home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




2

Гимназий в Петербурге было много — казенных и частных, дорогих и дешевых, славных на всю Россию и отъявленных на всю Россию, куда сдавали плохих учеников, как в солдаты.

Частные гимназии считались лучшими, чем казенные.

Гимназия фон Мая была одной из лучших частных гимназий.

Учиться «у Мая» значило иметь по-настоящему хороших учителей и сверстников из солидных семейств. Константин Федорович выбрал для своих наследников первоклассное учебное заведение, обучение в котором, конечно, стоило недешево. Старший сын в 1883 году прекрасно выдержал вступительные экзамены, сам директор Карл Иванович Май, погладив мальчика по светлым волосам, сказал: «Да ведь это — будущий профессор!» Для будущего профессора начались ранние вставанья, завтраки при керосиновой лампе, походы в гимназию с ранцем за спиной, в башлыке, повязанном крест-накрест. Походы, правда, недальние: всего в четырнадцатую линию того же Васильевского острова.

Из гардеробной гимназисты — «майские жуки», как все их звали, — поднимаются в классы; наверху, на лестничной площадке, их непременно встречает Карл Иванович, здороваясь за руку с каждым учеником. Первоклассники по-домашнему говорят: «gut morgen, onkel Karl»; во время урока Карл Иванович посылает их к своей супруге Агнессе Альбертовне («tante Agnes»), когда кончается табак в его неизменной табакерке. «Мы не знали, что такое начальство, и потому не знали лицемерия. Ни учителя, ни сам Карл Иванович никогда не носили формы. Только при появлении окружного инспектора доставался откуда-то допотопный, пропахший камфарой фрак и Карл Иванович превращался в директора», — умиленно живописал впоследствии Дмитрий Владимирович Философов, старший сверстник Рериха по гимназии.

«Идиллический остров», созданный фон Маем на острове Васильевском, и впрямь резко отличается от казенщины большинства гимназий, где вовсю действует указ министра просвещения о неукоснительном воспитании молодого поколения в духе преданности православию и самодержавию. Указ соблюдается тем более строго, что устои самодержавия потрясены. Восьмидесятые годы начинаются метко брошенной бомбой на набережной Екатерининского канала, во время проезда царя-освободителя. Убийцы восходят на эшафот, и Желябов, кажется, кричит: «Слушай, несчастный народ!» — а народ безмолвствует, только взгляды провожают идущих к виселице. Вступает на престол «царь-миротворец» — огромный, похожий на урядника Александр Третий. Клянется охранять российскую империю и клятву свою выполняет. Тяжел сон огромной страны. Закрываются «Отечественные записки» Щедрина — величайший сатирик Россин угасает в своей петербургской квартире на Литейном. Благоденствует, наживает миллионы Суворин — его газета «Новое время» расхватывается обывателями, находящими в ней объявления о распродаже, сообщения о внешней политике России, разъяснения, что во внутренних бедах виноваты главным образом свободомыслящие студенты. Растут вокруг Петербурга дачи, украшенные стеклянными шарами на столбиках и огромными фаянсовыми мопсами. Мечется чеховский герой на императорской сцене: «Вы, милый друг, кончили курс только в прошлом году, еще молоды и бодры, а мне тридцать пять. Я имею право советовать. Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках, а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше. Голубчик, не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены… Запритесь себе в свою раковину и делайте свое маленькое, богом данное дело».

Так живут многие — исправно получая жалованье, покупая женам модные шляпы, почитывая сообщения о покушениях на губернаторов и о политических процессах. Нашего «майского жука» это все пока не касается. Он может повторить слова своего младшего современника, живущего в ближнем «ректорском доме» № 9 по Университетской набережной: «У моего героя не было событий в жизни. Он жил с родными тихой жизнью в победоносцевском периоде… Золотое детство, елка, дворянское баловство, няня, Пушкин (опять и опять!), потом — гимназия — сначала утра при лампе, потом великопостные сумерки с трескающимся льдом и ветром» (Александр Блок).

Гул вскрывающейся реки, треск ледохода одинаково слышен в доме 9 и в доме 25, где учит уроки «майский жук».

Учит языки живые и мертвые: Демосфена приходится переводить с древнегреческого не на русский, а на немецкий, потому что преподавание у Мая ведется преимущественно на этом языке. День здесь начинается молитвой православной и лютеранской, дружно уживаются два вероисповедания, два вероучителя — пастор Юргенс и импозантный дьякон ближней церкви Академии художеств Постников. Карл Иванович нюхает табак и сморкается в огромный платок — желтым горохом по красному полю; в день рождения директора Агнесса Альбертовна поит гимназистов шоколадам. «Сперва любить, потом учить» — девиз Мая и его учебного заведения.

Гимназист Рерих пишет по-немецки поздравительные стихи родителям, учит «Лесного царя» — не переложение Жуковского, но подлинник Гёте. Приносит домой еженедельный табель: «из алгебры — четыре, из немецкого — четыре, из закона божьего — пять» (сначала была тройка, вероятно, в доме слишком налегали на изучение Нового завета).

Мальчик с удовольствием занимается языками, на уроках географии тщательно чертит карты, белит ледники, желтит великую пустыню Гоби, лепит из пластилина рельефные Гималаи.

Когда на рождественских праздниках устраивается пышное «географическое шествие» (в честь Карла Ивановича, преподававшего географию) — за герольдами, несущими знамена с силуэтами майских жуков, следуют изображаемые гимназистами моря, реки, города и государства, — гимназист Рерих Николай перевоплощается в великую русскую реку Волгу, гимназист Бенуа Александр — в великую китайскую реку Хуанхэ.

Конечно, к нему благоволит учитель рисования — и в классе Рерих занимается изрядно, и для традиционного гимназического «гоголевского вечера» делает эскизы декораций, программы с портретом любимого писателя. Гоголь действительно — автор любимых книг, причем не «Ревизора», не «Шинели», не роскошного летнего дня Сорочинской ярмарки, но «Вия», но «Страшной мести» — ночных сказаний о духах земли, о прозрачных хороводах утопленниц, о зловещем огромном Всаднике, вставшем над горами: «За Киевом показалось неслыханное чудо. Все паны и гетьманы собрались дивиться сему чуду: вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдали засинел Лиман, за Лиманом разливалось Черное море. Бывалые люди узнали и Крым, горою подымавшийся из моря, и болотный Сиваш. По левую руку видна была земля Галичская.

— А то что такое? — допрашивал собравшийся народ старых людей, указывая на далеко мерещившиеся на небе и больше похожие на облака серые и белые верхи.

— То Карпатские горы! — говорили старые люди. — Меж ними есть такие, с которых век не сходит снег, а тучи пристают и ночуют там.

Тут показалось новое диво: облака слетели с самой высокой горы, и на вершине ее показался во всей рыцарской сбруге человек на коне, с закрытыми очами, и так виден, как бы стоял вблизи».

«Именно не реализм Гоголя, но его высокая духовность и тонкая потусторонность особенно увлекали», — напишет Рерих через много лет. Пока же, на радость учителю рисования, старательно иллюстрирует «Вечера на хуторе».

Больше всего увлечен гимназист историей. Он добросовестно учит хронологию и перечень королевских династий по учебникам. Но прошлое оживает не в учебниках, одобренных министерством просвещения, но в строках о князе, навстречу которому выходит из темного леса старик, покорный Перуну. Кудесник — в домотканой рубахе, Олег — в тяжелой броне. Деревянный идол — Перун, белый череп коня, курган, на котором пируют воины. Воскресает прошлое в древнем слове о походе путивльского князя: скрывается за холмом родная земля, лисицы брешут на красные щиты, темнится, меркнет солнце и женщина рано плачет на городской стене.

Свое ощущение истории гимназист пытается выразить в литературных опытах: тщательно переписывает он в тетрадку стихотворения — «Ушкуйник», «Ронсевальское сражение», явно навеянные историческими балладами Алексея Константиновича Толстого. Старательно готовит сочинения о древнем Новгороде и княгине Ольге. Юный петербуржец, еще не бывавший в Москве, уверенно отдает предпочтение «оригинальной» древней столице перед «заграничной», новой. Учитель выводит за это сочинение четверку и синим карандашом ставит вопросительный знак —? — перед фразой: «Не правда ли, теперь Москва имеет вид, если только можно сделать такое сравнение, бабушки, у которой чепец свернулся на сторону, а Петербург подтянулся, вытянулся, словно солдат на часах».

Прошлое Земли увлекает ученика гимназии фон Мая. Огромные пространства Земли, пространства дальних стран, где города соединяют не железные дороги, но караванные тропы. Как все российские гимназисты восьмидесятых годов, читает Николай журналы «Живописное обозрение», «Вокруг света», «Природа и люди», где соседствуют описания «первого случая смертной казни посредством электричества», фантастический роман о похождениях космонавтов, запросто перелетающих с Луны на Меркурий, и бесконечные очерки об аборигенах Австралии и Америки, о битвах между крокодилами и тиграми, которые якобы наблюдали собственные корреспонденты «Вокруг света» в Индии.

Индия — излюбленная страна, откуда идут вести в журналы для юношества о сокровищах, скрытых в джунглях, о неведомых племенах, приносящих человеческие жертвы, о статуях Будды, которые с бесстрастной улыбкой смотрят на людскую суету, о самых высоких в мире горах. У родителей в гостях бывает не только химик Менделеев и правовед Кавелин; востоковед Голстунский рассказывает историю народов Азии, ученый-монголист Позднеев — о том, как уходят караваны из русского города Кяхты в голубые горы Центральной Азии, как интересна культура кочевых племен, сказания народных певцов о хане Гэсаре — провидце будущего, защитнике своего народа. Вероятно, не обходится без разговоров о трудах еще совсем молодого, но уже широко известного философа и поэта Владимира Сергеевича Соловьева, который противопоставляет изменчивую Европу недвижному Востоку.

Все дети слышат эти рассказы, но Володя привержен сельскому хозяйству, Лиля — домашнему хозяйству; слышат все, помнит только старший. Он прилежен, послушен, получает свои пятерки и четверки в классах; Константин Федорович уверен, что сын будет его преемником в юридических делах, а может быть, исполнит предсказание Карла Ивановича — неплохо быть профессором юридического факультета в ближнем Императорском университете. Сам же «будущий профессор», аккуратно раскрашивающий карту, мечтает увидеть истоки великих рек и снежные вершины, отмеченные на этой карте.

Гораздо меньше, чем другие «майские жуки», принадлежит он Петербургу, его серой осенней мороси, белым ночам, нисходящим на проспекты. Все вакации проводит гимназист в «Изваре»: до Гатчины сорок пять верст, да от Гатчины до Волосова тридцать шесть, а там — Селифан, бричка, зеленый летний лес, белый зимник рождества, пасхальная распутица.

Уже не по парку на маленьких лошадках вроде пони катается Коленька — он становится прекрасным наездником, легким на ногу пешеходом, который может пройти многие версты, уверенно ориентируясь по солнцу и звездам. Семья этому не препятствует: штольцевское, крепкое, деловое начало свойственно Рерихам; детей растят не Обломовыми, их хорошо учат и воспитывают, но не ахают: «Ушибешься!», «Голову напечет!» — когда мальчик объезжает лошадь Ласточку или попросту пилит дрова. Константин Федорович заставляет сыновей наблюдать за работой, за ремонтом. Сам он входит в тонкости сельского хозяйства, берет с крестьян за потравы, негодующе рассказывает, как мужик запустил лошадь в господский клевер, выпросил затем, кланяясь и причитая, эту лошадь (уплатив штраф в три рубля) и тут же отправился на ней воровски косить господскую траву.

На эти темы Рерих-сын пишет юмористический рассказ-этюд «Избавление» — о мытарствах некоего Павла Степаныча Уральцева, тихого книжника, которому то ли дядюшка, то ли тетушка завещали поместье «Изжарово».

Новый владелец мается с имением несказанно: клевера у него киснут, староста — плут, управляющий, остзейский немец, ворует вовсю, самому приходится читать не любимые книги, но руководство по разведению свиней.

Вероятно, здесь отразились реальные изварские хлопоты с землей, которая всегда требует единства с нею, подлинно хозяйского глаза. А Рерихи все-таки — приезжие, «городские помещики», у которых нет толстовского, некрасовского ощущения кровной связи с этими бедными деревнями и населяющими их Василиями.

Правда, Николай старательно записал местное предание под названием «Быльем поросло».

Не такое уж дальнее прошлое встает здесь в реальности, проклятой Некрасовым и Салтыковым-Щедриным. Характер барыни Софьи Ивановны Райской: на прогулках ее сопровождает камердинер с пучками свежих розог, которые часто идут в дело — встречный то не так кланяется, то просто не нравится барыне. Барыня эта славилась свадьбами своих дворовых, которые устраивала сама, согласно шапочному разбору. Созвав парней, бывших у нее на замечании и отведавших розог, Софья Ивановна отбирала у них шапки, причем шапки получше клались направо, поплоше — налево. Сгоняли девок, заставляли их разбирать шапки. Девки невидные должны были брать шапки правые, а видные, красивые — левые. Таким образом, хорошим парням доставались замухрышки, а никудышным — красавицы, на которых давно заглядывались владельцы хороших шапок. После разбора головных уборов справлялись свадьбы; если пары пытались противиться — на голову девушке лился топленый горячий воск, парню смолили усы и бороду.

По наговору любимицы-горничной (тоже характер, подобный Улите из «Леса») барыня решила женить богомольного повара, который дал обет безбрачия. Повар валялся в ногах, умолял, плакал, просил сжалиться — не помогло… А утром, когда безжалостная барыня вышла на обычную прогулку в сад, он всадил ей в живот заряд резаных гвоздей.

Повар, свершив свой суд, запел «Ныне отпущаеши» и сам сдался властям, а барыня, еще успев приказать, чтобы приехавшего на следствие доктора накормили снятой простоквашей, скончалась с проклятием на устах, без исповеди. Наследники и креста над ней не поставили, а кругом-то на кладбище стояли кресты каменные, самый большой из них, по преданию, приказал водрузить Петр Великий после битвы со шведами.

Историю жестокой барыни юноша записывает подробно, строит детальный жанровый очерк, заставляющий вспомнить картины Перова или Неврева.

Но среди многих записей молодого Рериха такой этюд — исключение. Вероятно, сюжет привлек тем, что относился уже к старине, не к быту, но к былью, — свары современных помещиков и их драматические отношения с вольными крестьянами не привлекают внимания начинающего литератора. В деревнях он бывает нечасто, его притягивают не сельские улицы, не крестьянские труды, но круговорот самой природы, неторопливые и неодолимые смены времен года, единство земли и неба, рек и лесов. Он исхаживает ближние и дальние окрестности «Извары» — под высоким небом, по которому чередой плывут облака, и в их очертаниях видятся всадники, драконы, ангелы, простирающие крылья над спокойной землей.

Синяя речка Изварка вьется в темных лесах, в зеленых полях, повсюду словно прорастают, поднимаются из земли валуны — серо-коричневые, бурые, округло-гладкие и обросшие мхами. Окрай России, близкий уже рыцарским замкам, ратушам и крепостным стенам балтийских городов, старине эстляндской, курляндской и дальней — скандинавской: «Вдруг стало видно далеко во все концы света».

«Майский жук» растет в прекрасном круговороте времен года, воспринимая мир как нечто единое, огромное, древнее, что вращается вокруг центра — «Извары».

Дальше прогулки, долгие походы не только склоняют к мечтаниям, но развивают вполне реальную наблюдательность; осенью Рерих появляется в гимназии с гербариями, с коллекцией минералов, составленной, когда рабочие на шоссе дробили камень.

Тщательно выписывает он в отдельную тетрадь «разделение птиц Санкт-Петербургской губернии на подклассы, разряды, отряды, семьи». Собирает коллекцию птичьих перьев. Получив в апреле 1892 года свидетельство — «От Лесного Департамента ученику VII класса Санкт-Петербургской гимназии К. Мая, Николаю Рериху, на основании статьи 10 закона 3 февраля 1892 г. на право собирания яиц птиц с научной целью во всякое время года в течение 1892 г. в казенных лесных дачах Санкт-Петербургской губернии», — юноша составляет еще одну хрупкую, переложенную ватой коллекцию.

Основываясь на своих наблюдениях, он сочиняет негодующую отповедь автору книжки «Наши благодетели — сарыч и ворона», доказывая, что вороны приносят вред, а не пользу. Эта «отрицательная рецензия» гимназиста (под названием — «Любопытная книжка») печатается в 1891 году в журнале «Русский охотник». Автор книжки называет птицу: «Сарыч, он же канюк, копчик, скопа». Гимназист с полным знанием предмета поправляет автора: против каждого нового определения Рерих ставит свое «sic!» — точь-в-точь как гимназический учитель — и вопрошает: «Что это такое значит — я не мог догадаться; ведь это все равно, что сказать: легавая, она же гончая, борзая. Так как все три животные — собаки, все три — охотничьи, но между тем эти собаки ничего общего между собою не имеют. Так же и здесь, конечно, что канюк, копчик и скопа — все птицы, и все притом хищные, но канюк принадлежит к роду сарычей, копчик — к соколам, а скопа — к скопам»… В журналах «Русский охотник», «Природа и охота» печатаются и другие заметки об охоте (например, о необыкновенной живучести подстреленного зайца), солидно подписанные «Н. К. Рерих».

Юный Рерих пишет этюды об охоте, очерки о лесном озере с вязким дном, которое называется Глухим, и о другом озере, что не замерзает зимой, — говорят, что в нем бьют горячие ключи, хотя, вероятнее всего, это лишь сильные ключи. Мальчик знает лес и поле, луга и небо в любое время года, в любой час суток, в предрассветной весенней тишине, в дремотном зимнем безмолвии, в осенних шелестах листопада и летнем разнотравье.

В 1892 году Рерих сочиняет «Зимние картины». Он хочет ввести читателя в зимний лес и сам пристально вглядывается в его оттенки; написал — «синевато-серое небо», зачеркнул, написал — «лиловато-серое». Восходит солнце, розовая заря поднимается над деревьями — это каждый видит, но юноша замечает оттенки, которые увидит не каждый: «Деревья ярко-белые на свету и такие синеватые в тенях мягко выделяются на фоне неба… Дорога серой чертой вьется, извивается по белой равнине. Снежная пыль летит из-под копыт. Бойко бегут мохнатые лошаденки… Господи! Как хорошо в такую минуту!»

А рассказ «Лесник Михайло», напротив, имеет подзаголовок «Из летних записей»:

«— Михайло, когда же мы пойдем на тетеревов? — спрашивал я каждый день нашего лесника.

— А вот подождите, я думаю, сегодня будет время; я кстати выводочек приискал…

Пока настанет время идти, я познакомлю читателя с этою охотою…»

Как напоминает этот зачин и подробное повествование знакомые всякому с детства «Записки ружейного охотника» и просто «Записки охотника»: «Поедемте-ка в Льгов, — сказал мне однажды уже известный читателям Ермолай, — мы там уток настреляем вдоволь…»

Последователь Аксакова и Тургенева подробно знакомит читателей с охотой на вальдшнепов, на уток, на медведей и рысь, которая однажды преследовала Михайлу до опушки. Передавая обостренность зрения и слуха охотника, напряженность его ожидания, описывает изварский барчук глухариный ток, «лучение» рыбы ночью, при свете факелов, хорканье вальдшнепов, странное гуденье выпи. «Вечером на уток», «Тяга», «Над озером» называет он свои «этюды», всегда датируя их, — важно, что это произошло в мае восемьдесят девятого или в феврале девяносто второго года.

Рерих ближе именно Аксакову, его очеркам-пейзажам, а не тургеневским сценам, в которых непременны крестьянские дети, егеря, лесники с их приметами обитателей жиздринского или болховского уезда, с их заботами, не отпускающими и в лесной чащобе. С явной симпатией относится он к Михайле, но и тот никогда не выходит на первый план, существует в рассказе лишь как собрат — наблюдатель тайной лесной жизни, но не как человек своей, отдельной судьбы.

Литературные этюды юноши — этюды-пейзажи, но не картины человеческой жизни, ее непреложной реальности, где гармонии природы противостоит дисгармония современного людского общества. Рерих видит, вернее, хочет видеть в жизни только гармонию. Только тишину, извечную радость покоя и пробуждения природы. Это ощущение гармонии, связи всего сущего, бывшего и будущего, приводит еще к одному увлечению, которое сливается с любовью к истории.

Девять лет было Коленьке Рериху, когда в «Изваре» побывал известный археолог Ивановский и показал ему древние могильники в окрестностях. Исследовал эти могильники Ивановский уже с девятилетним помощником.

Слова «археология», «раскопки», «экспедиция» привлекают многих. Тем более, что так увлекательны истории открытия древней Трои одержимым Шлиманом или росписей пещеры Альтамиры. Археолог напряженно смотрит в землю, его дочка поднимает глаза к своду: «Папа, смотри, а на потолке картинки…»

Но сенсационные открытия в археологии так же редки, как в любой другой науке. Обычные результаты раскопок — не груды золота, не мраморные статуи, но закопченные камни, угольки, осколки глиняной посуды, похожие на обломки печенья. Многие мальчики, рвавшиеся в археологические экспедиции, проработав в них сезон, уходят навсегда к другим профессиям, сохранив недобрую память о тяжкой усталости землекопной работы и не меньшей усталости, которая возникает при кропотливых осторожных действиях скальпелем и кисточкой.

Барчук усадьбы «Извара» пошел с археологом, пошел по его следам, отыскивая курганы и простые захоронения в полях, в лесу, проросшие корнями деревьев. Он просит и получает от Археологического общества разрешение самостоятельно исследовать два памятника «на казенной даче земли Изварской»: «сопку» на речке Хмелевке и курган «плитная горка» на берегу ручья, сложенный из мелкого плитняка с частыми отпечатками раковин. Исследователь плитной горки воспринимает археологию истинно как сочетание двух прекрасных понятий: «архайос» — древний и «логос» — знание. Знание древности. «Ничто и никаким способом не приблизит так к ощущению древнего мира, как собственноручная раскопка и прикасание, именно первое непосредственное касание к предмету большой древности» — это ощущение возникает в детстве, когда после долгих часов работы покажется в коричневых и серых слоях черный слой земли, означающий золу погребального костра или сами останки человека — желтые кости, возле которых соплеменники бережно положили бронзовые ножи, серпы и расставили глиняные сосуды, чтобы было чем подкрепиться ушедшему в край вечной охоты.

Жители окрестных селений боязливо относятся к могилам. Изварские крестьяне рассказывают, что «на сопке» у речки Хмелевки нашли кусок дерева, докопались было до каменной плиты, но тут в раскоп хлынула вода, пришлось все бросить. Шепотом рассказывают о заговоренных кладах, об огоньках, что теплятся ночью на курганах, о золоте, проблескивающем на дне озера. Но в кладах, найденных мальчиком Рерихом, нет золота — есть шиферные пряслица, глиняные детские игрушки, бусины, обломки стеклянных браслетов, височные кольца первобытных щеголих и черепки, черепки. Они собираются в коллекции.

Домашние не препятствуют, знают — если Николай увлекся чем-нибудь, он не охладеет к этому увлечению, не бросит его на полдороге, сумеет совместить гимназическую программу, охоту, чтение, археологию. Дома спокойны, когда Николай в полотняной куртке, в удобной обуви надолго исчезает из гостиной с «малыми голландцами» и загадочной снежной вершиной. Ищет курганы. Ищет «жальники» — могилы, обложенные камнями. Ищет остатки древних жилищ на высоких берегах при слиянии речек. Читает об открытиях свайных поселений в Швейцарии, о том, как увидел Остин Генри Лэйярд лица крылатых быков, охранявших дворцы Ассирии. Русские же ученые неутомимо исследуют керченские погребения, землю киевскую, землю новгородскую. Капитальная «Археология России» Уварова, книги Спицына, Путятина о работе археологов и их больших открытиях, наверное, лежат у Рериха-младшего на столе, рядом с учебниками. Во всяком случае, маститый профессор Спицын охотно дает ему советы в любимом «многотрудном деле». Он сам — не кабинетный ученый, но истый археолог поля, он знает, как важны удобные лопаты, хороший грохот — большое решето для просеивания земли.

Гимназист Рерих — достойный ученик Спицына. Он сочетает увлеченность со скрупулезной точностью, любит определять расстояния, местоположение, подробно описывать находки. Во всех дорогах его сопровождает бумага с грифом: «Министерство императорского двора». Пониже более мелким шрифтом обозначено: «Императорская археологическая комиссия», затем идеальным, безликим писарским почерком проставлена дата, «исходящий» номер и удостоверено, что, г-ну Н. Рериху дается разрешение на раскопки в Петергофском, или Царскосельском, или Старорусском уезде, с тем, чтобы оный Рерих впоследствии доставил в Общество дневник или отчет о раскопках.

Гимназист, потом студент будет составлять отчеты, аккуратно разграфлять записную книжку на три части: слева проставляет точное название места, его положение, в центре описывает объект: «Царскосельский уезд. Сосновская волость. Деревня Черная. Между деревнями Серная и Сосницы, при впадении лесного ручья в реку Изварку, расположено на холме высотою до пяти сажен городище треугольной формы: две стороны длиною 35 сажен пользуются водною защитой, третья укреплена валом, на котором раскопкою обнаружены следы сгоревшего деревянного сооружения на площади городища, теперь густо поросшей березняком. Найдены очаги, сложенные из булыжников, теперь содержащие много золы. Въезд на городище в средней части, со стороны защитного вала».

Кончатся годы гимназические, кончатся годы студенческие, но член Русского археологического общества все так же будет искать могильники и городища, благоговейно склоняться над серой землей, в которой сохранился след костра и осколки кувшинов. «Ощущение древнего мира» или совсем не приходит к человеку, или приходит на всю жизнь. Так, как пришло оно на всю жизнь к Николаю Рериху.



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава