение паразитизма, невежества самих служителей религии. Преклонение перед стариной и преклонение перед познанием. Априорность своего представления о стране и осознание путей ее развития.

Он интересуется формами буддизма в Монголии, изучает его историю. В его восприятие новой Монголии входит ощущение буддизма как живой творческой силы. Он дарит монгольскому правительству картину «Великий всадник». Над мирными юртами, возле которых заседает Великий Хурулдан, над синей горой со снежной вершиной, над стилизованными фигурками животных несется в облаках Всадник Освобождения, которому приданы черты Ригден-Джапо, властителя Шамбалы.

Картина писана темперой — картина может быть писана на шелку и повешена в буддийском храме, настолько она повторяет традиционную манеру монгольских и тибетских иконописцев в трактовке фигур, в сочетании красок, во всей своей красочной плоскостности, в символизме каждой детали.

Слова «стилизация» монголы не знают — они справедливо видят в картине знак великого и искреннего уважения к своему народу со стороны европейского художника, который использовал и претворил формы Азии, глубоко традиционные, загадочные для европейца, но понятные каждому ребенку в Урге — Улан-Баторе, городе Красного богатыря.

При вручении картины художник и глава правительства обмениваются речами, построенными по всем традициям восточной вежливости, взаимного уважения страны к Мастеру и Мастера — к стране.

В Урге экспедиция готовится в путь, который будет намного труднее всех предыдущих.

Он пойдет местами, неведомыми европейцам, высочайшими перевалами и нагорьями, где постоянные морозы, жестокие ветры, снежные бураны. Лобзанг Чолдон, тибетский представитель в Улан-Баторе, сам предложил экспедиции путь не через китайские области, но через Тибет, дал письма к Далай-ламе и его приближенным, помог выправить тибетские паспорта.

Этот путь, конечно, был бы осуществлением мечты и Николая Константиновича и Юрия Николаевича.

Войти в Лхасу — столицу Тибета. Увидеть сокровища древнего искусства, собранные в Лхасе, как собраны они в Риме. Рим Азии, город — венец тибетской архитектуры, пленявшей в Сиккиме и Ладаке, запечатленной в полотнах Сиккима и Ладака. Огромные монастыри, храмы с толстыми, наклоненными внутрь стенами. А Лхасу венчает монастырь монастырей, дворец дворцов Тибета — Потала. Охристая, розовая, дымчатая — ансамбль дворцов и храмов, так же естественно выросший здесь, так же венчающий восхолмие, как Московский Кремль венчает Боровицкий холм. Так же повторяющий линии рельефа, как бы пассивно следующий им и придающий им ту законченность, которую выражают гениальные человеческие строения, всегда гармонирующие с ландшафтом.

Город, где перед золотыми статуями Будды вечно горят масляные светильники, где паломники ползут по улицам, зарабатывая тем очищение грехов.

Город живого Будды — Далай-ламы, город священников, ученых, знающих секреты тибетской медицины; город святых, свершающих истинные чудеса. Может быть, Шамбала воплощенная. Во всяком случае — светоч религии Востока — город, к которому стремились европейцы, но в котором так редко бывали европейцы.

Впрочем, монахи посещали Лхасу с четырнадцатого века; отцы-иезуиты обосновались в ней довольно прочно. Позже страна закрылась для европейцев.

Когда в 1879 году Пржевальский приблизился к Лхасе, к нему вышла делегация и униженно просила его не входить в священный город. Пржевальский повернул караван. В начале века в городе побывал под видом паломника русский бурят Гомбожап Цыбиков, учившийся в университете в одно время с Рерихом, но на восточном факультете.

Северная граница Тибета близка к России, южная — к Индии. Из Индии с юга пытаются проникнуть в загадочную страну путешественники и британские разведчики, чаще проникают последние — под видом паломников, идущих на поклонение Далай-ламе.

Англичане в 1904 году вторглись в Лхасу — бежал Далай-лама, несметные сокровища были отправлены в Альбион, где традиционно собирались произведения искусства завоеванных стран. Тибету был навязан протекторат, и с тех пор посещение страны иностранцами затрудняли и сами тибетцы и англичане, бдительно охраняющие индо-тибетские границы.

Как всегда, тщательно готовятся Рерихи к дороге: запасены необходимые продукты, медикаменты, одежда. Экспедицию сопровождает врач. Юрий — лучший переводчик, говорит по-монгольски, как монгол.

На фотографиях 1927 года Рерихи стоят возле деревянного, типично иркутского или кяхтинского дома — бревенчатого, с резными наличниками. Николай Константинович в длинном полушубке шерстью внутрь. Юрий в тщательно пригнанной куртке, в удобной обуви, меховой шапке — истый путешественник, готовый к стоверстным переходам караванов. Елена Ивановна снимается в Урге в длинной, испытанной в походах меховой шубе, с муфтой в руках и — женственность неистребима — в модной шляпке, поля которой изогнуто обрамляют лицо.

В Улан-Удэ к их экспедиции прибавляются еще два члена. Елене Ивановне трудно было одной в караване, хотелось, чтобы хлопоты разделяла подруга и помощница. Хотели взять с собой девушку из России.

В Уймоне Агаша Атаманова хорошо прислуживала им. Но у нее был уже ребенок, причем без мужа — в Уймоне это большим грехом не считалось, лишь бы крестили детей по старой вере.

Уймонские жители были упрямы: предлагать Вахромею отпустить дочь и думать было нечего. В Урге познакомились с милой девушкой — Людмилой Михайловной Богдановой, уроженкой Кяхты. Она работала в Урге, думала, конечно, скоро вернуться на родину. Ее и уговорили Рерихи разделить их путь. С Людмилой жила сестренка Ираида, Ирочка — черненькая, тоненькая, быстрая, лет двенадцати. Ирочку тоже решили взять с собой.

Только 13 апреля 1927 года вышли Рерихи из Урги — Улан-Батора с десятками носильщиков и караванщиков. Вернее, не вышли, выехали — монгольское правительство предоставило им автомобили.

Ехали до монастыря Юм-Бейсэ, лежащего за крепкими стенами, больше похожего на китайские пагоды, на бурятские дацаны, чем на тибетский храм-крепость: углы крыш загнуты вверх, на них весело звенят колокольчики; позолоченный «ганджур» — «колесо жизни» сверкает над входом; белые субурганы сияют на солнце, как в Ладаке. Глухо стонут длинные трубы, гудят барабанчики, морские раковины в серебряной оправе, в которые дуют музыканты.

Дальше нет дорог для машин. Дальше тянется караван, верблюды мягко расплющивают ноги в дорожной пыли.

Как всегда, Николай Константинович собирает минералы, растения, образцы почв. Конечно, собирает предметы искусства. Конечно, очень интересуется старинными могильниками, местами стоянок первобытных людей, орудиями людей каменного века. Монголия являет ему свою древнюю культуру, свое место в истории человечества. Много фотографирует, снимает киноаппаратом. Утром и вечером рисует, пишет этюды — караванщик Ламжав носит за ним этюдник. Ламжав — бурят, прошедший огромный путь на запад, на фронт первой мировой войны. В болотах Польши рыл он окопы; ревматизм так скрутил его, что ни копать, ни стрелять он не мог, был отпущен в свою Бурятию. Оттуда ушел в Монголию, где жили знаменитые лекари. Подлечившись, пошел на юго-восток, с караваном художника. Караван останавливается возле юрт. Кланяются гостям молчаливые араты. Хозяин подает гостю хадак — платок счастья, напоминающий полотенце. Хозяйка подает в чаше кумыс, как хозяйки новгородских деревень подавали крынки с молоком. Гостей сажают на почетное место; Юрий рассказывает хозяевам новости на их языке, уточняет местные названия долин и гор.

Когда гости выходят из юрты, хозяйка выплескивает им вслед девять капель молока, на счастье.

Для этих капель у нее готова палочка с девятью углублениями — цацал. В юрте всему свое место, в юрте просторно и прохладно в жару.

Юрты точно такие, как описывал их Гильом Рубрук в XIII веке: «Они возводят свое жилище на круглом остове из прутьев и дранок, переплетенных и стянутых наверху в маленький круглый пучок, из которого возвышается нечто вроде трубы для дыма. Этот кузов они покрывают белым войлоком. Войлок часто красят мелом, белой глиной или истолченными в порошок костями для того, чтобы сделать его белее; иногда употребляют они и черный войлок. Вверху, возле трубы, войлок украшается разнообразными красивыми узорами, а вместо двери вешают кошму, вышитую разноцветными рисунками. Они вышивают изображения лозы, деревьев, птиц и зверей».

Николай Константинович зарисовывает орнаменты юрт, ковров, одежд. Он убежден в ближайшем родстве монголов с индейцами Нью-Мексико и Аризоны, видит полное сходство их лиц, одежды и, главное, «что-то несказуемое, основное, помимо всяких внешних теорий, связывает эти народы». Он сопоставляет фотографии индейцев, показывает их жителям — слышит убежденный ответ: «Это монголы». Подтверждает братство монгольской сказкой о двух братьях, которых разлучил подземный огненный змей, расколов землю. Теперь братья ждут огненной птицы, которая их соединит.

Вполне возможно, что в этой сказке отразились воспоминания о страшных землетрясениях, которыми богата страна. Трещины-сбросы, рассекшие землю на многие сотни километров, изучаются сейсмологами и геологами.

Здесь почти не встречаются торговые караваны. Путь от Юм-Бейсэ вел через ту «степь Губарь», которую все азиатские народы называли Гоби, что означает, собственно, безводная степь, пустыня.

Гоби — пустыня пустынь Центральной Азии:

«Даже в самом узком месте ее трудно пересечь в месяц. В течение этих тридцати дней дорога идет песчаными равнинами и обнаженными горами, и кроме этих песчаных холмов там не встретить ни зверя, ни птицы, ни дерева и не найти никакой еды… И если путешественники едут ночью по этой пустыне и кто-нибудь отстанет или отобьется от своих товарищей по какой-либо причине, то когда он захочет нагнать своих товарищей, он вдруг слышит, что его зовет по имени знакомый голос; предполагая, что его кличут спутники, он идет на голос и, сбившись с пути, неминуемо погибает. Это делают духи, говорящие голосами спутников, чтобы он заблудился и никогда не вернулся.

И так погибали многие. И еще бывает, что одинокий путник слышит топот коней большого каравана, удаляющегося с верной дороги, и следует за этим звуком, думая, что это его караван. А на рассвете увидит, что был обманут. Даже днем можно услышать эти голоса духов. Иногда они подобны звукам музыкальных инструментов, особенно барабанов. Рассказывают также, что иные видели в пустыне, как к ним приближался целый полк вооруженных людей, и, испуганные этим, они обращались в бегство и погибали, сбившись с дороги. Поэтому путешественники обычно стараются держаться вместе в пустыне» (Марко Поло).

Гоби в большей своей части не песчана — камениста, камни ее покрыты «загаром пустыни» — блестящим темным налетом. Безотрадна даль Гоби, но небо над ней раскинулось огромное, и холодными ночами звезды близки к земле. Может быть, поэтому именно в монгольских циклах картин Рериха эта очарованность дальним путем, мерная поступь караванов, странствования человека по миру и необходимость этих странствий выражены совершенно.

В этих картинах нет сияния гималайских снегов — дальние горы здесь голубые, ближние — зеленые, невысокие.

Огромна рыжая, голубая степь. В степи белеют юрты. Возле них горят костры, развеваются на шестах конские хвосты — бунчуки. Вот-вот начнутся половецкие пляски и выйдет хан Кончак в кожаной одежде.

В Улан-Баторе матери приводили в первые детские садики смуглых, круглолицых ребятишек, а прически матерей — огромные рога, полумесяцем окружающие голову.

В степи можно увидеть силуэт женщины, которая сидит в седле как влитая, а от головы к плечам спускаются полукружиями огромные рога. Можно назвать изображение этой женщины — «монголка». Можно приблизить к зрителю этот головной убор во всей его причудливости, как наверняка сделал бы Верещагин.

Рерих удалил фигуру, слил ее со степью, сделал силуэтом на фоне гор, и стала женщина одинокой в степи и вечной, как степь. Стала «Матерью Чингисхана».

То же с другими картинами. Караванщики не находят ни одной погрешности во вьюках верблюдов, выходящих в путь на картинах Рериха: это их фигуры, их войлочные сапоги, красные полоски на шапках. Но не приблизит художник своих караванщиков к зрителям, как не приближал заморских гостей; различимы узоры их халатов, но неразличимы лица; люди сообща трудятся, сообща, как строили город, идут бесконечным путем.

Высятся в степи и в пустыне каменные бабы, «обо» — груды камней, иногда с шестом на вершине — чернеют силуэтами на красных закатах, покрываются росой к утру. Гоби непохожа на Такла-Макан: там — барханы, тонкий песок, здесь — камень, галька, бесконечно меняющая оттенки.

Пересечена граница монгольская. Двадцать один день идет караван по Гоби до Аньси, с его крепостными стенами, резиденцией амбаня, базаром и пылью из Гоби.

И уже вклиниваются в монгольские названия тибетские, уже тибетские костюмы, напоминающие фрески Беноццо Гоццоли, радуют глаз — бирюза в косах, серебро на руках, красные шапочки женщин.

Однажды стояли на отдыхе у ручья — слышался глухой шум в горах, хлынул по руслу поток, грохочущий, заливший окрестности, смывавший животных, юрты, палатки. Степи, солончаки, какие-то огни вдали… Утром увидели синие горы, плавающие в голубом тумане, и отчетливые черные силуэты яков. К границе Тибета русские подошли с севера, из своей страны, как Пржевальский.



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава