home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

Художник жил в отелях всего мира, в виллах, в караван-сараях, на постоялых дворах, в войлочных юртах, в избах староверов, в глинобитных, каменных, бамбуковых хижинах, в палатках — дом там, где раскинута стоянка, где можно поставить мольберт, где можно писать при свете походной лампы.

Но нужно место постоянной работы, возврата из экспедиций. Где удобно размещены картины, книги, коллекции. Где просторна мастерская и видны из нее горы, где тишина пахнет травами и хвоей.

Рерихи не хотят жить ни в Европе, ни в Новом Свете. Хотят поселиться в стране, которую ощущают своей, которую прошли с юга на север, с запада на восток, с которой сроднились, как с царскосельским уездом и с валдайскими холмами.

Сроднились со страной — сроднили страны.

С декабря 1928 года в Кулу говорят об их доме: «Там живут русские».

Двухэтажный каменный дом стоит над рекой Биас. Биас впадает в Сатледж, Сатледж входит в пятиречье, образующее Инд, великую реку западной Индии. Кулу — долина в Пенджабе, близ которой проходили Рерихи в начале своего центральноазиатского путешествия: через Кулу, через перевал Рохтанг лежит путь в Ладак. Берегом кипящего Биаса, узкой дорогой под нависшими скалами.

Кулу — издавна славная, издавна почитаемая горная долина. Здесь легендарный Риши Виаса записывал «Махабхарату» на пальмовых листьях. Здесь богатыри Риши Капила и Гуга Чохан свершали подвиги во имя уничтожения зла. Здесь под горами будто бы проложены подземные ходы, и живет в них будто бы подземный народ — своя Чудь.

Встают над долиной горы, на склонах которых зацветают весной розовые деревья. Здесь нет удушающей жары; высота долины над уровнем моря — около двух тысяч метров, к селу Нагар спускается язык ледника. Здесь растут кедры, серебристые ели, голубые сосны, клены, ольха, даже береза, как на Алтае. Крепкие грибы-рыжики стоят под соснами, альпийские луга зацветают белыми рододендронами, а ниже Нагара изобильны яблоневые, персиковые сады, виноградники, поля пшеницы. Синеет небо над горами, цвет которых бесконечно меняется: вот протянулись фиолетовые тени, сгустились в синие и рассеялись, превратились в золото, разлитое по склонам.

Живут здесь главным образом люди племени пахари, умеющие нести тяжелый труд лесозаготовок и добычи соли. Одеваются совсем не так, как в Центральной Индии. Мужчины ходят в узких грубошерстных штанах, в куртке, напоминающей сюртук, в шапке с белым дном и яркими отворотами, в плетеных сандалиях или низких сапогах. Женщины — в шароварах, в остроконечном металлическом головном уборе, в который девушки кладут заклинание — приворот жениха. Традиционный орнамент украшает их браслеты, кольца, броши-«фибулы». Индусы и мусульмане живут здесь сотни лет бок о бок, разделяя труды и праздники: все объединяются осенью в праздновании «Дашахра», когда славят хранителя своей благословенной долины, бога Рагхунатджи.

Русские из дома над Биасом говорят с пенджабцами на их языке. Внимательны к ним, не высокомерны. Помогают людям в беде, посещают праздники, записывают песни и легенды.

В доме удобно размещены картины, книги, коллекции. Из мастерской видны горы, тишина пахнет травами и хвоей. Дом увит зеленью, опоясан балконами. Внизу — мастерская, большая столовая, где на стенах развешаны тибетские картины. Вверху — жилые комнаты, у каждого по своему вкусу.

В доме не играют в поло, не коротают вечера за картами и вином. Живут маленькой дружной общиной, просто и размеренно. Встают с восходом солнца. Работают над картинами Николай Константинович и Святослав, подолгу живущий в Кулу. Работает Елена Ивановна над собранием восточных легенд и притч. Лицо ее молодо, тонко, пышные волосы поседели.

Святослав написал ее: можно сказать — в богатом платье с меховым воротником и манжетами, хочется сказать — в пышных одеждах, отороченных мехом, потому что образ этого портрета торжественно-праздничен. Перстень, браслеты на тонких руках, старинный ларец, книга в старинном переплете, роза на столе, перед нею. Светская дама, одетая с тем вкусом, который называется безукоризненным.

Женщина, прошедшая тысячи километров караванным путем, верхом, как Александра Потанина, как Мария Федченко, как Черская. Знающая ветры Монголии и снега Тибета. Умевшая войти в юрту, к кочевницам — слушать их сказки и колыбельные песни. Умеющая войти в дома женщин народа пахари. Умеющая быть хозяйкой дома над Биасом. Мать двух сыновей; мать для Девики Рани, жены Святослава, красавицы-киноактрисы; друг для Людмилы и Ирочки: «девочки» — зовут их в доме.

Девочки привычно и весело занимаются хозяйством. Ирочка бойко стучит на машинке с русским шрифтом, перепечатывая рукописи Николая Константиновича и Елены Ивановны.

Возле дома огромный сад, возле дома возделан превосходный огород — там хорошо родится картофель, капуста, морковь, какие-то особенные помидоры. Семена иногда доставляются из Америки и дают обильные всходы.

Хлеб едят из муки свежего помола, пьют чистейшую воду из горной реки или кипяток — кипяченую, мертвую, отстоявшуюся воду здесь не любят.

Керосин привозят из Нагара, заправляют лампы, на которые вечером слетаются насекомые (Елена Ивановна не выносит запаха керосина, у нее всегда горят свечи — рядом со свежими букетами цветов); электричества здесь, конечно, нет и в помине. (Девика Рани — одна из звезд индийского кино, но в доме над Биасом не видят фильмов с ее участием — в Кулу нет кино.)

Работа идет не только дома, но в кабинетах и лабораториях рядом расположенного Института гималайских исследований. Его основал Николай Константинович в 1928 году. Для обработки множества разнообразных коллекций, гербариев, собранных во время пятилетней экспедиции. И для того, чтобы продолжить исследования в области истории Азии, искусства Азии, лингвистики Азии, в области биологии, медицины, ботаники.

Институт занимает другое двухэтажное длинное здание, построенное в 1931 году. Здесь трудятся бок о бок индийцы и русские. Директор института и руководитель его этнолого-лингвистического отдела — Юрий Николаевич. Отделом народного искусства и народной фармакопеи заведует Святослав Николаевич.

Название института — «Урусвати». В его ежегоднике, который также называется «Урусвати», публикуются статьи сотрудников, информация о работе института. Институт обменивается своими собраниями с научными учреждениями, ботаническими садами Америки и Европы. Особенно охотно посылаются образцы семян и растений в Советский Союз, в ВИР — Всесоюзный институт растениеводства, которым руководит Николай Иванович Вавилов.

Николай Константинович дружески, заинтересованно переписывается с Вавиловым, сообщает интересующие того сведения о растительности Гималаев, ждет его приезда. Великий ученый, неутомимый путешественник собирает образцы растений в Афганистане и Корее, в Южной Америке и Абиссинии. Индия, особенно ее северные, гималайские районы, для него — одно из интереснейших мест на земле. Но побывать в Гималаях, в доме над Биасом, Вавилову так и не довелось.

Все полнятся исторические, археологические, художественные коллекции института. Сама долина Кулу — поднебесный, естественный музей с множеством святилищ в честь великих богов и маленьких местных богов, со статуями, с древними изображениями на камнях, сделанными бог весть кем и бог весть когда.

Постепенно и здание института и самый дом Рерихов окружается статуями, каменными плитами с изображением богов и животных; под окнами мастерской Николая Константиновича застыл, словно превратился в камень, всадник-богатырь Гуга Чохан. На картине Рериха каменный всадник величествен, как Илья Муромец; он вырос из этой земли, сроднился, слился с нею, с розовыми цветущими деревьями, с синими горами и снеговой вершиной, вставшей вдали.

В действительности статуя невелика, примерно с тех игрушечных коней, которых дарят пятилетним детям. Она стоит на аккуратном кирпичном пьедестале — сторожит тишину, встречает Николая Константиновича, когда тот выходит из мастерской.

Гуга Чохан — в начале путей, ведущих из дома Рериха, потому что Рерих ведь не может жить без путей. Пешие прогулки ведут по ближним дорогам — до большого серого приметного камня, по тропинкам над кипящим Биасом, по горным склонам.

Почтительно кланяются встречные — местные жители, паломники, торговцы, идущие в Ладак. Молва о седобородом русском идет далеко за пределы Кулу. Его зовут — Учитель-Гуру-Гурудев.

Его считают мудрецом, даже пророком, знающим многое, сокрытое от простых людей. Рассказывают, что Гуру заговорен от пуль. Рассказывают, что над его домом ночью встает сияние. Что он силой взгляда может исцелять людей и оживлять увядшие растения.

Взгляд его действительно сосредоточен и зорок (вернее, дальнозорок; может быть, это свойство зрения отразилось в картинах, где всегда ясна даль и нет передних планов); седая борода спадает на грудь, лицо торжественно-спокойно. Черная шапочка на голове, черная просторная шерстяная накидка — как рыцарский плащ времен крестовых походов.

Учителя — Гуру часто сопровождают сыновья. Оба похожи на отца — истые «рерихиды», как назвал их кто-то. Святослав высок, черты его лица правильно-тонки. Юрий Николаевич — одного роста, может быть, и пониже Николая Константиновича. Кровь дальних татарских предков явственно проступает в разрезе глаз, в выпуклостях скул. Впрочем, в лице отца тоже все резче обозначается нечто восточное, азиатское: лицо словно превращается в лик, особенно когда сидит он над рукописями о Шамбале и Будде, сидит за мольбертом, на котором — очередной холст с видом Гималаев или с белой новгородской церковью.

У серого камня пути не кончаются. Исхожены, изъезжены верхом вся долина Кулу, северо-западные Гималаи. От Равалпинди, почти на границе с Афганистаном, до Нондишери на крайнем юго-востоке Индии, где обследуются древнейшие, еще добуддийские погребения, лежат индийские пути Рериха в 30-е годы.

О странствиях повествует художник в гостиных и лекционных залах Старого Света.

Литератор Любимов встретился с ним сразу после возвращения из многолетнего центральноазиатского путешествия:

«Находясь в Париже перед отъездом в Америку после четырех лет, проведенных в Азии, Н. К. Рерих рассказывал мне с волнением:

— Мы видали там местности неисследованные, людей, с которыми не говорили еще белые, имели счастье узнать предания и верования, о которых еще никто, быть может, не слышал в Европе… В Трансгималаях, в местности Даринг, что значит — длинный камень, живет обособленный, не знающий почти европейцев народ. Неожиданное и таинственное видение России: женщины носят кокошники, унизанные бусами, раковинами, жемчугами… Никто еще не исследовал, откуда пришло это племя, кто эти люди. Мы хотели снять женщин в кокошнике, но они пугались, бежали прочь, падали в ужасе на землю.

Лицо Рериха казалось матовым при свете электричества; он говорил, и слегка шевелилась его белая бородка. Плотный, подвижный, русский каждым словом своим, мыслями, улыбкой, но в глазах его, живых и смеющихся, чуть раскосых, в широких скулах проглядывал след азиатской крови» (Лев Любимов).

В 1929, в 1934 годах художник посещает и Новый Свет. Привычный уже нью-йоркский порт, цепь небоскребов — серых утесов с плоскими вершинами. Среди них белый утес — здание, где находится Музей Рериха. Шумят газеты по поводу прибытия знаменитого художника и путешественника. Мэр Нью-Йорка Джемс Уокер так встречает прибывшего:

«Приветствовать профессора Рериха опять в Америке является для города Нью-Йорка большой честью. Вы, всегда имевшие целью международный мир, действительно должны были вернуться в город, который является как бы символом объединения всех народов. Вы принадлежите этому городу, как вестник объединения человечества… Вы всегда стремились установить братство и взаимопонимание среди народов всего мира…»

Город, так встречающий, так почитающий художника, прежде всего — город дела и дельцов. Дельцов газетных, делающих рекламу и деньги на всем, в том числе — на имени Рериха. Дельцов, делающих деньги на картинах, на помещениях для выставок, на процессе «Рерих — Хорш».

Рерих обеспечил своими картинами деньги Хорша, вложенные им в создание Музея Рериха. И пока художник пропадал без вести в дебрях Центральной Азии, писал Майтрейю, искал Блистающую Шамбалу, трезвый американец захватил акции, и законы Соединенных Штатов оказались на его стороне. Многие картины из собственности художника перешли в собственность Хорша.

Рерих собирал свои картины в музее. Хорш продавал его картины, назначал цены, рядился, сходился или не сходился в цене с покупателями — вел себя как истый делец. После этого художник не заказывал билеты на пароход, идущий из Старого Света в Новый Свет. Не смотрел на встающие вдали небоскребы — серые утесы с плоскими вершинами. Не давал интервью нью-йоркским репортерам, не входил в свой музей. После 1934 года он не был больше в Америке. Теперь Гуга Чохан видит возвращение Рериха лишь с восточных путей.

В 1934–1935 годах он организует вместе с Юрием Николаевичем новую большую научную экспедицию. Морской путь через Филиппины и Японию ведет в Китай.

Прекрасны дворцы и музеи Пекина. Но уводит путь дальше — в Северный Китай, во Внутреннюю Монголию, в Маньчжурию. Великая Стена взмахивает на горы, спускается в долины. Кажется — вот-вот зажгутся на ее башнях огни, возвещающие о победе над племенами кочевников. Но пусты башни, не перекликаются караульные на Стене — рядом с ней идет железная дорога, соединяющая Пекин с Ордосом, где так богаты археологические находки, с Харбином, где так много русских эмигрантов.

Сюда хлынули сибирские белогвардейцы, золотопромышленники Забайкалья, иркутские чиновники, владивостокские морские офицеры.

Беженцы из Крыма, врангелевские войска плыли на перегруженных пароходах к стамбульской бухте Золотой Рог, там нищенствовали, грузили тюки в порту, открывали рестораны с блинами и цыганскими хорами. Беженцы из Сибири покидали на перегруженных пароходах владивостокскую бухту Золотой Рог, плыли в Японию, в Китай, там нищенствовали, грузили тюки в порту, открывали рестораны с блинами и цыганскими хорами.

Харбин — столица русской эмиграции на Востоке. Здесь пьют чай из самоваров, служат в русских издательствах, фирмах, плачут на концертах Шаляпина и Вертинского.

Азиатская провинция, тоска, ненавистный Рериху «отпечаток эмигрантщины» здесь еще сильней, чем в Европе.

Рериха, конечно, приглашают на собрания разных землячеств, у него просят деньги (иногда — фантастические суммы) на организацию обществ борьбы с Советским Союзом, на издания, на благотворительность. Когда художник отказывает, бесцеремонно и разнообразно (вернее, однообразно) обвиняют его то в стяжательстве, то в скупости, то в гордыне, то в самовозвеличении, то в симпатиях к Советскому Союзу: «В Харбине русские фашисты (какие отбросы!) с угрозами вымогали деньги» — очерк об этих встречах, о нападках, о тайных предложениях и угрозах Рерих озаглавил «Призраки».

Призраками были дельцы и авантюристы, бывшие генералы, духовенство — напуганное еретическими взглядами Рериха и его предпочтением буддийской философии, оно усиленно распускало слухи о переходе Рериха (и всей его семьи) в «буддийскую веру».

Этому верили — перешел ведь в католичество, поселился в Риме, достиг высоких степеней многомудрый Вячеслав Иванов. Тем более верили, что Елена Ивановна издавала книги с изложением буддийской философии и буддийских легенд, что образ Будды так силен в творчестве Николая Константиновича, что он позировал Святославу в старинном костюме с широкими рукавами, скрестив руки на груди, — Махатма, Гуру, изрекающий:

«Самые прекрасные розы Востока и Запада одинаково благоухают…»

«Именно делите мир не по северу и по югу, не по западу и востоку, но всюду различайте старый мир от нового…»

«Во имя красоты знания, во имя культуры стерлась стена между Западом и Востоком…»

Николай Константинович и Юрий Николаевич любят старинные одежды, войлочную обувь — собирают их, фотографируются в них, укрепляя тем слухи о «переходе в буддизм».

Эти экзотические фотографии запоминаются больше, чем те фотографии, на которых путешественники в обыкновенных ушанках, в высоких сапогах, в плотных куртках отдыхают на горном привале, склоняются над камнями, над растениями — собирают образцы для Института гималайских исследований.

Гербарии, сбор полезных растений, лекарственных растений, излечивающих раны и опухоли, прогоняющих бессонницу. Недаром Рерих в Петербурге так интересовался рассказами о лечении «тибетского врача» Бадмаева: теперь он везет горные травы и степные травы в свой институт, пересылает их в Париж и Мичиган: пусть объединятся исследователи в стремлении избавить человечество от болезней. Самому художнику полезнее всего многокилометровые походы, воздух степи и гор, запах трав и костра, ночлеги под огромными звездами. Китайские пути снова приводят в Биасу, к двухэтажному дому над кипящей рекой.



предыдущая глава | Николай Рерих | cледующая глава