home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




7

Караван шел на юг — в Тибет. Измученные животные чуяли близкий отдых. Люди мечтали о городе, о встрече с людьми. Художник писал горы, силуэты яков, неописуемую голубую дымку у подножия: «Нань-Шань — граница Тибета».

12 августа 1927 года Николай Константинович пишет в Петроград: «Последний привет перед Тибетом с последней почтовой станции. Теперь сообщаться будет труднее. Всего светлого. Н. Р…»

Сообщаться действительно трудно. Много позже Николай Константинович узнает, что в июле 1927 года умерла в Ленинграде Марья Васильевна, что ее похоронили на Смоленском кладбище…

Экспедиции встречаются трупы людей и лошадей — неспокойно на границе Тибета, идет война племени хоров с разбойничьим тибетским племенем голоков. «Ки-хо-хо!» — кричат ночью голоки. «Хой-хе!» — отвечают хоры.

На перевале Нейджи путешественников поджидает засада, но их много, они идут сплоченно, с оружием. Проходят перевал.

Перед ними — хребет, который европейцы называют Хребтом Марко Поло, а местные жители — Ангар-Дакчин. Перед ними — незлобивые тибетские медведи, стада яков, волки преследуют серн, горячие источники в горах.

Двадцатого сентября встретили небольшой тибетский пост.

Люди в овчинах взяли паспорта и разрешили идти дальше. Паспорта же были пересланы начальству.

Шестого октября экспедиции предложили остановиться в местечке Шенди, а затем перевели ее к реке Чунаркэн, где была ставка высокого лица, генерала тибетской армии по имени Капшипа-Хорчичаба.

Генерал был любезен и внимателен, как сыньцзянские амбани. Он встретил путешественников салютом из пушечки и строем солдат в грязных куртках без пуговиц. Приказал играть в честь Рериха особо торжественную вечернюю зорю и заверил, что путь на Лхасу будет беспрепятствен. Он попросил только еще приблизить лагерь к его ставке, ибо он хочет лично осмотреть вещи «великих людей».

Лагерь перенесли на унылое нагорье. Генерал улыбался, убеждал, что он останется с «великими людьми» до получения разрешения на дальнейшее путешествие. Но когда через неделю разрешение не было получено, генерал, улыбаясь, отбыл, оставив с путниками майора и пятерых солдат.

История Пржевальского повторялась в более жестоком варианте.

Пять месяцев стояла здесь экспедиция на реке Чунаркэн. На высоте пятнадцати тысяч футов. В летних палатках, потому что путники вовсе не рассчитывали на зимовку.

Октябрь. Ноябрь. Декабрь. Январь 1928 года. Февраль 1928 года. Всю зиму. На плато Чантанг, которое в морозном, продуваемом пронзительными ветрами Тибете славится своими морозами и ветрами.

Днем пригревало солнце, когда утихал ветер, становилось иногда даже тепло. Ирочка радовалась солнцу, выбегала на припек, ловила тепло. Но чаще дул ветер, стегал лицо снегом, продувал и засыпал палатки.

В караване были три курицы-несушки. Корм кончился. Их отдали в Нагчу тибетцу-майору.

Хлопоты майора с курами были невообразимы. Он должен был письменно свидетельствовать их здравие начальству — птиц нельзя было есть, нельзя было убивать. Переписка была обширна.

Коньяк замерзал в флягах. Жирели стервятники и дикие собаки — каждый день, каждую ночь падали животные. Перед смертью они подходили к палаткам и словно стучались к людям. Девяносто два коня и верблюда — из ста двух. Пять человек умерло в зиму — два монгола, бурят, тибетец и жена того майора, который сторожил путешественников.

Николай Константинович обращался к губернатору, который жил в крепости Нагчу, находившейся в трех днях пути от них. Писал письма американскому консулу в Калькутту, британскому резиденту в Гангток. Писал самому Далай-ламе, живому богу. Письма пропадали или возвращались. Когда просил передать телеграфное сообщение из Лхасы в Индию, получал ответ, что телеграфа в Лхасе нет. Просил разрешить экспедиции вернуться уже пройденным путем — был извещен о запрете двигаться куда бы то ни было.

Но каждое утро, каждый день писались этюды.

«На многих этюдах, привезенных Николаем Константиновичем из экспедиции, мы видим эту суровую природу тибетского нагорья. „Огни пустыни“ воскрешают перед зрителем картину тибетского стана ранним утром перед восходом. Среди костров темнеют так называемые ба-нак („черный шатер“) — палатки тибетских кочевников, сделанные из шерсти яка. На другом этюде мы видим летнюю палатку экспедиции, занесенную снегом и затерявшуюся среди снежного безмолвия нагорий» (Юрий Рерих).

Кончилась еда. У врача кончились лекарства.

За мешок топлива, аргала — сухого помета — приходилось платить китайскими монетами, индийскими рупиями. Доллары здесь не брали, как, впрочем, и тибетские деньги с печатью правительства. Погибли кинопленки, осталось несколько кадров. Так приняла путешественников страна «Живого Бога», столица буддизма, который Рерих почитал самой гуманной религией мира.

Истоки этой религии сливались с философией. У истоков ее лежал принцип равенства людей, отсутствие обрядности и поклонения идолам. Через несколько веков обрядность затмила все, и тысячи монахов сели на шею труженикам.

Лхаса отвергла художника. Ему не пришлось увидеть ни священное озеро, ни «живого Будду», ни Поталу. Только в марте получила экспедиция разрешение двинуться на юг. Не к Лхасе, а в обход ее, гиблыми, самим тибетцам неведомыми местами. Мимо озера Селлинг, через перевал Нагчу.

Отказались идти этим путем проводники. Отказался и Ламжав и еще два монгола из Улан-Батора: их запугали тибетские власти, им — буддистам — обещали гостеприимство Лхасы, деньги на дорогу: «А красный русский разве сможет вам чем-нибудь помочь, если его самого в Тибет не пускают?»

Этот рассказ старого караванщика записала в 1968 году в Улан-Баторе корреспондент «Литературной газеты» Екатерина Лопатина.

В Лхасе Ламжав и его товарищи действительно побывали, но попали там не в Поталу — в тюрьму, как участники «красной экспедиции». А сама экспедиция двинулась с проклятого места Чунаркэн в индийский путь.

«Путь по области Великих озер, лежащий к северу от Трансгималаев, пролегал по местности, не затронутой прежними русскими экспедициями в Тибет и еще малоизвестной в географической науке. Через горный пояс Трансгималаев, мощной горной системы, простирающейся к северу от реки Цангпо (Брахмапутра), экспедиция перешла в Южный Тибет, в бассейн Цангпо» (Юрий Рерих).

Март — апрель — май шли остатки каравана по Тибету и Непалу. Здесь перед путниками открылся истинный Тибет. Не обетованная страна веры и чистых духом, неиспорченных людей, ведущих первобытно простой и тем прекрасный образ жизни.

Но страна застывшая в подлинной власти тьмы, в невежестве, в жестоком унижении человека.

Были там богатейшие монастыри, были богатые люди, которые блюли знатность своих родов. Но в основном масса народная была нищей, грязной, ничего не знавшей, помимо тяжкого труда на господина, молитвы «Ом-мани-падме-хум» и надежды на будущее перевоплощение. Страна опутана догмами буддизма — вера сковывала силы, гасила порывы к борьбе. Покорно трудились, голодали, умирали. Ели сушеное просо — дзамбу, которую носили с собой в мешочке, размешивали в воде, пили плиточный чай, ходили в ватных халатах или овчинных шубах, накинутых так, что плечо оставалось голым. Когда мимо проходил вышестоящий, сгибались в поклоне, высовывали язык, поднимали кверху большие пальцы рук в знак безоружности и чистоты намерений. «Азиатское надругательство над личностью», о котором гневно писал Ленин, осуществлялось здесь в полной мере. Умирали во множестве дети, взрослые редко доживали до полусотни лет. Трупы здесь не сжигали, как у индусов, но отдавали стихиям — бросали в воду или, чаще, рассекали на части, и собаки и птицы собирались к этим останкам, из которых душа переходила в следующий цикл существования.

Художник беседовал с ламами о перевоплощениях и будущей жизни, о таинствах тибетской философии и медицины. Слушал, как преломлялись в рассказах тибетцев события русской революции:

«Жил человек Ненин, который не любил белого царя. Ненин взял пистолет и застрелил царя, а затем влез на высокое дерево и заявил всем, что обычаи будут красными и церкви должны быть закрыты. Но была женщина, сестра царя, знавшая красные и белые обычаи. Она взяла пистолет и застрелила Ненина…» При всем своеобразии и фантастичности изложения событий, основное — «обычаи будут красными» — дошло до центра Тибета, до мест, которые даже в Тибете почитались глушью. И толки о покушении Каплан на Ленина пришли по караванным тропам.

Записки Рериха о Тибете конкретны, в них много бытовых штрихов — как будто Мастеру изменила обычная отстраненность от повседневности.

Вместо гармонии истинно буддийской страны он увидел вопиющие контрасты истинно буддийской страны — с развитием «психической энергии» соседствовало полнейшее невежество, с религиозностью — стяжательство, с уважением к женщине — полиандрия, многомужество.

Рерих пишет о лицемерии лам, о том, как они обманывают и обсчитывают народ; о Лхасе народ говорит иронически.

Убийство запрещено, но нет запрета на мясо, даже для лам. Поэтому животное можно загнать на скалу и сбросить с нее — оно убилось, мясо можно есть — это приносит счастье.

Много кинжалов и перстней с отверстиями для яда — отравитель получает счастье отравленного. Крутя молитвенное колесо («Ом-мани-падме-хум!»), можно послать соседу отравленную еду.

Отрезали и сушили головы врагов — в старых жилищах было помещение для этих голов.

В Лхасе запрещены электричество, кино, машины, европейская одежда и обувь.

Художника поражает даже бедность северного Тибета памятниками старины сравнительно с их обилием в Ладаке. Интересны развалины, древности, но бедны новые сооружения — близость к Лхасе, к Далай-ламе ведет не к расцвету искусств, но к косности и трафарету. Лхаса осталась запретной для Рериха. Но он написал ее — в розово-желтых тонах, вздымающую над озером свои храмы, дворцы и школы. Написал вовсе не такой, какой была она в реальности, с грудами мусора, трупами собак на улицах, в то же время — с цветами у домов, с красотой Поталы, с цветущей долиной. Со скалой, где умело разделывают трупы и отдают их на съедение птицам. С той атмосферой веры, чуда, коммерческого расчета, отрешения от мира, мирских расчетов, корысти, деловитости священнослужителей, которая всегда возникает в религиозных центрах, будь то Мекка, Рим, Лурд, Иерусалим, Троице-Сергиевская лавра или Потала.

Впрочем, вероятно, и увидев реальность города и страдая от его нечистоты, художник изобразил бы такую же розовую Лхасу, буддийский Китеж, застывший над озером. Ведь из труднейшего многолетнего путешествия он привез сотни картин, прославляющих не преходящее, но вечное. Не грязь, не невежество, не произвол и бесправие, а вечный покой мира и вечное движение мира.

Постоянный принцип абсолютной правды деталей. Всмотримся в тибетца, стоящего в углу картины «Твердыня стен» — в остроконечной шапке, в старом халате с отвисшей пазухой (там всегда хранится огниво, чашка для еды), с узелком в руке, в узелке — ячмень-дзамба. Всмотримся в женщин из «Красных коней счастья», застывших у подножия ступ. Они точны, как тибетки картин Верещагина, — в желтых одеждах, меховых изукрашенных шапках, с остродонными корзинами за спиной. Но все они, как всегда у Рериха, отведены на второй план, притушены, все они воплощают общее настроение вечности, величия самой природы и человеческих творений. Они почти незаметны в гармонии природы и архитектуры, но они сотворили эту великую архитектуру, и не будь монаха, сидящего в пещере в позе Будды, или вереницы женщин, или странника, стоящего в углу картины, словно готовясь выйти из нее, не было бы самой картины.

Холсты и рисунки с изображением ступ Ладака, шепотов пустыни, юрт Монголии, твердынь Тибета упакованы в тюки. В тюках нет продуктов, нет товаров — только картины, археологические находки, украшения кочевников.

Усталый караван медленно движется на юг. Мимо бедных крестьянских домов, у дверей которых стоят женщины в полосатых передниках.

Мимо крепостей феодалов, мимо богатых монастырей. Навстречу, в Лхасу, скачут курьеры-всадники, навстречу бредут паломники, бормочут: «Ом-мани-падме-хум». За синими горами встает ледяная стена Великих Гималаев.

Гостеприимно встречает путников Гангток, столица Сиккима, снова гостеприимны сами джунгли Сиккима с их водопадами и синими бабочками. Экспедиция шла пять лет — через тридцать пять перевалов, через высочайшие горы и величайшие пустыни.

Розовая в лучах солнца вершина Канченджанги осеняет вернувшихся. 28 мая 1928 года — через пять лет — экспедиция вошла в Дарджилинг с севера.


предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава